
Полная версия:
Попутный груз
Второй сняли с пневмосистемы старого комбайна. Третьего не нашли. Двух компрессоров по расчёту хватало процентов на шестьдесят от штатной производительности. Для четырёхсот человек это значило, что жить можно, но без пробежек.
Расчёт был мой. Тут наконец пригодилось то, ради чего Патриарх тратил на меня годы: термодинамика, массоперенос, адсорбционные изотермы. Две ночи ушло на таблицы, производительность, время цикла переключения колонн. Без блока управления клапаны должен был кто-то переключать. Савельич мог бы, но он ходит на зарядку каждые семьдесят часов, а колено от лишней беготни у него перегревалось.
Выход нашла Глафира. Она теперь приходила каждый день, якобы проверить, «не сломаете ли вы нам ещё что-нибудь». Посмотрела на мои схемы, хмыкнула и принесла из теплицы контроллер полива. Обычный, агрономический, с таймером на шестнадцать каналов и защитой от дурака в виде одной большой красной кнопки.
— Он у меня клапаны открывает каждые сорок минут, — сказала она. — Твоим колоннам какая разница, кто им клапаны открывает?
Колоннам разницы не было. Цикл переключения составил десять минут, нагрев регенерации давали ТЭНы из списанной зерносушилки. Шпак протянул проводку, Савельич проверил каждое соединение дважды, вслух проговаривая сопротивления, как молитву. На пятый день, к вечеру, всё было собрано.
Запуск смотрели всем кооперативом. Люди стояли в респираторах вокруг будки у четвёртого купола, дети — на плечах у взрослых. Дробот — в первом ряду, руки на груди. Компрессоры загудели нестройно, на два голоса, как пьяные. Таймер щёлкнул. Колонна номер один пошла в работу.
Газоанализатор на выходе показывал: углекислота ноль пять, ноль четыре, ноль три.
Кто-то в толпе захлопал.
Через сорок минут — шесть, ноль восемь, один и два. Колонна захлебнулась.
— Вода, — сказал Савельич после паузы. — Цеолит предпочитает воду углекислоте. Атмосфера Медуницы влажная, в долине почти восемьдесят процентов. В расчёте принята сухая воздушная смесь.
В расчёте была принята сухая смесь, потому что в учебнике она тоже сухая. Учебник писали для идеальных газов и идеальных условий. Ни того ни другого на Медунице не было.
Толпа расходилась без шума. Дробот подошла последней.
— Сухая, значит, — сказала она без насмешки, даже с каким-то сочувствием. — Ладно. Неделя у вас есть.
Лапа, которая всё это время сидела на ящике у стены будки и грызла палочку, встала и потянулась.
— Осушитель нужен. Перед колоннами. Влагоотделитель на холоде. — Она посмотрела на меня. — Тебя учили?
— Учили.
— Ну вот и сделаешь.
Осушитель собрали из того, что было. Из молочного бидона на сорок литров сделали ловушку конденсата. Из радиатора от того же комбайна вышел теплообменник, через него погнали ночной воздух с улицы, минус двенадцать. Соединения Шпак обмотал синей изолентой в три слоя.
— На минус сто девяносто шесть она стеклянеет, — сказал он, разглаживая витки большим пальцем. — На минус двенадцать — ничего. Терпит. Она как люди: всё дело в температуре.
Второй запуск прошёл без публики. Только мы, Дробот и двое её здоровяков. Компрессоры снова запели на два голоса. Таймер щёлкнул. Ноль пять, ноль четыре, ноль три. Через сорок минут — ноль три. Через восемь часов — ноль три.
Утром в бидоне плескалось пол-литра воды. Её слили, и Глафира унесла её в теплицу: «Не пропадать же».
Про Глафиру надо отдельно.
Первые два дня она со мной не разговаривала, а только проверяла, щурилась и что-то записывала. На третий день, когда пекарня пропахла раскалённым цеолитом, она остановилась у противней и спросила:
— Ты правда Тобольский?
— Правда.
— И что, у вас там у всех такие руки? — Она показала на мои ладони: ожог на правой от противня и ссадина на левой от кожуха компрессора. — Или ты один такой неудачный?
— Один.
Она засмеялась. На Медунице смеются нечасто, на ноль семи атмосферы смех выходит коротким, с придыханием. Но вышло хорошо.
На пятый вечер, после проваленного запуска, она нашла меня в пустой теплице. В теплице было тепло, сыро и пахло помидорной ботвой. И дышалось: процент углекислоты здесь был выше, зато и кислорода от зелени хватало. Разговор свернул на окно осеменения, на телят, на то, что половина её работы за два года пропала из-за одного клапана.
— Знаешь, что смешно? — сказала Глафира. — Генетический фонд у нас узкий. Четыреста человек, из них двести шестьдесят родня между собой через два колена. Медкомиссия каждый год ноет про «свежую кровь». Привезли мне, называется, свежую кровь. — Она посмотрела на меня с прищуром. — Тёлкам — половину, а мне?
Ответить было нечем. Молчание она поняла правильно.
Дальше было неловко, торопливо и смешно, как бывает, когда двое взрослых людей пытаются раздеться в теплице между грядками. Рассада норовит упасть, лейки гремят, а под ногой оказывается шланг. Кожа у неё пахла землёй и ромашковым мылом. Смеялась она в самые неподходящие моменты и сама зажимала себе рот ладонью. Потом лежали на брезенте за стеллажами и смотрели на рыжее небо сквозь мутный пластик купола. В голове было пусто и ясно, как после хорошего спарринга.
Тут пискнул браслет.
На экранчике проступил текст. Бортовая система «Ермака», наполовину отвязанная и полностью вредная, транслировала через ретранслятор колонии своё обычное: «Иван Ерофеевич, 23:00. Рекомендуется сон. Недостаток сна снижает когнитивные функции на 23%».
Сверху приятным голосом, который знает каждый ребёнок в роду, добавилось вслух: «Спокойной ночи, Ваня».
Глафира приподнялась на локте.
— Это кто?
— Корабль.
— Корабль, — повторила она. — Который тебя спать укладывает. Голосом дедушки.
— Прапрадедушки.
Она хохотала так, что с ближнего стеллажа свалился горшок с базиликом. Пришлось выключить браслет. Отключить голос не получалось уже три недели, Шпак обещал «найти человечка». Это была катастрофа и одновременно самое смешное, что случилось со мной за долгое время.
Позже, когда она ушла, проверив свои грядки с той же деловитостью, с какой проверяла контейнеры, пришло другое. Это было не стыдно, а хуже. Ольга. На Искере, в её последнем письме, было: «Буду ждать, сколько понадобится». Перечитывалось оно перед каждым прыжком. А сейчас за стеллажами валялась брезентовая подстилка и горшок с базиликом.
Глафира ничего не просила и ничего не обещала. Она отнеслась к этому как к хорошей погоде. На Медунице с погодой туго, поэтому её ценят.
Сочинилось письмо Ольге, длинное, честное и глупое. Отправлено оно не было. Потом другое, короткое: «Медуница. Груз доставлен частично. Всё в порядке». Оно ушло. Враньё было только в последней строчке, и даже это казалось подвигом.
На седьмой день, когда процессор отработал третьи сутки без сбоев и углекислота в куполах держалась на трёх десятых, Дробот снова позвала нас в общий зал. Контракт лежал на столе. Рядом лежала новая бумага — соглашение о погашении неустойки трудом.
— Иск не подаю, — сказала она. — Захваты с бота сняты. За живой материал плачу. Не полностью: за ТЭНы от сушилки, за компрессор с комбайна и за печь, которую пекарь теперь отмывает третий день, вычитаю. И пассажиров ваших, Кузьминых и тракториста, оплачу, как договаривались. По четыре тысячи за голову.
Марк быстро пробежал соглашение глазами, потом второй раз медленнее.
— Восемнадцать четыреста за груз, — сказал он вслух. — Шестнадцать за четверых пассажиров. Тракториста не считаем?
— Тракторист сказал, что остаётся на ваших условиях, — Дробот усмехнулась. — Ремонтировать технику на кладбище. Говорит, нашёл тут хорошее кладбище.
— Плюс воздух, — сказала Лапа.
— Плюс воздух, — согласилась Дробот. — Сколько надо — столько закачаем. Свой воздух, сами чинили.
Это была справедливая сделка. Марк подписал её, я тоже. В этот раз прочитал все пункты, все шесть страниц, пока Дробот терпеливо ждала, барабаня пальцами по столу. Пункт семь-три на этот раз был изучен особенно внимательно.
Цифры потом, на «Ермаке», Марк разложил при всех за столом в кают-компании, как мать раскладывает счета.
— Рейс по плану должен был дать сто двадцать тысяч, — сказал он. — Девяносто шесть за груз, двадцать четыре за пассажиров. Получили: аванс двадцать восемь восемьсот, плюс восемнадцать четыреста, плюс шестнадцать за пассажиров, плюс четыре тысячи от Нурлана Абаевича ещё на Искере. Шестьдесят семь двести.
— Неплохо, — сказал Шпак.
— Подожди. Страховая отказала по криоклапану.
— Как отказала?
Марк вывел на экран письмо.
— «Ввиду несогласованной модификации системы жизнеобеспечения: байпас через теплообменник второго контура регенератора». Наш байпас. Тот, которым мы спасали груз. Модификация не согласована по пункту двадцать два страхового приложения, значит, случай не страховой. И ещё нам повышают коэффициент. Тридцать четыре в месяц вместо тридцати одной.
— Наш байпас, — сказал Шпак тоскливо. — Мы же…
— Нам бы заплатили, если бы мы дали грузу погибнуть строго по инструкции, — сказал Марк. — Вот такой юмор.
Коэффициент на следующий месяц, тридцать четыре тысячи, съедал половину рейса. Портал Искера — одиннадцать четыреста — стоил ещё четверть. Остатка хватало на топливо до «Перевала», один ремонт и одну взятку, если взятка будет скромной.
Регенератор так и остался на тридцати пяти — сорока процентах. Запчасти для него на Медунице не было ни новой, ни со вторички, ни у самого хорошего «человечка». Шпак пообещал дотянуть до большой станции, а Савельич пересчитал автономность и сказал: двадцать суток, если никто не будет много дышать.
— Можно вопрос? — спросил Нурлан.
Он сидел на краю стола с клеткой на коленях. За неделю Метан отдышался, распушился и снова орал по утрам, как положено нормальной канарейке, которой не хватает внимания. Нурлан был тише обычного.
— Конечно.
— На Медунице хорошая земля. Лучше, чем я думал. Глафира Андреевна смотрела мою «Синеглазку» — говорит, сорт чистый, без вирусов, на Медунице такого нет. — Он помолчал. — Я отдал ей всю картошку. Тридцать килограммов. В семенной фонд колонии. Бесплатно.
— Зачем? — спросил Марк. — Вы же сюда за этим летели.
Нурлан погладил прутья клетки.
— Двадцать два года я лечил людей за забором. Вышел на пенсию — думал, посажу картошку, буду смотреть, как растёт, и больше никаких заборов. Прилетел сюда и вижу: купола. Двенадцать штук. Тот же забор, только из пластика. — Он улыбнулся одними глазами. — А у вас на корабле медотсек с капсулой, капсула последний раз калибровалась при прошлом капремонте, и медика нет. Андроид не считается, извините, Савелий.
— Не извиняйтесь, — сказал Савельич. — Я действительно не считаюсь.
— Я бы остался у вас медиком, — сказал Нурлан. — Если не возражаете. Платить можно немного. А картошка подождёт, она терпеливая.
Возражений не было ни у кого. Лапа даже вынула палочку изо рта, что у неё означало сильное одобрение.
Прощание вышло коротким. Кузьмины, все четверо, жали руки так, будто прощались с фронтовиками. Это было незаслуженно и поэтому смущало. Вера Кузьмина впервые за весь рейс посмотрела прямо и сказала: «Спасибо за воздух». Тракторист Лука уже ушёл на своё кладбище и помахал издалека разводным ключом.
Глафира пришла на площадку в последний момент, без респиратора, задержав дыхание. Сунула в руки банку размером с кулак, тёмную и тяжёлую.
— Мёд, — сказала она уже из-под маски, отдышавшись в переходе. — Наш. У нас медуница — это не только колония, это ещё и растение. Медонос. Пчёлы в двух теплицах. Единственные пчёлы в секторе. Пусть хоть что-то от нас у тебя будет живое, а не только неустойка.
— Спасибо.
— И ещё. — Она огляделась, будто кто-то мог подслушать на пустой площадке. — У меня брат два года назад улетел. Ульян. Сказал: за порталом Вяземских есть ничейная планета. Зелёная, пригодная, ни кооперативов, ни ТОБОЛа, ни налогов. Улетел туда с попутным грузовиком. Прислал одно письмо: «Добрался, тут свобода». И больше ничего. Два года. — Она помолчала. — Если будете в тех краях…
— Если будем — спросим.
— Спросишь, — поправила Глафира. — Ты ведь туда хочешь. У тебя лицо такое было, когда я сказала «ничейная».
Лицо, видимо, было именно такое. Ничейная, зелёная, за порталом — прямо то, ради чего стоило доказывать Патриарху, что он ошибся.
Бот поднялся с площадки на последнем окне перед ночным похолоданием. Под брюхом проплыли купола: двенадцать штук и один кривой. У четвёртого купола мигал огонёк над будкой процессора — единственная вещь на этой планете, которая была сделана нашими руками и работала.
В каюте банка мёда встала на полку, рядом со шлемом. Стас просил привезти то, чего на Искере нет. На Искере мёд синтезируют, пчёл там нет: под куполами их не стали заводить, и это было записано в каком-то регламенте задолго до моего рождения. Банка с Медуницы, живой мёд от живых пчёл. Довезти до Искера, вручить с серьёзным лицом и посмотреть, как он будет смеяться.
Пачка сообщений пришла уже на орбите, когда «Ермак» вышел на связь через колониальный ретранслятор. Ретранслятор принадлежал кооперативу и работал медленно, сообщения шли в хронологическом беспорядке. От Патриарха по рабочему каналу было два.
Первое: «Ваня, отчёт о питании за прошедшую неделю: в рационе 41% семечек. Пульс в состоянии покоя 680 ударов в минуту. Рекомендован кардиолог и диетолог. Предложение о переоформлении контракта на ТОБОЛ-Транс остаётся в силе».
Второе, отправленное на сутки позже: «Поздравляю с успешным ремонтом атмосферного процессора колонии. Рекомендую оформить работу как благотворительную деятельность рода для налогового вычета».
Не прошло и недели — уже знает. Откуда, было непонятно: из колониальной сводки, из заметки в местной ленте или из головы андроида, хромающего сейчас по коридору с банкой машинного масла. Савельич встретил мой взгляд спокойно. Ничего не спросил и ничего не сказал.
Журнал питания с семечками и пульсом в шестьсот восемьдесят исправлять не хотелось. Пусть кардиолог разбирается.
На обоих сообщениях был поставлен флажок «прочитано». Ответа не было.
В кают-компании Марк уже прокладывал маршрут. На экране светился сектор Вяземских, их корпоративный портал и станция при нём — «Перевал».
— Портал у них закрыт, — сказал Марк. — Уже месяц «в интересах корпорации». Без взятки не пустят.
— Сколько?
— Не знаю. Узнаем на месте. — Марк выключил экран. — Ты ведь из-за того слуха туда хочешь, да? Про ничейную планету?
— Там работа. Грузы,хаб.
— Там работа, — согласился Марк, и по голосу было понятно, что не поверил ни на секунду.
Лапа сидела у камбуза, разглядывала мои ладони — обожжённую и ободранную — и задумчиво жевала палочку.
— Знаешь, что у тебя хорошо получилось? — спросила она.
— Процессор?
— Процессор у Шпака получился. И у пекаря. И у этой твоей с поливалкой. — Она перекусила палочку пополам. — У тебя получились таблицы. Хорошие таблицы, честно. На сухом воздухе работали бы отлично. Только воздух мокрый, а изоленты в учебнике не бывает.
Она поднялась, бросила обломки в утилизатор и пошла к рубке.
— Диплом изоленту не заменит, Ваня, — сказала она уже из коридора. — Запомни, пригодится.
Глава 7. Закрытый портал
Портал Вяземских висел в черноте, как обручальное кольцо, снятое с покойника: ровное, красивое и мёртвое. В створе не было сияния, на ободе не горела разгонная разметка. Мигал только жёлтый маяк на внешнем контуре, а на панели Лапы двадцать минут светилась одна и та же строка:
«Портал временно закрыт в интересах корпорации. Ориентировочное время возобновления движения не определено. Благодарим за понимание».
— Благодарят они, — Лапа перекусила кофейную палочку пополам и сплюнула обломок в кулак. — За понимание. Я им сейчас изображу понимание.
— Сколько ждут? — спросил Марк.
— Вон тот рудовоз висит шестые сутки. Я его по подпалине на корме запомнила, он мне ещё на подходе в эфире плакался. — Лапа ткнула пальцем в экран, где у портала дрейфовало созвездие бортов, штук сорок, не меньше. — А вон тот, пузатый, вообще с позапрошлой недели. Там уже, наверное, грибы по переборкам пошли.
Четыре десятка кораблей. Четыре десятка экипажей, Четыре десятка счётчиков суточных расходов, которые крутятся впустую. Цифры легли в голову сами, и следом пришла мысль, которой месяц назад не было бы совсем: каждые сутки у портала стоят нам примерно как два тренажёра. Медуница научила считать быстрее, чем все курсы экономики.
— В интересах корпорации, — повторил Нурлан из глубины рубки. Он сидел на откидном кресле, клетка с Метаном стояла у него на коленях. — Интересно, в чьих интересах корпорация бывает открыта.
Метан чирикнул, будто согласился.
Станция «Перевал» прилепилась к порталу сбоку. Строили её не как станцию, а наращивали, как ракушки на днище. Центральный тор когда-то был аккуратной имперской конструкцией, потом к нему начали пристраивать модули: жилые, складские, ремонтные, чьи-то частные, чьи-то брошенные, чьи-то, судя по виду, захваченные. Отовсюду торчали стыковочные фермы, кое-где переломанные. Одну секцию обшили листами с маркировкой разных корпораций, и издалека она напоминала лоскутное одеяло. Иллюминаторы светились жёлтым, синим, розовым, кое-где мигала реклама: бары, ремонт, найм, «Чистая вода без осадка», «Медицина без вопросов».
— Красота, — сказал Шпак с искренней нежностью. — Тут есть всё. Вообще всё. Если чего-то нет, значит, его ещё не украли.
Швартовка обошлась в сто восемьдесят имперских за сутки плюс сбор за «пользование причальной инфраструктурой». Чем он отличается от собственно швартовки, понять так и не удалось. Марк понял, но объяснять не стал. Он уже сидел с планшетом и что-то сверял, сощурившись, как кот на солнце.
— Ты доволен, — заметил я.
— Я на своём месте, — сказал Марк. — Тут всё продаётся, и всё оформляется. Это лучшее сочетание на свете. Правда здОрово?
На выходе из шлюза каждому выдали временный браслет-пропуск. На экранчике горели две строки: идентификатор и остаток «атмосферного кредита». Воздух на «Перевале» продавали. Не по-крупному: базовый тариф шёл в пакете со швартовкой, но лишние часы в общественных секторах списывались отдельно. Смотрел на цифру и думал, что за всю жизнь ни разу не задавался вопросом, сколько стоит вдох. На Искере воздух был как Патриарх: везде, всегда и бесплатно, только платил за него кто-то другой.
Савельич шагнул из шлюза следом, припадая на правую ногу. После Медуницы колено так и не починили. Привод, прихваченный жидким азотом, работал с хрустом, и на каждом третьем шаге андроид чуть заметно доворачивал корпус, перенося нагрузку. Сто пятьдесят восемь килограммов на одной здоровой ноге. Смотреть на это было неприятно, как на хромающую собаку.
— Иван Ерофеевич, — ровно сказал Савельич, — рекомендую держать руку на кошельке. В переносном смысле. Кошелька у вас нет.
Голос был гладкий, служебный: связь здесь была, магистраль Вяземских шла через станцию, и к Савельичу вернулись правильные паузы. Последние сутки перед портом ловил себя на том, что эти паузы слышу. Будто человек сначала думает, что сказать, а потом спрашивает, можно ли.
Внутри «Перевал» пах горячим пластиком, озоном, жареным соевым тестом и чем-то сладким, химическим. Источник обнаружился быстро: вдоль главного коридора сидели, стояли и полулежали люди с капсулами. Розовые, голубые, янтарные. Дым тянулся под потолком, где рециркуляция не справлялась, и оседал на светильниках бурым налётом. Палуба под ногами была рифлёная, стёртая до металла посередине и липкая по краям. На стенах висели надписи на имперском, на трёх колониальных диалектах и пиктограммы для тех, кто читать не умел совсем: стрелка — «шлюз», череп — «не входить», кружка — «бар». Кружек было больше, чем черепов.
— Как дома, — пробормотала Лапа.
— Где у тебя был дом? — спросил я.
— Казарма ТОБОЛ-Обороны, сектор Кедровый, шестой ярус. Пахло так же, только мата было меньше. Устав запрещал.
Мимо, шатаясь, прошёл парень моего возраста в расстёгнутом лётном комбинезоне, с капсулой в углу рта. Глаза у него были как у Стаса после третьего бокала: блестящие и чуть в сторону. Посмотрел ему вслед, и в груди кольнуло что-то непонятное. Не жалость. Узнавание. Мысль о брате пришла и ушла. Стас сейчас на Искере, наверняка на каком-нибудь приёме, смеётся и обещает всем, что завтра начнёт бегать по утрам. В каюте на полке стоит банка мёда с Медуницы, подписанная маркером: «Стасу. То, чего тут нет». Довезём.
Портовая служба Вяземских занимала отдельный модуль, чистый, как операционная, и потому выглядевший на «Перевале» иностранцем. За стойкой сидел молодой человек с идеальным пробором и значком с гербом Вяземских — серебряный ворон на зелёном поле. Прежде чем двинуться к стойке, Марк взял меня за локоть.
— Слушай внимательно. Ты молчишь.
— В смысле — молчу?
— В смысле совсем. Ты не Тобольский, ты не наследник, у тебя нет фамилии. Ты стажёр, которого мне навязали, и тебе скучно.
— Почему?
— Потому что ты на Медунице уже один раз сказал фамилию, и нам это стоило неделю на свалке. А здесь Вяземские. Наши с ними отношения — это двести лет вежливой ненависти. Если этот мальчик узнает, кто ты, портал откроется для всех, кроме нас. И с огромными осложнениями.
Возразить было нечем. Отошёл к стене, где висел план станции, и сделал вид, что изучаю. Изучать было что: план явно рисовали поверх более старого плана, а тот — поверх ещё более старого. Половина коридоров вела в никуда.
Разговор у стойки длился сорок минут. Слышно было не всё, но достаточно. Марк не просил и не требовал. Он сочувствовал. Он понимал. Он сам из логистики и знает, как тяжело, когда наверху принимают решения, а отдуваться приходится внизу. Он, разумеется, не просит открыть портал, кто он такой. Но нет ли процедуры, по которой судно с подтверждённым срочным контрактом может быть рассмотрено вне общей очереди? Нет? А консультация специалиста по такой процедуре — бывает? Платная, конечно, официальная, с квитанцией?
Молодой человек с пробором впервые за разговор улыбнулся.
— Консультационный сбор, — сказал он, — составляет восемь тысяч пятьсот имперских. По итогам консультации ваша заявка будет рассмотрена в приоритетном окне. Ориентировочно через пятьдесят два часа.
— Квитанцию, пожалуйста, — сказал Марк. — С назначением платежа.
Квитанцию выдали. В графе «назначение» стояло: «Консультационные услуги по вопросам регламента транзита». Марк сфотографировал её на браслет, отправил в бортовой журнал и в отдельную папку, которую называл «Оправдания».
— Восемь с половиной, — сказал я, когда вышли в коридор. — Официальная пошлина у них пять. Это же взятка.
— Это консультационный сбор, — сказал Марк. — Взятку нельзя внести в расходы и предъявить страховой. А это можно. Видишь разницу?
— Вижу, что мы заплатили больше.
— Мы заплатили за то, чтобы не висеть шесть суток, как тот рудовоз. Шесть суток швартовки, воздуха и страховки — это больше восьми с половиной. Я считал.
Он всегда считал. Это раздражало сильнее всего.
Отдельно ушли Шпак с Лапой: искать «человечка» по оружейной части. Лапа решила это ещё на подходе, после первого же разговора в эфире. Сектор за порталом, по словам пилотов, «пошаливал»: три борта за два месяца, один вернулся без груза и без половины экипажа, а два не вернулись.
— Две лазерные турели — это от метеоритов и от дураков, — сказала она. — От умных они не спасут. Умные ракету не пускают, умные идут на абордаж в окне перезарядки.
Нурлан с Метаном остались на борту: птице на станции делать было нечего, а Нурлан сказал, что видел за свою жизнь достаточно тюрем и не хочет добровольно гулять по ещё одной.
Остался с Савельичем. И, глядя, как андроид волочит ногу на повороте коридора, решил, что одно дело сделаю сам. Без Марка, без Шпака и без чужих советов.
Торговые ряды «Перевала» тянулись по двум палубам старого грузового модуля. Узкие проходы, прилавки из контейнерных стенок, гроздья кабелей под потолком, коробки до самого верха. Продавали всё: модули жизнеобеспечения, фильтры, платы, бэушные скафандры с чужими именами на нагрудных полосах, картриджи для регенераторов, запчасти к андроидам — целые руки, кисти, глазные блоки в банках с гелем. Савельич мимо этого прилавка прошёл, глядя строго перед собой.
Прилавок с приводами нашёлся быстро. Хозяин, круглолицый, улыбчивый, с бородкой клинышком, представился Фролом и сразу понравился: не заискивал, говорил прямо и даже немного грубовато.
— Колено правое, серия СВ, корпоративная? — Он глянул на Савельича оценивающе, как на лошадь. — Слышу, слышу, как хрустит. Азот?
— Азот, — признался я.
— Ну, тогда вам повезло. — Фрол нырнул под прилавок и вынырнул с коробкой в фабричной плёнке. — Оригинал ТОБОЛ-Транс, с утилизации флота. Серийник проверяйте, я не обижусь.

