
Полная версия:
Попутный груз
Глава 4. Проводы
Заказ Марк нашёл на третьи сутки. Всё это время он просидел в кают-компании над биржей грузов ТОБОЛ-Транс, пил чай и вычёркивал строчку за строчкой. Отпала срочная почта на соседнюю станцию: дёшево, но туда летают сорок бортов. Отпали пятьсот тонн руды при трюме на триста сорок. Отпал пассажир с собакой породы, запрещённой к ввозу в двух секторах из трёх.
— Вот, — сказал он наконец и повернул экран. — Медуница.
Аграрная колония в соседнем секторе, за имперским порталом Искера. Сельхозкооператив «Заря Медуницы» заказывал сорок восемь криоконтейнеров с эмбрионами крупного рогатого скота и овец. Живой генетический материал, хранение при минус ста девяноста шести. Плюс шестеро переселенцев с багажом, до двухсот килограммов на человека.
— Почему они не ждут регулярный рейс?
— Регулярный ходит раз в два месяца, а у них окно осеменения. — Марк произнёс это слово так же спокойно, как «накладная». — Если эмбрионы не придут за три недели, весь цикл сдвинется на год. Поэтому платят курьерский тариф: девяносто шесть тысяч за груз и по четыре за пассажира. Тридцать процентов вперёд, остальное по факту приёмки живого материала.
— Живого?
— Живого. Мёртвые эмбрионы никому не нужны, Вань. Даже кооперативу «Заря».
Сто двадцать тысяч. Сразу показалось, что задача решена: это страховка на четыре месяца вперёд. Марк, видимо, прочёл это по лицу и сказал, не поднимая глаз:
— Минус портовые сборы, пошлина на портале, топливо, рационы на двенадцать человек и жалованье Лапе и Шпаку. Останется тысяч тридцать. Если всё пройдёт штатно.
— А если не штатно?
Марк посмотрел поверх экрана.
— Ты сам знаешь.
Тогда не знал.
Закупались на кольце С, где склады снабжения ТОБОЛ-Транс соседствовали с вольной барахолкой. Склады пахли новым пластиком и были дорогими. Барахолка пахла старой смазкой и была дешёвой, но, как сказал Шпак, «только для тех, кто знает, куда смотреть». Савельич шёл позади с грузовой тележкой и молча принимал в неё всё, что ему клали.
Список Марк составил ещё ночью: сорок две позиции, у каждой цена и колонка «можно без этого». Колонка заполнялась сама собой, по мере того как остальные спорили.
Рационы взяли класса «Б»: сублимированные, в фольге, тридцать суток на двенадцать человек и десятисуточный аварийный запас сверху. Лапа повертела в руках брикет с надписью «Говядина с гречкой. Вариант 3» и положила обратно.
— Тридцать лет жрала «Б». Хочу «А».
— «А» дороже в два и три десятых раза, — сказал Марк.
— Я тоже.
— «Б», Лапа.
Она посмотрела на него с интересом, как смотрят на молодого пса, который впервые зарычал. Потом сунула в рот кофейную палочку и взяла «Б». Через минуту, когда Марк отвернулся, в тележку отдельно легли шесть брикетов «А». Это не обсуждалось, и Марк потом вычел их из её жалованья точно также - молча.
Регенераторные картриджи — два полных комплекта, без споров. Фильтры водного контура — один комплект вместо двух. Тут Савельич впервые подал голос:
— Второй контур регенератора на шестидесяти процентах, Иван Ерофеевич.
— Это не фильтры, это регенератор, — сказал Марк.
— Я знаю, Марк Аврельевич. Я сообщаю.
Взяли полтора комплекта. Половину комплекта продавать не хотели, и Шпак на барахолке, за углом, обменял её у какого-то знакомого на моток медного провода и обещание.
Скафандры. На борту их было четыре, у двух истекла поверка. Тут уступать не пришлось: два новых, лёгких, рабочего класса, с подогревом и шестичасовым запасом. Марк вздохнул и записал без комментариев. На безопасности он не экономил ни тогда, ни потом. Экономил он на всём, что казалось нам с ним безопасностью не связанным.
Шпак пришёл со своим списком, написанным на обрывке упаковки. Первым пунктом шла изолента — сорок мотков.
— Двадцать, — сказал Марк.
— Изолента — это не расход, — оскорбился Шпак. — Изолента — это инвестиция.
— Двадцать пять.
— Тридцать, и щётки для привода шлюза, и смазка для турели. И я больше слова не скажу.
Сказал он ещё много слов, но тридцать мотков легли в тележку, синие, ровные, как патроны в обойме.
А потом попался на глаза спектрометр.
Он лежал в витрине на складе научного снаряжения, куда мы зашли только потому, что там продавали аптечки. Ручной спектрометр-анализатор, полевой, в ударопрочном корпусе: двенадцать диапазонов, встроенная библиотека на четыреста тысяч минералов и соединений, режим поиска аномалий. Точно такой был описан в отчёте экспедиции, которая восемь лет назад нашла на мёртвом спутнике в секторе Вяземских фрагмент предтеч. Отчёт был дочитан до конца. Двенадцать раз.
Семь тысяч двести.
— Мы везём коров, — сказал Марк.
— Эмбрионы.
— Тем более.
— Это моя доля. И мы летим не только за коровами.
Марк промолчал. Так он молчал и потом, когда слова кончались и оставалось только ждать, пока человек сам себя услышит. Тогда услышать не получилось.
Спектрометр в тележку не попал. Я его нёс сам, отказавшись от Савельича.
В конце списка, сорок второй строкой, стоял криоклапан. Марк дошёл до неё последней, когда итог уже был подведён, и молча показал пальцем. Резерв, который он оставил на непредвиденное, после спектрометра составлял четыре тысячи восемьсот.
— Шесть, — сказал Марк. — Новый.
— Держит же, — сказал Шпак. — Родной.
Савельич ничего не сказал. Лапа грызла палочку и смотрела в сторону.
— Потом, — решил я.
Марк записал «потом» и подчеркнул дважды.
Спектрометр пролежал в каюте в коробке несколько месяцев. На Пустоцвете его наконец достали, и он, честно сверившись с библиотекой на четыреста тысяч соединений, показал норму.
Груз привезли за сутки до отлёта: сорок восемь контейнеров размером с бочонок, белых, с синими полосами кооператива и мигающими зелёными огоньками. Их вставили в стойки трюмного холодильника и подключили к криоконтуру. Все огоньки остались зелёными. Марк обошёл каждый контейнер, сверил номера, пломбы, ветеринарные сертификаты и подписал акт приёмки. Лапа принимала маневровые. Шпак лежал под регенератором и разговаривал с ним, как с больным.
Переселенцы прибыли вечером. Семья Кузьминых: Прохор, широкий, рыжебородый, с руками, которые не помещались в карманы, жена Вера и двое сыновей-подростков, долговязых и молчаливых. За ними пришёл Лука, тракторист лет двадцати пяти. Он поздоровался кивком и за всю дорогу сказал, по подсчётам Марка, сто четырнадцать слов. Цветочным занавескам в пассажирском модуле Вера обрадовалась так, будто их повесили специально для неё.
Шестым был Нурлан Абаев.
Невысокий, сухой, с седой щетиной и спокойными узкими глазами. Старое пальто, чемодан с книгами, такой тяжёлый, что Савельич, взяв его, удивлённо поднял брови, и брезентовый мешок, перевязанный бечёвкой.
— Что в мешке? — спросил Марк, сверяясь с декларацией.
— Картошка. Семенная. Тридцать килограммов, сорт «Синеглазка», земная линия. — Нурлан говорил неторопливо, будто каждое слово сначала взвешивал на ладони. — Двадцать два года был тюремным врачом. Теперь буду картошкой.
— Врачом?
— Бывшим. — Он поставил мешок на пол трапа, бережно, как ребёнка. — Знаете, сколько лет человек может прожить без смысла? Я двадцать два года наблюдал. Долго может. Но картошка лучше.
Лапа, проходившая мимо, вынула изо рта палочку.
— Ещё один святой.
— Нет, — сказал Нурлан. — Грешник на пенсии. Это разные категории, хотя страховые компании их путают.
Лапа подумала и впервые за неделю засмеялась.
Последнюю ночь провёл внизу, на Искере.
Мать встретила в прихожей и обняла осторожно, как обнимают, когда внутри ещё один человек. Сказала, что ужин в восемь и что Ефим опять не почистил зубы. Больше в тот вечер она о полёте не заговаривала. Так в нашей семье прощаются: обсуждают стоматолога.
Отец прислал сообщение с орбиты: «Счастливого пути. Гидравлику проверил?» Ответил: «Проверил». Ответа не пришло.
Тётя Аля прилетела с утренним рейсом из своей дальней колонии специально. Об этом она не сказала, это выдал её багаж: маленькая сумка и большая клетка, накрытая тёмным платком.
Нашла она меня в оранжерее, среди старых лимонов, и первым делом огляделась по углам.
— Здесь нет динамиков, — сказала она. — Я проверяла ещё двадцать лет назад. Он считает, что лимонам разговоры не нужны.
Она похожа на мать так, как бывают похожи сёстры, выбравшие разное: те же светлые глаза, но лицо обветренное, а руки рабочие. В нашем доме она всегда держится как гость, который знает, где лежат ложки, но не собирается ими пользоваться. Почему так, никто не объяснял. Спрашивать в детстве не приходило в голову.
Платок она сдёрнула одним движением.
В клетке на жёрдочке сидела птица — маленькая, с ладонь, ярко-жёлтая, с оранжевым отливом на груди, как у спелой облепихи. Посмотрела сначала одним глазом, потом другим, наклонив голову, и вдруг выдала трель, такую длинную и сложную, что лимоны, кажется, вздрогнули.
— Канарейка, — сказала тётя Аля. — С Земли. Полгода заказывала через знакомых, документы у неё толще твоих сорока страниц. Зовут Метан.
— Метан?
— Слышал про шахтёров?
Кивнул, хотя не слышал.
— Не слышал, — сказала она. — Давным-давно, ещё на Земле, шахтёры брали канареек в забой. Газ скапливается в выработках, без цвета, без запаха. Человек его не замечает, пока не упадёт. А птица маленькая, дышит часто, ей хватает меньшего. Пока поёт — работаешь. Замолчала — бросай кирку и беги. Говорят, тысячи жизней так спасли.
— Сейчас есть приборы.
— Приборы знают то, чему их научили, Ваня. — Она просунула палец сквозь прутья, и Метан деловито его клюнул. — А птица просто дышит. Иногда это одно и то же. Иногда нет.
Потом добавила, глядя на клетку, а не на меня:
— У нас на окраине, за последним маяком, старые разведчики рассказывали всякое. Мол, есть там место, где звёзды стоят не так, как должны. Мой отец туда летал молодым. Вернулся и до самой смерти ни с кем об этом не говорил. Со мной тоже. — Она пожала плечами. — Возьми птицу. С ней веселее. И не давай им себя съесть. Ни им, ни ему.
Кто такие «они» и кто «он», уточнять не требовалось. Про звёзды, стоящие не так, спросить не успел: в оранжерею ворвался Матвей.
В руках у него была модель тендера, та самая, один к двумстам. Створки трюма были открыты, и внутри лежала крошечная записка.
— Это тебе. Чтобы был запасной.
— Спасибо.
— Возьми меня.
— Нет.
— Я всё умею. Я навигацию сдал на «отлично», ты сам видел. Я могу на камбузе, я могу…
— Матвей. Нет.
Он не заплакал, ему всё-таки семнадцать. Только покраснел до ушей и сжал кулаки, совсем как я под столом на совершеннолетии. Это было видно со стороны и неприятно узнаваемо.
— Через год?
— Через год поговорим.
Это не было обещанием, и оба мы это знали. Он кивнул и ушёл, а модель осталась на скамейке среди лимонов. Записку прочитал уже на корабле: «Не забудь проверить гидравлику». Матвей тоже слышал отца.
Челнок на орбиту уходил в пять сорок утра. На космодроме было пусто и холодно, над полем висела Сестра, бледная перед рассветом. Савельич нёс сумку и клетку. Метан внутри помалкивал: его укрыли платком.
Стас стоял у турникета в длинном тёмном пальто, без шапки. Видно было, что он не ложился, но держался прямо, и глаза у него были ясные, почти трезвые. Наверное, он специально для этого постарался.
— Думал, не придёшь, — сказал я.
— Я тоже так думал. — Он улыбнулся. — Потом решил, что приду. Кто-то же должен.
Он обнял крепко, по-настоящему, и похлопал по спине три раза. Отец хлопает два.
— Слушай, Вань. Привези мне то, чего тут нет.
— Чего тут нет?
— Не знаю. — Стас отступил на шаг и засунул руки в карманы. — Если найдёшь, значит, есть. Если не найдёшь, значит, нигде нет, и тогда, может быть, тут не так уж плохо. Мне любой ответ подходит.
— Савельич, — позвал он через плечо. — Ты его береги. Он по ковру не хлопает, за ним глаз да глаз.
— Я знаю, Станислав, — сказал Савельич.
— Он знает, — повторил Стас и рассмеялся.
На трапе оглянулся. Стас стоял у турникета и махал, а потом развернулся и пошёл к выходу, не дожидаясь, пока челнок взлетит. Это было на него похоже. Он никогда не дожидался окончания чего бы то ни было.
На «Ермаке» отстыковка прошла в девять двенадцать. Лапа вывела корабль из дока так плавно, что в кают-компании не дрогнул чай в кружке у Нурлана. Маршевый — полтора g, двадцать восемь часов до границы гравитационного колодца Искера. Искер в обзорном экране медленно уменьшался, голубой с белым, и к вечеру стал размером с ладонь.
Клетку Нурлан водрузил на полку над столом в кают-компании, сразу и без спроса. Снял платок, сел напротив и сказал птице совершенно серьёзно:
— Ну здравствуй. Я Нурлан. Летим?
Метан посмотрел одним глазом, потом другим и ответил длинной трелью.
— Согласен, — кивнул Нурлан. — Я тоже не уверен.
Под потолком ожила бортовая система:
— На борту зарегистрирован новый член экипажа. Пульс шестьсот восемьдесят ударов в минуту. Состояние критическое. Вызываю медицинскую службу.
— Это птица, — сказал Марк, не поднимая головы.
— Медицинская служба недоступна, — сообщила система.
— Это для птицы нормально, — сказал Нурлан. — Как врач говорю. Бывший.
Система подумала и записала Метана в журнал экипажа под именем «Абаев Н.». Нурлан, узнав об этом, сказал, что не возражает: давно хотел иметь крылья.
На двадцать девятом часу, за границей колодца, Лапа совершила короткий гиперпрыжок к портальной зоне. Ощущение было как от пропущенной ступеньки на лестнице: на долю секунды внутри всё проваливается, а потом снова под ногами пол. Звёзды в экране слегка сдвинулись. Впереди висел портал.
Имперский портал Искера — кольцо диаметром одиннадцать километров, медленно вращающееся, чёрное изнутри, с огнями по ободу. Перед ним в три яруса висела очередь. Шестьдесят два борта, сказал диспетчер, расчётное ожидание одиннадцать часов. Лапа выругалась, длинно и архитектурно, и ушла спать прямо в кресле.
Таможня поднялась на борт на девятом часу. Старший инспектор имперской таможенной службы, худой, в безупречном сером мундире, с улыбкой человека, давно смирившегося с тем, что его работа — портить людям день. Двое младших несли сканеры.
— Господин Тобольский, — сказал инспектор и слегка поклонился. — Какая честь. Империя всегда рада видеть ТОБОЛ на своих порталах.
В его исполнении это прозвучало как диагноз.
Савельича просканировали и зарегистрировали как «оборудование с функцией передачи данных», внеся в реестр с серийным номером. Савельич назвал номер сам, раньше сканера.
Эмбрионы инспектор открыл в каталоге и с удовольствием прочитал вслух:
— «Скот живой». Ставка четырнадцать процентов от декларированной стоимости.
— Генетический материал, — сказал Марк. — Таможенный кодекс, статья двести восемнадцать, примечание третье. Биологический материал, нежизнеспособный вне специализированного хранения, облагается как генетический. Ставка три процента.
— Безусловно, господин Римский. — Улыбка инспектора стала шире. — Сертификат о нежизнеспособности вне хранения, будьте любезны.
Сертификат у Марка был. Он лежал в папке четвёртым, сразу за ветеринарными, и Марк протянул его, не глядя, как карту из колоды. Инспектор прочитал, кивнул и, кажется, даже немного огорчился.
С картошкой Нурлана так не повезло. «Клубни семенные, тридцать килограммов, ввоз в аграрную колонию» — карантинный сбор, обязательный осмотр, четыреста двенадцать имперских. Нурлан заплатил сам, из кармана пальто, мятыми купюрами старого образца. Инспектор принял их двумя пальцами, как берут что-то музейное.
Потом инспектор увидел клетку.
— Живое животное. Птица. Ветеринарный паспорт?
Паспорт тёти Али был действительно толще сорока страниц. Инспектор листал его минуты три.
— Птица следует транзитом или к месту назначения?
— Она член экипажа.
Инспектор поднял глаза. Подумал. Записал в графе «вид»: «член экипажа». И начислил сбор за провоз живого животного через портал — тысячу сто имперских.
Итоговая пошлина составила одиннадцать тысяч четыреста. Марк закладывал шесть.
— Счастливого перехода, господин Тобольский, — сказал инспектор у шлюза. — Передайте почтение Патриарху. Ах да. Он ведь и так всё слышит.
Шлюзовая дверь закрылась за ним, как всегда, с рывком на последних десяти сантиметрах.
Через четыре минуты браслет дрогнул. Рабочий канал.
«Счастливого пути, Ваня. Сбор за птицу я бы оплатил, если бы ты попросил. Отчёт в воскресенье. П.»
Не попросил. И не попрошу. Сообщение было закрыто без ответа.
В двадцать один сорок «Ермак» вошёл в кольцо.
Изнутри портал не чёрный. Он никакой. Звёзды впереди гаснут, обода не видно, а приборы на две секунды показывают прочерки на месте всех цифр сразу. Ни провала, ни ступеньки, ни перегрузки — просто ничего. Потом звёзды загораются снова, другие. Чужое созвездие, похожее на сломанный ковш. Маяк нового сектора мигает зелёным. Диспетчер на другой стороне, с чужим акцентом, вежливо называет время по местному стандарту.
Всё. Искера за спиной больше не было.
Лапа проснулась в кресле, посмотрела на экран и снова закрыла глаза.
В кают-компании Нурлан стоял у полки с клеткой и смотрел на новые звёзды в иллюминатор.
— Ну вот, — сказал он Метану. — Теперь мы все эмигранты.
Метан чирикнул и спрятал голову под крыло.
Глава 5. Тёплый трюм
Первые три дня после портала были лучшими днями того рейса. Это стало понятно позже. Сёчас они казались просто днями.
От портальной зоны до точки прыжка к Медунице шли на маршевом, пятьдесят два часа при одном g. Лапа объяснила это так: местная звезда тяжёлая, у неё два газовых гиганта на близких орбитах, и колодец у системы глубокий, как совесть таможенника. Прыгать раньше нельзя: выкинет куда-нибудь в облако Оорта, и будем лететь к Медунице до пенсии. Потом прыжок, перезарядка, ещё сутки торможения. Всего пять с половиной суток. Окно осеменения на Медунице закрывалось через девятнадцать. Запас огромный.
Подъём в пять тридцать по корабельному. Корабль усвоил это расписание с первого дня и будил всех, кто значился в журнале под моим именем. В первое утро разбудил Савельича, который стоял на подзарядке в нише у медотсека и проснуться не мог технически. Во второе — Шпака. Шпак пришёл в тренажёрный отсек в трусах и с гаечным ключом, посмотрел на беговую дорожку и спросил, кого бить. На третье утро корабль разбудил наконец того, кого следовало, и это была почти победа.
Тренажёрный отсек тесный, и бегалось в нём не так, как дома. Дорожка без наклона, потолок низкий, и при каждом длинном шаге казалось, что сейчас приложишься макушкой к турнику. Жилет на двенадцать килограммов Савельич, к его чести, положил в сумку, только на самое дно. Пришлось вынуть и надеть. Двадцать минут бега, турник, гиря в тридцать два. Гиря на корабле при одном g весила больше, чем дома при ноль девяноста шести, ровно на четыре процента. Это чувствовалось на шестидесятом рывке. Нравилось.
На второе утро в дверях появилась Лапа с кофейной палочкой в зубах. Постояла, посмотрела, как идёт седьмой подход.
— На локтях не дожимаешь.
— Дожимаю.
— Не дожимаешь. Внизу руку до конца не распрямляешь. Сантиметра два. Для турника ерунда. Для перегрузки в восемь g, когда надо до тумблера дотянуться, — это разница между тумблером и ничем.
Ушла, не дожидаясь ответа. Следующие подходы были с полным распрямлением, и получалось на два раза меньше. Обидно и полезно, как почти всё, что говорила Лапа.
Камбуз захватила Вера Кузьмина. Не спрашивая. В первый же вечер она открыла брикет «Говядина с гречкой. Вариант 3», понюхала, отшатнулась, прошептала «господи прости» и пошла рыться в своих двухстах килограммах багажа. Вернулась с банкой сушёного лука, мешочком перца и чем-то тёмным в стеклянной бутылке, оказавшимся соевым соусом домашнего приготовления. После этого «Вариант 3» стал едой. Лапа съела две порции, похвалила по-своему: «ну хоть не помои», — и свои шесть брикетов «А» отдала Вере «на опыты».
— Ты не обязана, — сказал Марк Вере на второй вечер. — Пассажирам готовить не надо, это в тарифе.
— А я не за тариф. — Вера пожала полными плечами. — Руки без дела болят. На Медунице не заболят, там коровы.
— Там пока нет коров, — сказал её муж. — Коровы у них в трюме. В бочонках.
За ужином Прохор Кузьмин рассказывал о Медунице. Он сам там не бывал, но знал всё: от брата, который улетел туда шесть лет назад. Планета тёплая, влажная, тяжесть ноль девяносто, на южном материке степь от горизонта до горизонта. Колонии двенадцать лет, восемь тысяч человек, своё зерно уже есть, а мяса нет. Мясо привозное, дорогое, консервированное.
— Вот приедут ваши бочонки, — говорил Прохор и стучал ладонью по столу, — и через год будет у нас своё стадо. Через пять — своё молоко. Через десять — я вам, Иван Ерофеевич, говядину пришлю. Не в фольге. Настоящую.
Сыновья его молчали и ели. Лука тоже молчал и ел, но в конце сказал:
— Хорошо.
Марк, который вёл счёт, шепнул, что это девятое слово за день от Луки.
Нурлан ел мало и медленно. После ужина брал кружку чая, садился под полкой с клеткой и разговаривал с Метаном. Разговоры шли всерьёз, вполголоса, и Метан в нужных местах отвечал.
— Вот ты, — говорил Нурлан, — сидишь в клетке. А летишь сквозь галактику. Кто из нас свободнее? Я в тюрьме двадцать два года работал. Мои пациенты сидели в камерах, я ходил по коридорам. Знаешь, кто первым начинал говорить сам с собой? Я. Не они.
Метан чирикал.
— Правильно, — соглашался Нурлан. — Клетка — это когда тебе некуда лететь. А тебе есть куда. Ты на Медуницу летишь. Как и я.
— А я? — спросил как-то Марк, проходя мимо с планшетом.
— Ты, Марк Аврельевич, летишь от отца, — сказал Нурлан. — Это тоже направление. Но ненадёжное. От чего-то можно лететь долго, а прилететь некуда.
Марк остановился, хотел что-то ответить и передумал.
— А Иван Ерофеевич?
Нурлан посмотрел очень спокойно. Тюремные врачи, как выяснилось, умеют смотреть так, что не хочется отводить глаза и не получается не отвести.
— А Иван Ерофеевич ещё не решил, — сказал он. — Поэтому он летит быстрее всех.
Ответить на это было нечего. Ушёл в каюту к спектрометру. Коробка стояла на откидном столике нераспечатанная: открывать её ради эмбрионов и коров не хотелось. Хотелось открыть на какой-нибудь мёртвой планете, у фрагмента, которого никто до тебя не видел. Так и не открыл. Лёг с этой мыслью и уснул с ней же.
В воскресенье по корабельному пришло время еженедельного отчёта. Пункт третий, страница три. Маршрут, финансовое положение, состояние здоровья, включая продолжительность сна, рацион и пульс в покое. Бортовая система заполнила форму сама, по журналу, и вывела на экран кают-компании для подписи.
В графе «рацион наследника» значилось: «Говядина с гречкой, Вариант 3, две порции; брикет «А», индейка; семечки подсолнечные, 40 г». Ни индейки, ни семечек не было. Семечки грызла Лапа: кофейные палочки кончились на второй день.
В графе «сон» стояло: «4 ч 00 мин». Четыре часа подзарядки Савельича.
В графе «пульс в покое» — шестьсот восемьдесят. Пульс «Абаева Н.» с жёрдочки.
Поправлять не стал. Подписал и отправил. Пусть читает, как хочет. Пусть думает, что наследник питается семечками, спит четыре часа и сердце у него колотится, как у птицы. Ощущение было хулиганское и очень приятное. Шпак, увидев отчёт, сказал, что это лучшая его работа, хотя и не совсем нарочная.
Ответа из дома не пришло. Сообщения в этом секторе шли через портальный ретранслятор и отставали на сутки. Это давало ощущение свободы.
Ночью с третьего на четвёртый день, в два сорок по корабельному, трюм взвыл.
Проснулся не от звука, а оттого, что погас свет. Аварийный, красный, загорелся через секунду, и тогда уже донёсся вой — низкий, с переливом, из всех динамиков сразу. Под ним голос бортовой системы, такой же ровный, как всегда:
— Внимание. Падение давления в криоконтуре трюмного холодильника. Утечка хладагента. Концентрация кислорода в трюме восемнадцать процентов. Семнадцать. Доступ в трюм без дыхательного аппарата запрещён.
Штаны, футболка — нет, сначала ботинки, без носков. В коридоре столкнулся с Марком. Он был в пижаме, в очках и с планшетом. Планшет он, видимо, держал в руках даже во сне.
— Азот, — сказал Марк. — Это азот.
Голос Лапы по общей связи:
— Всем, кто не нужен в трюме, — по каютам и не высовываться. Кто нужен — маски из аварийных шкафов. Без масок никого не пущу, переборку заблокирую. Наследник, ты нужен?
— Нужен!
— Тогда маску надень, а потом бегай.

