
Полная версия:
Попутный груз
— Как тебя зовут?
— Савелий. Можно Савельичем.
Савельич. Дядька Петруши Гринёва из «Капитанской дочки». Тот, что трясся над барским тулупом и всю дорогу причитал, что дитя простудится. Книгу Патриарх дал мне в одиннадцать лет, сам, и потом долго расспрашивал, кто там прав: отец, отправивший сына служить в глушь, или сын.
— Сам выбирал имя?
— Имя было в конфигурации при активации.
Проекция Патриарха в эту секунду смотрела на портреты.
— Ну всё, Ваня, — сказал Демид, — осталось найти Пугачёва и подарить ему тулуп. Савельич проследит, чтобы заячий.
Портреты молчали. Дед в свитере ушёл к младшим, не дождавшись конца.
Сборы заняли час, а потом ещё час, потому что Савельич разобрал всё уложенное и уложил заново. Термобельё — наверх, «на борту первые сутки холодно, пока не прогреются контуры». Три пары носков переехали в кучу «оставить», шесть других — в сумку. Кроссовки с жёсткой пяткой он одобрил, жилет на двенадцать килограммов — нет.
— Связки, Иван Ерофеевич. В девятнадцать лет все думают, что у них нет связок.
— Ты мне кто? Нянька?
— Сопровождающий андроид.
— Ты ему докладываешь?
Пауза. Медленное моргание.
— При наличии связи я выполняю протоколы отчётности.
— То есть да.
— То есть при наличии связи.
— А без связи?
— Без связи, — сказал Савельич и положил жилет обратно в сумку, на самое дно, — я слежу, чтобы вы надели свитер.
Выяснилось ещё кое-что. Весит он сто пятьдесят восемь килограммов, и по трапу просит идти впереди него, а не сзади: «Если поскользнусь, лучше, чтобы вас не было внизу». Заряжаться ему нужно четыре часа каждые семьдесят. Бегать он может, но недолго: перегреваются приводы. Плавать не может совсем. Всё это было выдано ровным голосом, как прогноз погоды, и стало чуть легче. У машины есть свои слабости и их теперь видно.
В половине второго в дверь заколотили.
Марк стоял на пороге в парадном кителе выпускника, со значком на груди и сбитым дыханием. Он бежал через весь Тобольск: флаер вызывать было нельзя, флаеры логистики учитывают маршруты. Тёмные волосы прилипли ко лбу, а лицо оставалось спокойным, как у человека, который всё взвесил и пришёл к выводу.
Марка Римского звали Цезарем с шестого класса. Прозвище прилипло из-за отчества: Аврельевич, Марк, — тут любой школьник вспомнит римских императоров. В Империи, где император один и шутить о нём не принято, прозвище звучало слегка крамольно. Учитель истории однажды вежливо попросил не называть Марка так при инспекторе. После этого его иначе и не звали.
— Меня распределили, — сказал он вместо приветствия. — Отдел претензионной работы по таре. Сектор возвратной упаковки. Отец зачитывал список сам. Я досидел до слова «упаковки», встал и вышел. Он остановился на середине следующей фамилии. Это было красиво, Вань, жалко, ты не видел.
— Ты с ума сошёл.
— Нет. Я посчитал. — Марк прошёл в комнату, кивнул Савельичу, как старому знакомому, сел на край стола. — Ты получил долю?
— Корабль. «Ермак», курьерский тендер. И триста восемьдесят тысяч.
— Я тебе нужен.
— Зачем?
— Затем, что ты накладную от декларации не отличишь.
— Отличу.
— Давай.
— Накладная — это… на груз. — Пауза затянулась. — И декларация на груз.
— Блестяще, — сказал Марк. — Накладная — договор между тобой и отправителем. Декларация — между тобой и государством. Перепутаешь первую, потеряешь деньги. Перепутаешь вторую — свободу. Где бумаги?
Папку он прочитал за двадцать минут. Целиком, все сорок страниц, водя пальцем по строчкам и иногда хмыкая. На двадцать шестой хмыкнул особенно выразительно. Потом закрыл папку и посмотрел так, как смотрят на ребёнка, нашедшего на улице бумажник и уже купившего на всё найденое мороженое.
— Страховка судна, экипажа и груза в аккредитованной компании. Посмотри тариф, он в приложении. Тридцать одна тысяча в месяц, это с учётом возраста корабля. Лицензия на перевозки — разово около двадцати. Заверенные отчёты, по две сотни за каждый, пятьдесят два раза в год. Плюс жалованье экипажу, которого у тебя нет. Плюс топливо. Плюс портовые сборы. Твоих трёхсот восьмидесяти хватит месяцев на семь, если никуда не летать. Если летать — на три.
— Значит, надо возить грузы.
— Значит, нужен карго. — Марк постучал себя пальцем по значку на груди. — Римские возят грузы ТОБОЛа шестьсот лет. Я с девяти лет сплю под начитку таможенного кодекса. Отец в детстве читал мне его вслух, когда я не мог уснуть, и я засыпал, через две минуты.
Браслет на его запястье дрогнул. Марк глянул на экран и повернул браслет к нам:
«Марк. Вернись в зал. Это не обсуждается. А. Р.»
Он перевернул браслет экраном вниз.
— Обсуждается. Просто не с ним.
На секунду лицо у него перестало быть спокойным, и стало видно, чего ему стоил этот проход через зал на глазах у отца. Потом всё снова разгладилось.
— Нас обоих давят, — сказал Марк, — только тебя — сорока страницами, а меня — тарой. Это, если хочешь, единственная разница между наследником и младшей ветвью.
— Марк Аврельевич, — произнёс от окна Савельич, — вы не обедали.
Марк посмотрел на него, потом на меня.
— Он всегда такой?
— С десяти утра.
Вечером пошли к Стасу.
Бар стоял на нижней набережной, в старом складе, где когда-то держали рыбу. Пахло там до сих пор немного рыбой, а ещё озоном от старых обогревателей и вином. Савельич войти отказался.
— Внутри я буду мешать. Подожду здесь.
Он встал под фонарём у входа, неподвижный, в своём сером пальто. Через пять минут его уже фотографировали двое подростков, а через десять один из них решился и потрогал андроида за рукав. Савельич посоветовал ему застегнуть куртку.
Стас сидел в углу, у окна на реку, один, с бутылкой красного и двумя бокалами. Второй, видимо, был заказан на всякий случай: Стас никогда не знал, кто к нему подсядет, и любил быть готовым к любому варианту.
— О, — сказал он. — Арестанты. Мне уже рассказали. Сорок страниц, да? Демид всем показывает двадцать шестую.
— Показывает?
— Сфотографировал. У него хорошая камера. — Стас налил во второй бокал и подвинул Марку. Мне подвинул меню с безалкогольным. — Цезарь, ты-то здесь каким боком?
— Сбежал с распределения.
— С тары? — Стас присвистнул. — Уважаю. В тару я бы тоже не пошёл. Хотя меня и не звали, меня никуда не звали, я слишком красивый для любого отдела.
Морс оказался клюквенным, кислым, хорошим. Марк пил медленно, по глотку, и, кажется, только из вежливости. Он и вправду почти не пил, но не из принципа, а потому, что не находил смысла. Это нас и сближало, и разделяло одновременно.
Рассказ занял минут двадцать: совет, папка, Пётр, отец со звуком на две фразы, Савельич с носками. Стас хохотал на гигиене и на гидравлике трюма. На аналитическом отделе ТОБОЛ-Портала перестал смеяться.
— Он предложил тебе осколки.
— В клетке.
— Он всем предлагает что-нибудь в клетке, Вань. Просто обычно клетка красивее того, что внутри. А тебе — наоборот. Это даже честно.
Марк через полчаса поднялся, оставив половину бокала.
— К отцу, — сказал он. — Это надо сделать в лицо, иначе завтра будет хуже. Утром позвоню.
— Он тебя запрёт, — сказал Стас.
— Не запрёт. Он будет говорить о чести ветви сорок минут, потом ещё двадцать о матери, потом скажет, что я ему больше не сын, а утром пришлёт новые носки. Я его знаю.
— Удачи, Цезарь, — сказал Стас и отсалютовал бокалом. — Идущие на тару приветствуют тебя.
Марк ушёл. За окном в чёрной воде Иртыша дрожала Сестра, высокая и белая. Малая уже села.
Стас долго молчал, что с ним бывало редко. Потом долил себе, посмотрел вино на просвет, как будто там было что-то видно.
— Правильно, — сказал он. — Вали.
Слово упало так просто, что сначала не дошло. Целый день все — Пётр, тётки, Демид, Марк, даже Савельич — говорили о том, как и с какими условиями. Только он сказал «правильно».
— Ты серьёзно?
— Вали, Вань. Пока дают. Пока не передумали. — Стас усмехнулся, но не до конца. — Мне в девятнадцать тоже давали. Корабль, между прочим, получше твоего, с новой гидравликой трюма. И бумаг было всего тридцать страниц, я тогда был менее ценным. Я подумал и остался.
— Почему?
— Тут вино лучше. — Он пожал плечами и отпил. — Шутка. Не знаю почему. Испугался, наверное. Там надо всё самому. А тут… — он обвёл рукой бар, реку, весь город за спиной, — тут всё уже сделано до тебя. Очень удобно, Вань. Очень. Поэтому вали.
Он достал из кармана серебристый футляр, щёлкнул крышкой, вынул розовую капсулу. Глянул поверх неё, приподняв бровь.
— Я помню, — сказал он. — Святой Иоанн. Это мне.
И проглотил, запив вином.
Хотелось сказать что-нибудь. Что-нибудь про футляр, про утро на ковре, про то, что у него зрачки сейчас снова разъедутся во всю радужку. Не нашлось ни одного слова, которое не прозвучало бы голосом Патриарха. «В целях сохранения жизни и здоровья». Промолчал.
— Пиши мне, — сказал Стас. — Только не по рабочему. Рабочий дед читает по должности. Пиши по семейному.
— Он и семейный читает.
— Не-а. Семейный — это личное. Личное он по протоколу не трогает. — Стас улыбнулся своей неотразимой улыбкой. — Он очень любит протокол, Вань. Запомни, пригодится.
Домой пошёл пешком, в начале двенадцатого. Стас остался — «ещё на одну, за твой "Ермак", он заслужил» — и, когда я оглянулся с середины набережной, сидел у окна и поднимал бокал в сторону реки. Кому — неясно.
Савельич отделился от фонаря, как тень, и пошёл следом, шагах в трёх. Шаги у него были тяжёлые, мерные, слышные даже сквозь плеск воды. Подростки разошлись, но один успел пожать ему руку на прощание.
— Двадцать три часа восемнадцать минут, Иван Ерофеевич, — сказал он у ворот.
— Знаю.
— Я не напоминаю. Я сообщаю.
— А разница?
— Напоминают те, кто хочет, чтобы вы легли спать, — сказал Савельич. — А сообщают те, кто считает, что вы сами разберётесь.
Он открыл калитку и пропустил меня вперёд.
Нянька или шпион — тогда казалось, что разницу удастся выяснить за первый же месяц. Достаточно отлететь подальше, туда, где нет связи, и посмотреть, кто останется. Это выглядело простой задачей, вроде накладной и декларации.
Лёг в полночь. Потолок пожелал спокойной ночи. Поблагодарил. Уснул на этот раз сразу, будто провалился, и всю ночь снилось одно и то же: страницы, страницы, страницы, и на каждой внизу у правого края моя подпись, всё кривее и кривее.
Глава 3. Ермак
Марк приехал в шесть утра с пакетом носков. — Прислал, — сказал он и протянул пакет мне, будто улику. — В пять сорок, с курьером. Шерсть, шесть пар, и записка: «Носи тёплые». Вчера сорок минут о чести ветви и двадцать о матери, как я и говорил. Потом «ты мне больше не сын». Потом носки. — Значит, отпустил? — Значит, не запер. — Марк забрал пакет обратно. — У Римских это одно и то же. Савельич заглянул в пакет и одобрительно кивнул. Кажется, впервые за сутки кто-то в этом доме поступил, по его мнению, разумно. Челнок ТОБОЛ-Транс уходил на орбиту с космодрома под Тобольском в семь двадцать. Регистрация заняла сорок минут, и тридцать из них ушло на Савельича. По регламенту андроид сопровождения не пассажир, а оборудование, поэтому его взвесили на грузовых весах, оформили по тарифу за килограмм и выдали квитанцию: сто пятьдесят восемь килограммов, класс «техника бытовая, хрупкая». Савельич прочитал квитанцию, сложил её вчетверо и убрал во внутренний карман пальто. — Хрупкая, — повторил Марк. — Это он про тебя или про пальто? — Про приводы коленей, Марк Аврельевич. Они действительно хрупкие. При старте давило на три с половиной g, ровно, без рывков. Тело к перегрузкам было привычное, спасибо центрифуге в лётной секции и сорока двум прыжкам. Марк зажмурился и всю дорогу шёпотом пересчитывал какие-то цифры. Как потом выяснилось, стоимость портовых сборов на верфи по часам стоянки. Отвлекало его это лучше любой таблетки. Орбитальная верфь ТОБОЛ-Транс висела над терминалом, огромная, как перевёрнутый город. Кольца доков, фермы кранов, сварочные огни. Сухие доки уходили в темноту рядами, и в большинстве стояли корабли: новые, белые, без единой царапины, с аккуратными шевронами ТОБОЛ на бортах. Эти шеренги мелькали в окне челнока минут десять. Потом новые кончились. Док четырнадцать стоял на самом краю, там, где у кольца уже не было обшивки и голые фермы светились инеем. «Ермак» оказался тёмно-серым, почти чёрным в тени дока. Семьдесят метров от носа до сопел, и выглядели они старше, чем выглядит любой семидесятиметровый предмет в двадцать первом веке, в тридцатом или в каком угодно. Обшивка была в мелких оспинах от микрометеоритов, как лицо после болезни. На левом борту виднелись три прямоугольные заплатки другого оттенка. Ниже, у кромки трюмных створок, тянулся длинный подпалённый след, словно корабль когда-то прислонился к костру. Буквы названия по носу были кириллические, старого шрифта. Литера «М» была перекрашена, и перекрашена чуть ярче остальных, отчего название слегка подмигивало. Сорок один год службы. Курьерские рейсы по секторам ТОБОЛ, грузы, почта, срочные запчасти, иногда люди. Два капремонта. Списан с баланса четыре месяца назад «в связи с моральным износом и нерентабельностью ремонта». Эти слова стояли на странице два из сорока, и на странице два их удалось прочитать. Почему-то сразу понравился. Именно таким: с подмигивающим «М», с заплатками, с подпалиной. Новые белые корабли вдоль кольца были похожи на Петра. Этот — нет. — Красавец, — сказал Марк тоном, каким говорят «ну и ну». — Красавец, — сказал я без всякого тона. Инженер приёмки, немолодая женщина с планшетом и с такой усталостью на лице, какая бывает только у людей, сдавших за жизнь тысячу кораблей, провела нас через шлюз. Шлюз был стандартный, двухкамерный, внутренняя дверь заедала на последних десяти сантиметрах и доходила с усилием, рывком. — Привод двери, — сказала инженер, не дожидаясь вопроса. — В акте есть. Пункт семнадцать. Осмотр занял шесть часов. Потраченного времени было не жалко. Рубка — на носу, тесная, три кресла: пилот, штурман, оператор систем. Подлокотники вытерты до белой основы. На панели пилота кто-то когда-то нацарапал крошечную рыбку, и её не стали зашлифовывать ни при одном ремонте. Маршевый двигатель — сертификат действителен. Гипердвигатель — сертификат на имперские и корпоративные порталы, срок до следующего освидетельствования четырнадцать месяцев. Реактор термоядерный, ресурс до капремонта два года и три месяца «при штатной нагрузке». Что такое штатная нагрузка для человека, который ещё не знает своих маршрутов, мы тогда не спросили. Жизнеобеспечение — отдельная палуба под рубкой, гудящая, тёплая, пахнущая озоном и мокрым металлом. Регенератор воздуха, два контура, второй резервный. Водный контур замкнутый, с запасом сорок кубов. Паспортная автономность — тридцать суток на семнадцать человек. Инженер показала цифру на экране и тут же, не меняя голоса, показала другую: — Реальная с вашим регенератором — суток двадцать пять. Второй контур на шестидесяти процентах. — А если что-то сломается? — Тогда меньше. Савельич стоял позади, слушал и молчал. Только иногда клал ладонь на переборку, будто прислушиваясь, и стоял так секунду-две. Кают-компания с камбузом: длинный стол на восемь мест, привинченные стулья, автоповар на четыре конфорки, из которых работали три. Медотсек — капсула старой модели, крышка с трещиной в углу, затёртой герметиком, последняя поверка полтора года назад. Каюты экипажа — семь, индивидуальные, по три с половиной квадратных метра: койка, шкаф, откидной столик. Пассажирский модуль — пять двухместных кают, снятых с какого-то пассажирского лайнера вместе с цветочными занавесками, которые здесь смотрелись так же уместно, как бантик на гусенице вездехода. Тренажёрный отсек оказался ровно таким, каким его хотелось видеть. Четыре на пять метров, низкий потолок, беговая дорожка, на которой не регулировался наклон, встроенный в потолок турник, стойка с гирями. Гирь было три: шестнадцать, двадцать четыре и тридцать два. На турнике, там, где ложатся ладони, металл был отполирован до зеркала. Кто-то до меня приходил сюда долгими годами, каждый день. Подтянулся десять раз, медленно, в полную амплитуду. Турник не скрипнул. — Ваня, — позвал из коридора Марк. — Иди сюда, тут трюм. Тебе понравится, много места, которое стоит денег. Трюм занимал почти треть корабля. Высота шесть метров, такелажные узлы в полу и стенах, грузовые створки по левому борту. Полезная нагрузка — триста сорок тонн. В дальнем углу стоял на растяжках шестиколёсный вездеход, тоже серый, тоже с оспинами, и смотрел на нас с таким выражением, будто его забыли здесь лет десять назад и он давно смирился. «Проверь гидравлику трюма». Отец за всё заседание совета сказал одну фразу. Пропустить её было бы неуважением. Инженер подняла бровь, но спорить не стала: открыла щит, вывела давление в контурах. Створки, подъёмная платформа, кран-балка — всё в норме. Гидравлику меняли при последнем ремонте, два года назад. Шланги новые, маркировка свежая. — Хорошая гидравлика, — сказал я с облегчением, будто сдал экзамен. Марк в это время сидел на корточках у такелажного узла и дёргал храповой замок. Замок поддавался туго, с хрустом. — А это когда меняли? Инженер сверилась с планшетом. — Крепёж штатный. С постройки. — Сорок один год? — Держит. Сертифицирован. — Она пожала плечами. — Перебирать, конечно, можно. Это деньги. Марк записал что-то у себя. Перегнувшись через его плечо, удалось разглядеть: «Крепёж трюма — переборка — 14 тыс. — потом». Слово «потом» он подчеркнул. Тогда показалось, что подчеркнул как важное. Позже выяснилось, что так он подчёркивал всё, на что не хватало денег. Бот стоял в ангаре под днищем, в носовой части. Штатный посадочный бот на восемь мест, с короткими дельта-крыльями и толстым брюхом, обложенным керамической плиткой теплозащиты. Плитки шли рядами, потемневшие, некоторые новее соседних. Он мог зайти в атмосферу, сесть на грунт, на воду, на лёд, взлететь и вернуться на орбиту. Так сказано в паспорте, судя по копоти на крыльях, паспорт не врал. Кресло пилота пахло старой кожей, маслом и чем-то ещё — человеком, наверное. На приборной панели была приклеена выцветшая фотография какого-то побережья с пальмами. Снимать её не захотелось. — Он может сесть куда угодно, — сказал я Марку, не вставая из кресла. — Куда угодно с атмосферой, — поправила инженер. — Он для этого и сделан. Тогда эта поправка показалась лишней. Какая разница, если он может сесть куда угодно с атмосферой, а планеты без атмосферы нам ни к чему. Бот казался самым надёжным предметом на корабле. Фотографию с пальмами позже пришлось бы снимать с обломков. Её там не нашли. Пилот нужен был в любом случае. Студенческий допуск по навигации разрешал водить корабль по системе под присмотром инструктора и не разрешал ни одного гиперпрыжка с коммерческим грузом. Марк сел в кают-компании, открыл реестр списанного личного состава ТОБОЛ-Обороны и через сорок минут повернул экран. — Вот. Лаптева Тамара Игоревна, пятьдесят четыре года. Тридцать один год выслуги. Пилот-оператор фрегатов, потом тендеров, потом опять фрегатов. Шесть наград, перечислять не буду, у меня столько слов нет. Списана семь лет назад, статья сто двенадцать, пункт «в». Нанесение удара вышестоящему офицеру. — Кому? — Адмиралу. Фамилия в реестре закрыта. Живёт здесь, на жилом кольце, сектор Д. Берёт разовые перегоны, если дают. Дают редко. — Почему? — Статья сто двенадцать, пункт «в», — терпеливо повторил Марк. — Её никто не возьмёт в штат. Кроме нас. Мы никого другого не можем себе позволить. Это называется совпадение интересов. Сектор Д оказался самым дешёвым жильём на кольце: коридоры без отделки, трубы под потолком, двери кают через каждые три метра. На двери четыреста двенадцатой кто-то отвёрткой процарапал «НЕ СТУЧАТЬ». Постучал. Дверь открылась сразу, будто за ней стояли. Невысокая, широкая в плечах женщина, седая, коротко стриженная. Серый армейский свитер, руки в карманах. Лицо обветренное — это на орбите-то, где нет ветра. Во рту она держала пластиковую палочку для размешивания кофе и перекатывала её из угла в угол. Глаза у неё были светлые и очень спокойные. — Ну? — Тамара Игоревна, мне нужен пилот. Иван Тобольский, у меня курьерский тендер… На фамилии палочка перестала двигаться. — Тобольский, — повторила она. — Тобольский-младший. С папкой. После этого она сказала несколько слов. Привести их здесь нельзя по соображениям приличия, а пересказать — по соображениям точности: в пересказе пропадает архитектура. Сначала был указан адрес, куда следует отправиться. Потом подробный маршрут. Потом то, что делать по прибытии, и с кем. Всё это заняло секунд двенадцать и прозвучало без единого повышения голоса. Дверь закрылась. Марк стоял рядом, приоткрыв рот. — Это было красиво, — сказал он наконец. — Почти как мой выход с распределения. Постучал ещё раз. Дверь открылась. — Глухой? — Корабль сорок первого года постройки. Регенератор второго контура на шестидесяти процентах. Медкапсула с трещиной. Плачу сколько смогу, а смогу немного. Никакой папки на борту не будет, папка у меня, и в рубку она не пойдёт. Палочка снова поехала из угла в угол. — Какой тендер? — ТТ-417. «Ермак». Она смотрела на меня очень долго. Так долго, что за спиной Марк переступил с ноги на ногу. — Четыреста семнадцатый, — сказала она. — С подпалиной на левом борту? — Да. — Это я его прислонила. Двадцать два года назад, на Кедровом, под огнём. — Она вынула палочку изо рта, посмотрела на неё и сунула обратно. — Он тогда ещё был новый. Ладно. Покажи. В рубке она села в кресло пилота, не спросив разрешения. Положила ладони на подлокотники, на белые вытертые места, и они легли туда точно, как в слепок. Нашла пальцем рыбку на панели и усмехнулась. — Жива, — сказала она. — Не зашлифовали, сволочи. Потом выключила усмешку и повернулась к нам вместе с креслом. — Условия. В рубке моё слово последнее. Не первое, наследник, последнее. Хочешь спорить — спорь, но когда я говорю «держись», ты держишься и не спрашиваешь за что. Второе. Тамарой Игоревной меня называли в военном трибунале. На борту я Лапа. Третье. — Она вынула палочку и ткнула ею в мою сторону. — Курить на борту нельзя. Никому. Ни в шлюзе, ни в трюме, ни в гальюне с вытяжкой. Я бросила десять лет назад, и если хоть раз унюхаю — выкину курильщика за борт, а потом его сигареты, и в этом порядке. — На борту никто не курит. — И не пьёт, наверное. — И не пьёт. — Святые, значит. — Она скривилась. — Терпеть не могу святых. С ними всегда что-нибудь случается. Это было почти дословно то, что сказал Стас на ковре. Святой Иоанн Искерский. Стало смешно и почему-то не по себе. Об адмирале спросил, когда она уже уходила за вещами. Не удержался. — За что вы его? Лапа обернулась в дверях рубки. — Не «за что», — сказала она. — Один раз. В морду. Он заслужил. Следующий вопрос? Следующего не было. Механика нашли так, как на Искере, оказывается, находят механиков. Бригадир доковой смены, лысый, с полустёртой татуировкой ТОБОЛ-Обороны на шее, выслушал Марка, почесал затылок и сказал волшебные слова: — Есть человечек. Человечек пришёл через два часа. Худой, вертлявый, тридцати с небольшим, в комбинезоне, который когда-то был оранжевым. На поясе у него висел карабин, а на карабине — пять мотков синей изоленты, разной ширины, как ключи от разных дверей. Пальцы в старых ожогах, взгляд быстрый, скользящий, ни на чём не задерживающийся дольше секунды — и при этом всё замечающий. — Шпаковский, Георгий. Можно Шпак. Можно Жора, но лучше Шпак, Жор в доках много, а Шпак один. — Он пожал руку, Марку, Савельичу и, кажется, хотел пожать Лапе, но передумал. — Где пациент? По кораблю он ходил три часа. Лазил в такие места, о существовании которых мы не догадывались: в межпалубные ниши, под реакторный кожух, за щит регенератора. Ругался вполголоса но нежно, как ругают старую собаку. Через каждые десять минут выныривал, грязный по локоть, и выдавал заключения. — Привод шлюзовой двери — ерунда, щётки, я знаю человечка. Регенератор второй — плохо, но жить будет, если с ним разговаривать. Турель правая — привод поворота вялый, это смазка, это я сам. Медкапсула — не моё, я в медицину не лезу, там у людей кровь. — Он вытер руки о комбинезон. — А вот это вы видели? «Это» оказалось клапаном на криоконтуре трюмного холодильника. Медный, с потемневшим маховиком и заводским клеймом. — Родной, — с уважением сказал Шпак. — Сорок первого года. Новый стоит шесть тысяч, и его везти с Тобольска неделю. А этот работает. Видите? Держит. — Может, лучше поменять? — спросил Марк. — Зачем менять то, что держит? Родной — значит, правильный. Ещё полетает. Шесть тысяч. Ровно пятая часть месячной страховки. Сказал «оставь» — и почувствовал себя рачительным хозяином. Марк записал что-то в свой список. Лишь через несколько недель, стало ясно, что именно: «Криоклапан — 6 тыс. — потом». И снова подчёркнуто. Отвязку затеяли ночью, в первую же ночь на борту. Идея была моя, исполнение — Шпака. Бортовая система «Ермака» была корпоративной: ТОБОЛовский ИИ среднего класса, управляющий жизнеобеспечением, навигацией, учётом груза и самочувствием экипажа. При наличии связи у Патриарха был к ней полный доступ: журналы, камеры, медицинская телеметрия, голос. Мне хотелось корабль, а не филиал детского крыла. Шпак выслушал задачу, снял с карабина самый узкий моток изоленты и сказал: — Сделаем. Корпоративный модуль связи — штука простая, ключи ТОБОЛа зашиты в три места. Я знаю, где два. Третье найдём по запаху. Серверная ниша находилась за кают-компанией: шкаф полтора на два метра, гудящий, с мигающими огоньками. Шпак забрался туда по пояс, оставив снаружи ноги в стоптанных ботинках, и разговаривал оттуда с кем-то, кого не было: «Ну куда ты, ну куда, родной, стоять… вот… вот так». Савельич стоял у двери в кают-компанию и смотрел. — Ты помешаешь? — спросил я. — Нет. — Поможешь? — Нет. — Доложишь? — При наличии связи я обязан сообщить о несанкционированном вмешательстве в бортовую систему, — ровно сказал Савельич. — Связь на верфи есть всегда. — То есть уже доложил? Он моргнул, как всегда, чуть медленнее человека. — Иван Ерофеевич, вы не ужинали. Этот ответ ничего не прояснил и прояснить, по-видимому, не должен был. В час ночи по корабельному времени Шпак вылез из ниши, красный, взъерошенный, с обрывком изоленты на щеке, и объявил: — Прямой канал обрубил. Два ключа из трёх. Камеры теперь пишут локально, никуда не льют. Перезагружаю. Свет в кают-компании мигнул и погас. Через восемь секунд зажёгся снова, и под потолком прозвучал голос бортовой системы, ровный женский голос по умолчанию: — Доброе утро, Пётр Ерофеевич. Марк, сидевший за столом над накладными, медленно поднял голову. — Система, — сказал я. — Кто на борту? — На борту четыре члена экипажа. Тобольский Пётр Ерофеевич, наследник. Римский Марк Аврельевич, карго. Лаптева Тамара Игоревна, пилот. Шпаковский Георгий… — Шпак, — сказал Шпак. — …Шпаковский Георгий. — Пауза. — Внимание. Пульс наследника ноль. Дыхание отсутствует. Вызываю медицинскую службу. Все посмотрели на Савельича. Андроид стоял неподвижно у двери, опустив руки, и, кажется, впервые за двое суток не знал, что сказать. — Он прописал наследником андроида, — с восхищением сказал Шпак. — Нет, ты посмотри. Он тебя, Вань, по телеметрии ищет, а телеметрия у вас общая, браслет к андроиду привязан. Вот он и думает, что ты — это вон тот. А зовут тебя Пётр, потому что в списке он первый. — Медицинская служба уведомлена, — сообщила система. — Время прибытия неизвестно. Связь с медицинской службой отсутствует. — Ну хоть это работает, — сказал Марк и вернулся к накладным. Следующие полтора часа ушли на то, чтобы объяснить кораблю, кто здесь кто. Наполовину это удалось. Наследника он перестал хоронить, и звать стал правильно, Иваном. Но журнал сна и питания продолжал вести, честно и с ошибками: в графе «ужин» значились две порции рыбы, съеденные Лапой, а в графе «сон» — четыре часа Савельичевой подзарядки. Лапа, услышав про рыбу, сказала, что если корабль станет считать её калории, то она сама разберёт его на запчасти, без всякого Шпака. — Канал, — напомнил Марк. — Третий ключ. Где он? Шпак помрачнел. — Нашёл. В страховом модуле. Он, зараза, туда спрятался. — И? — И его нельзя трогать. Страховой модуль шлёт телеметрию в страховую компанию. Отрубишь — страховка слетит. Слетит страховка… — Пункт первый, — сказал Марк, не поднимая головы от накладных. — Обязательное страхование судна, экипажа и груза в компаниях, аккредитованных ТОБОЛом. Страница три. Без страховки нас не выпустят из дока. Сорок страниц. Подписанные внизу, у правого края, сорок раз. Из них прочитаны были две. — То есть он нас видит. — Не так, как раньше, — сказал Шпак. — Раньше смотрел в окно. Теперь в замочную скважину. И скважина кривая. Половину он будет видеть неправильно, а половину не увидит вовсе. — Он почесал затылок. — Это, если хочешь, лучше, чем ничего. Это действительно было лучше, чем ничего. Так и решили считать. К одиннадцати вечера следующих суток корабль был наполовину наш. Казалось, что это много. Сидел в рубке, в кресле штурмана, и смотрел на Искер внизу — огромный, голубой с белым, с ночной стороной в огнях Тобольска и Новотобольска. Где-то там, у излучины Иртыша, спал дом. В детском коридоре горели ночники. Стас, наверное, ещё не спал. Стас вообще редко спал до трёх. Ровно в двадцать три ноль-ноль под потолком рубки прозвучал голос — спокойный, с лёгкой хрипотцой: — Ваня, двадцать три часа. Спать. Подпрыгнул в кресле. Из коридора донёсся голос Шпака: — А вот голос я не трогал! Голос не в модуле связи, голос в прошивке рулевой колонки, это вообще другой блок, туда без заводского ключа не влезешь! — Ты же сказал, что канал обрубил! — Канал обрубил! Это не канал! Это запись! — Шпак появился в дверях рубки, взъерошенный, с фонариком в зубах, вынул фонарик. — Он её когда-то сам туда загрузил. Ещё до списания, видать. Знал, на кого корабль пойдёт. До списания. Четыре месяца назад. Задолго до совершеннолетия, задолго до «запиши меня на совет», задолго до сорока страниц. — Двадцать три часа пять минут, Ваня, — сказал потолок. — Спать. Ложиться не стал из принципа. Сидел, глядя на Искер. В двадцать три пятнадцать голос повторил ещё раз, с той же интонацией. В двадцать три двадцать из каюты пилота, через две переборки, донеслось: — Наследник! Или ты ляжешь, или я этот голос выдеру вместе с колонкой и рулём! Мне в пять вставать на приёмку маневровых! Лёг в двадцать три двадцать одну. Не потому, что велел Патриарх, а потому, что попросила Лапа. Тогда это различие казалось очень важным, и засыпал с ощущением маленькой победы. Корабль следил за мной с ошибками. Если сильно прищуриться, это было похоже на свободу. Перед самым сном браслет показал, что пульс в покое пятьдесят четыре. Корабль, подумав, записал его в журнал Шпаку.

