Читать книгу Попутный груз (Олег Олешник) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Попутный груз
Попутный груз
Оценить:

4

Полная версия:

Попутный груз

Ноль-переход оказался ничем. Ни вспышки, ни тошноты, ни провала в желудке, о которых пишут в приключенческих книжках. «Ермак» вошёл в створ, кольцо на мгновение заполнило весь передний экран своей чёрной, бесконечно гладкой внутренностью — и звёзды стали другими. Просто другими. Будто кто-то переставил декорации, пока моргнул. Лапа отметила время, сверила навигационные маяки нового сектора и сказала:

— Всё. Приехали в другой подъезд.

Метан на коленях у Нурлана даже не шелохнулся. Его, похоже, интересовали только семечки.

— А буксир-то куда? — сказала Лапа через минуту.

На экране, вдали, маленький остроносый корабль с регистрацией служебного буксира Вяземских разворачивался прочь от портала. Шёл на маршевом, на полной тяге, в сторону от звезды.

— Буксир, — повторила Лапа. — В секторе, где нечего буксировать. Через наше же окно прошёл, перед нами. Шустрый.

— Может, работа у него, — сказал Шпак.

— Может, — согласилась Лапа и сделала какую-то пометку на панели, рядом с нацарапанной рыбкой.

До точки прыжка отходили на маршевом одиннадцать часов: звезда здесь была тяжёлая, гравитационный колодец нестандартный. Время тянулось, как на вокзале. Эмма Генриховна сидела в кают-компании с Нурланом. Контейнер стоял между ними на столе, будто третий собеседник.

— Вы врач, — сказала она. — Вы, наверное, много видели, как умирают.

— Видел, — сказал Нурлан. — Двадцать два года в тюремном госпитале. Там умирают по-разному, но всегда неудобно.

— Он вот тоже неудобно. Посреди отпуска, на чужой станции. Даже обидно.

— Обидно, — согласился Нурлан. — Но вы его везёте домой. Это хорошо. Значит, не до конца неудобно.

Метан высунул голову из-под крыла и посмотрел на контейнер. Эмма Генриховна улыбнулась впервые за всё время.

Дамир тем временем пытался накормить экипаж. Мешки с грузом были в трюме, но личный запас ехал с ним, и камбуз за час пропах так, что регенератор воздуха устало вздохнул. Метан три раза чихнул — коротко, по-птичьи, с обиженным видом. Нурлан засмеялся и сказал, что у птицы нюх тоньше, чем у таможни.

— А это, — Дамир выставил на стол плоскую бутылку тёмного стекла, — настойка. Абрикос и чёрный перец. Тёщин рецепт. Святая женщина. Капитан, по капле? За знакомство?

— Не пью.

— Совсем?

— Совсем.

Дамир посмотрел так, будто я сообщил, что не дышу. Но спорить не стал, налил себе и Шпаку. Шпак пил с выражением профессионального дегустатора. Лапа отказалась, потому что «за штурвалом не пьют даже на стоянке». Рита отказалась без объяснений, Марк из вежливости пригубил.

Штоль в кают-компанию не вышел ни разу. Только однажды прошёл по коридору к санблоку и обратно, держа сумку на плече, и дверь каюты за ним щёлкнула замком.

Перед прыжком собрались в рубке. Лапа считала: дальность, масса, поправка на гаусс на пилоне, «которая весит, как моя первая любовь, и так же некстати висит». Марк смотрел на расчёт с видом человека, который ничего в нём не понимает, но хочет, чтобы цифры сошлись.

— Погрешность выхода на этой дальности — до половины астрономической, — сказала Лапа. — Точнее можно, но это ещё шесть часов на позиционирование и энергия, которой у нас нет. Пойдём грубо.

— Грубо — это как?

— Как жизнь, Ваня. Вышли, огляделись, поехали.

Последним перед прыжком пришло служебное уведомление: связь будет недоступна на время гиперперехода. И всё. Последняя ниточка до Искера натянулась и лопнула без звука.

Прыжок, в отличие от портала, был ощутим. Не физически. В рубке, экраны на секунду ушли в серое, навигационный контур выдал пустую сетку, и стало слышно, как гудит вентиляция. В тишине без связи корабль будто съёжился. Сорок минут по бортовому времени. Сорок минут, в которые до нас не мог дотянуться никто: ни Патриарх, ни Вяземские, ни серый у автомата.

На двадцатой минуте Савельич, стоявший у входа в рубку, повернул голову.

— Иван Ерофеевич. В каюте нет ничего, кроме мёда, привода и вашей одежды. Я проверил. По протоколу.

Лапа не обернулась, но перестала грызть палочку.

Внутри стало холодно и пусто. Значит, поверил. Значит, пошёл искать. А зачем? Чтобы изъять, как велит протокол? Или чтобы проверить, прежде чем докладывать? Или чтобы не докладывать, если не найдёт?

— И доложил? — спросил я. Голос прозвучал хрипло.

Пауза. Короткая, совсем не та.

— Связи нет, Иван Ерофеевич.

Это был не ответ. Это было временное обстоятельство. Он прекрасно понял, о чём вопрос, и ответил на другой. Или вообще не понял. Или понял лучше, чем следовало бы машине. Лицо ровное, глаза в режиме ожидания, колено чуть подогнуто, чтобы разгрузить привод.

Расспрашивать дальше при Лапе не хотелось. А без Лапы, как выяснилось, тоже не хотелось.

Выход из прыжка случился в 03:12 по бортовому. Сетка навигации ожила, звёзды встали по местам, и Лапа выругалась тихо и затейливо, сразу на трёх диалектах.

— Ноль сорок одна от расчётной, — сказала она. — Нормально. Не хорошо, но нормально. Перезарядка гипердвигателя — пять часов сорок минут.

В рубке стало тихо. Пять часов сорок минут, когда «Ермак» мог только ползти на маршевом и стрелять. Окно, о котором говорила Лапа на «Перевале». Окно, в котором умные идут на абордаж.

— Сколько до перезарядки? — раздался голос от двери.

Штоль. Первый раз за всё время он стоял в проёме рубки, без сумки. Руки висели вдоль тела, правая ладонь сжималась и разжималась.

— Пассажирам в рубку нельзя, — сказал Марк.

— Пять сорок, — ответила Лапа, не оборачиваясь. — А вам, гражданин консультант по учёту, зачем?

Штоль посмотрел на экран. Потом на меня. И впервые за всё время в его глазах не было страха. Была усталая арифметика человека, который давно всё посчитал и теперь просто ждёт, когда сойдётся.

— Просто, — сказал он. — Просто люблю точные цифры.

И ушёл к себе. Замок щёлкнул.

Рита, не говоря ни слова, вышла из рубки. Было слышно, как в оружейном шкафу у шлюза открылась дверца. Потом защёлки кейса, металлический лязг и ещё один, когда она вставила батарею.

Лапа подняла руку и коснулась панели. Там, рядом с рыбкой, светилась её пометка: остроносый силуэт, подписанный одним словом — «буксир».

— Всем, кто в рубке не нужен, — сказала она, — по каютам и пристегнуться. Шпак — к турелям. Ваня, сядь в кресло второго пилота и ничего не трогай.

Пять часов тридцать восемь минут.

Глава 9. Окно перезарядки

Пять часов тридцать восемь минут превратились в пять тридцать, потом в пять двадцать. Цифры на панели Лапы шли медленно и равнодушно, как вода из неисправного крана.

Кресло второго пилота оказалось жёстким и неудобным, явно не для людей, а для регламента. Ремни притянули к спинке, лёгкий скафандр давил под мышками, шлем лежал на коленях: Лапа велела держать его под рукой, но не надевать, пока нет нужды. В шлеме не слышно рубку. В рубке слышно было всё: гул вентиляции, щелчки реле, хруст кофейной палочки на зубах Лапы.

Перед глазами мерцала тактическая сетка. В центре висела зелёная точка «Ермака», вокруг пустота, вдалеке тусклое пятно звезды. Ничего. Совсем ничего.

— Может, буксир — это просто буксир, — сказал Шпак по внутренней связи из турельного поста.

— Может, — согласилась Лапа. — А может, ты просто механик. Сиди молча.

На четырёх сорока семи сетка мигнула. Сбоку, со стороны, откуда никто не ждал, проступила красная отметка. Транспондер молчал. Масса раза в полтора больше нашей. Скорость сближения такая, будто нас здесь ждали.

— Ну вот, — сказала Лапа почти с облегчением. — А то я уж решила, что зря палочки грызу.

— Откуда он? — Голос вышел выше, чем хотелось.

— Сидел у коридора выхода. Отсюда все прыгают в одну сторону, а погрешность — ну, половина астрономической. Встань посерёдке и жди, кто вылезет. Буксир шепнул, когда и куда. — Лапа ткнула пальцем в пометку рядом с рыбкой. — Простая арифметика. Арсений бы оценил.

Отметка приблизилась. Оптика выдала силуэт: тягач, грубо обвешанный модулями, с двумя вынесенными турелями и тупым носом, на котором чернело что-то похожее на захват для абордажного модуля. Краска облезла, номер был замазан.

Через минуту ожила общая частота. Голос был ленивый, сытый, без всякой угрозы. Так разговаривают с официантом.

— «Ермак», доброго здоровьичка. У вас на борту пассажир, Арсений. Консультант по учёту. Он нам нужен, вы — нет. Передаёте его в капсуле на буксир, мы его подбираем, вы летите дальше. Мы даже помашем.

Тишина в рубке стала плотной, хоть режь.

Савельич стоял у двери. Марк, который должен был сидеть с пассажирами, тоже оказался здесь: видимо, пришёл, как только загорелась отметка.

— Отдай, — тихо сказал он. — Ваня. Это не наш человек. Он нам соврал, заплатил втрое, чтобы мы не задавали вопросов. Отдай.

Это звучало разумно. От этого было мерзко.

— Отдадите — не уйдёте, — раздался голос Риты по связи, спокойный, как прогноз погоды. — Они вели его, увидели борт, увидели пассажиров. Свидетели. Им проще всех.

— Ты этого не знаешь, — сказал Марк.

— Знаю. Я так работала.

Пауза. Марк оглянулся на дверь, будто мог увидеть Риту сквозь переборку.

В голове всплыло детское, тёплое, совсем не к месту: «Взятый на борт груз — обещание». Гостя не выгоняют за порог. Своих не бросают. Арсений своим не был. Но и чужим, кажется, уже тоже не был: он сидел в нашей каюте, ел с нашего камбуза, и его жизнь записана в манифесте Марка нашим почерком.

И ещё одно, о чём думать не хотелось. Если сейчас отдать человека по первому требованию, значит, всё это — корабль, рейс, сорок страниц, «я не ошибка» — ничего не стоит. Значит, прав Патриарх.

— Нет, — сказал я.

Марк закрыл глаза. Открыл. Кивнул — не соглашаясь, а принимая к сведению.

— Пассажиры, — сказал он. — Пойду к ним.

И ушёл.

Лапа щёлкнула тумблером общей частоты.

— «Ермак» — неизвестному борту. Пассажиров не выдаём, у нас тариф не тот. Отойдите на безопасную дистанцию.

— Жаль, — сказал ленивый голос. — Хорошее у вас корыто. Было.

Первые две ракеты пришли через сорок секунд.

Тактическая сетка расцвела мелкими красными чёрточками. Лапа выругалась, отжала маршевый, и «Ермак» тяжело, по-стариковски, повёл носом. Перегрузка вдавила в кресло. Где-то в корпусе заскрипело — обиженно, протяжно. Сорок один год, два капремонта, литера «М», перекрашенная поверх старой.

— Шпак, твои, — сказала Лапа.

Лазерные турели заработали без звука. Это было самое странное: на экране вспышки, а в рубке только тонкое гудение конденсаторов да писк индикатора перегрева. Одна ракета превратилась в облачко. Вторая проскочила, ушла по касательной и взорвалась где-то за кормой, далеко. Корпус дрогнул, но не всерьёз.

— Это они щупают, — сказала Лапа. — Им нужен целый борт с целым Арсением. Лупить будут по двигателям и по турелям. А потом придут ногами.

— Умные идут на абордаж в окне перезарядки, — сказал я. Её же слова, с «Перевала».

— Запомнил. Молодец. — Лапа не обернулась. — А теперь слушай. Гаусс на нижнем пилоне. Наводку беру я, кнопка у тебя. Синяя, под правой рукой, Шпак наклеил. Жмёшь, когда скажу. Не раньше, не позже, не от страха. Понял?

Под правой рукой действительно была кнопка. Вокруг неё — кольцо синей изоленты и надпись маркером: «ПРОБЫ».

— Понял.

Пиратский тягач шёл в лоб и чуть сверху, отстреливаясь короткими лазерными импульсами. Один попал. На схеме корпуса загорелась жёлтым левая турель, следом погасла. Шпак сказал по связи что-то очень длинное и очень непечатное.

— Левая всё, — доложил он, отругавшись. — Правая работает. Перегрев шестьдесят.

— Держи, — сказала Лапа. — Ваня. Сейчас.

Нажал.

Ничего не произошло. То есть произошло всё: корпус дёрнулся от отдачи, на сетке от «Ермака» к красной отметке протянулась тонкая белая линия, индикатор конденсатора упал до нуля и пополз вверх. Но в рубке это ощущалось как нажатие кнопки лифта. Палец, пластик, щелчок.

— Мимо, — сказала Лапа. — Ещё. Очередь по три.

Нажимал. Раз, другой, третий. Линии, дёрганье, ноль на индикаторе. На восьмой болванке красная отметка вдруг сменила курс: резко, рывком, как человек, который наступил на гвоздь.

— Есть, — сказала Лапа. — Отобрали пробу.

Оптика показала тягач крупно. В борту, чуть позади вынесенной турели, зияла дыра с рваными краями, оттуда шёл белый пар: воздух, вода, что-то ещё. Турель висела косо.

Внутри поднялось что-то жаркое, мальчишеское. Попал. Сам. Как на тренажёре в училище, только по-настоящему. Там, в дыре, наверное, были люди. Мысль пришла и не задержалась. Это был силуэт на экране, отметка на сетке, «проба». Это было никак.

Потом стало понятно, насколько никак.

— Перегрев контура гаусса восемьдесят восемь, — сказал Шпак. — Ещё очередь — и моё охлаждение закипит. Я ж говорил, у них эскимо, а у меня кипятильник.

— Пауза двадцать секунд, — сказала Лапа. — Они сейчас решат, что им дороже: мы или Арсений.

Решили быстро. Тягач не ушёл. Он пошёл на сближение на всей тяге, рывком, бросая турелью короткие импульсы, и от его тупого носа отделилось что-то тёмное, приземистое, с четырьмя растопыренными лапами захватов.

— Абордажный модуль, — сказала Лапа. — Ведут на корму. Шпак, правая, по модулю!

Правая турель ударила. Модуль дёрнулся, по броне побежали искры, но он не остановился: лапы, броня, тяга — ему было плевать. Он шёл к корме. К нижней части корпуса, где за створкой ангара стоял наш посадочный бот.

— Почему туда? — спросил я.

— Потому что там самая тонкая обшивка и свой шлюз, — сказала Лапа сквозь зубы. — Ангар бота — дыра в корпусе, прикрытая дверью. Умные.

Через двадцать секунд мы почувствовали удар. Корабль вздрогнул весь, от носа до кормы, и откуда-то снизу донёсся долгий скрежещущий звук. Его хотелось не слышать, но он чувствовался всем телом. На схеме корпуса ангар бота покраснел. Потом пошли сообщения: давление в ангаре ноль, механический контакт, нарушение целостности, повреждение внешней створки.

Бот был внутри. Лапы модуля, судя по схеме, прошли сквозь створку, как вилка сквозь пирог, и вошли прямо в него. Шпак по связи сказал, что видит на камере ангара. Описывать это он не стал, просто сказал «всё». Таким голосом говорят о покойнике.

— Сейчас прорежут внутренний шлюз ангара, — сказала Лапа. — Это минуты четыре. Рита!

— Слышу, — ответил спокойный голос. — Я у шлюза. Не мешайте.

Тактическая сетка показывала тягач, который теперь не стрелял, а просто висел рядом, держа дистанцию: свои люди внутри нашего корабля, бить нельзя. Наш гаусс молчал, перегретый. На правой турели — восемьдесят процентов. Пять часов шесть минут до конца перезарядки.

По внутренней связи прорезался Марк. Голос был ровный, но под ровностью звенело.

— Пассажирский модуль. Арсений требует, чтобы его спрятали. Дамир молится, Эмма Генриховна держит контейнер. Тут сервисный лаз из трюма в обход главного коридора. Если они знают схему корабля…

Он не договорил. Лапа медленно повернулась ко мне. Впервые за весь бой.

— Знают, — сказала она. — Такие тендеры ТОБОЛа по всей галактике летают, схема в любом каталоге. Рита держит шлюз, а кто-то пойдёт лазом к пассажирам. Ваня. Иди. Савельич с тобой.

— Ты сказала — ничего не трогать.

— Я передумала. Иди.

Отстегнул ремни. Ноги затекли, колени дрожали. Неприятно и, как казалось тогда, глупо.

В коридоре у оружейного шкафа открытой осталась только одна ячейка: Рита забрала свой карабин и, похоже, ещё что-то. В ячейке лежал компактный гаусс-пистолет в кобуре, с батареей, вставленной на место. К кобуре липкой полоской была прилеплена записка. Почерк угловатый, без нажима: «Предохранитель — большим пальцем вниз. Целься в грудь. Не думай».

Её почерк я видел впервые. Почему-то от этого стало ещё страшнее.

Савельич шёл следом, тяжело, с хрустом на каждом втором шаге. Коридор к пассажирскому модулю был узкий, двоим не разойтись. Свет перешёл на аварийный, жёлтый, и всё вокруг выглядело старым, какна фотографии.

— Иван Ерофеевич, — сказал Савельич. — Позвольте мне идти первым.

— Почему?

— Масса. Броня корпуса. Вероятность вашего ранения снижается на…

Он не договорил, потому что впереди, там, где коридор поворачивал к модулю, лязгнула крышка сервисного лаза.

Сначала из лаза выкатилось что-то маленькое, круглое, размером с яблоко. Оно подпрыгнуло на рифлёной палубе, щёлкнуло — и всё моё тело на мгновение стало чужим: по коже прошла волна мелкой дрожи, во рту появился привкус железа, аварийный свет мигнул и погас. Через секунду зажёгся снова.

Савельич рухнул.

Не упал, а именно рухнул: как стоял, так и сложился, всеми своими ста пятьюдесятью восемью килограммами, с грохотом, от которого вздрогнул пол. Глаза погасли. Привод правого колена, искалеченный ещё азотом на Медунице, выгнулся под неправильным углом.

ЭМ-граната. Об этом говорилось в сорока страницах условий, в разделе «Ограничения андроида». Уязвимость к ЭМ-воздействию. Человеку почти ничего, андроиду — выключатель. Читал этот раздел ночью, перед советом, по диагонали.

Из лаза полез человек.

Лёгкая броня, тёмная, с затёртой маркировкой. Шлем откинут назад: внутри корабля свой воздух, зачем дышать фильтром. В правой руке — короткий ствол, в левой — шоковая дубинка. Он выпрямился, посмотрел на лежащего Савельича, потом на меня, и на лице его было удивление. Просто удивление. Он не ожидал здесь человека. Он ожидал перепуганных пассажиров и андроида.

Между нами было метра три. Пистолет — у меня в руке, сам не помню, когда вытащил. Предохранитель. Большим пальцем вниз.

Он вскинул ствол. Я тоже. Он был быстрее, но у него в другой руке была дубинка, и он, кажется, на долю секунды не решил, чем бить. А потом решил: дубинкой. Рванулся вперёд, в ближний бой, как делают, когда хотят взять живым и не шуметь. Стас учил: если противник сокращает дистанцию, не отступай, отступать в узком коридоре некуда — шагни внутрь.

Шагнул внутрь.

Дубинка ударила по плечу скафандра, разряд прошёл по поверхности, обжёг шею. Мы сцепились. Он был тяжелее, от него пахло потом, металлом и чем-то сладким. Розовые. От него пахло, как от Стаса после вечеринки. Ствол его оружия упирался мне в бок, но он не стрелял: может, боялся пробить скафандр и попасть в своего Арсения за переборкой, может, просто не успел. Мой пистолет оказался зажат между нами. Дулом ему под рёбра, туда, где броня расходилась у бока.

Целься в грудь. Не думай.

Я нажал.

Звука почти не было. Короткий сухой щелчок, будто сломали карандаш. Его тело дёрнулось всё сразу, целиком, как от удара током. Потом он тяжело навалился на меня, лицо оказалось совсем рядом, глаза в глаза.

Лицо. Лет двадцать пять, не больше. Щетина неровная, клочками, на подбородке — старый ожог, гладкий и розовый. Нижняя губа обветрена. Глаза серые. Он смотрел на меня с тем же удивлением, что и секунду назад. Будто хотел спросить, как же так.

Потом перестал смотреть.

Я стоял и держал его. Не мог отпустить, потому что тогда он упадёт, а это будет значить, что всё. Руки не слушались. Пистолет так и остался у него под рёбрами, и ладонь стала тёплой и липкой. Только тут дошло, что это кровь.

Я отпустил. Он сполз вдоль переборки, сел, завалился набок. Как Савельич. Только Савельича можно перезагрузить.

Из пассажирского модуля донёсся голос Марка:

— Ваня? Ваня, это ты?

Ответил. Кажется, ответил. Что-то вроде «да». Голос был чужой, хриплый.

Потом по общей связи раздался голос Лапы:

— Шлюз ангара. Рита, доклад.

— Двое лежат, — сказала Рита. Без эмоций, как будто считала ящики. — Остальные ушли обратно в модуль. Отстыковываются.

— Видим. Тягач принимает модуль и уходит. Хромает, сволочь. Пробу мы им хорошую отобрали.

Тишина. Потом снова Лапа, но другим голосом, ниже, тише:

— Ваня. Доклад.

— Один, — сказал я. — Здесь. В коридоре у пассажирского. Савельич лежит, ЭМ-граната.

— Один — это что? Один ушёл?

— Нет. Один здесь лежит.

Лапа помолчала.

— Поняла, — сказала она. — Стой там. Сейчас Нурлан придёт.

Нурлан пришёл через пять минут, с аптечкой, без Метана. Посмотрел на лежащего. Посмотрел на меня. Посмотрел на пистолет, который я, оказывается, до сих пор держал в руке. Аккуратно взял его за ствол, вынул из пальцев, щёлкнул предохранителем и положил на пол.

— Он уже не мой пациент, — сказал Нурлан. — Ты ранен?

— Нет.

— Шея обожжена. Разряд. — Он приложил что-то холодное к коже, и стало немного легче. — Сядь. Нет, вот тут, не рядом с ним. Сядь и дыши.

Сел. Дышал. Смотреть на лежащего не хотелось, но глаза сами возвращались к его лицу. К розовому ожогу на подбородке.

Савельич пришёл в себя через двенадцать минут. Сначала зажглись глаза: тускло, с перебоями. Потом дёрнулись пальцы. Потом он попытался встать и не смог: правое колено не держало вовсе.

— Иван Ерофеевич, — сказал он. Голос шёл с искажениями, будто через старый динамик. — Перезагрузка. Потеря данных с отметки… — Пауза, длинная, совсем не служебная. — Вы целы?

— Цел.

Он повернул голову и увидел лежащего. Смотрел долго. Потом снова на меня. Ничего не сказал.

Арсений Штоль вышел из пассажирского модуля последним, когда тело уже накрыли куском термоплёнки из аварийного запаса. Остановился над ним. Посмотрел. Лицо у него было серое, как у Савельича в момент отключения.

— Его звали Гриня, — сказал он тихо. — Из новых. Его в позапрошлом месяце взяли.

— Вы его знаете? — Марк стоял в проёме за его спиной.

— Я их всех знаю. Я им платил. — Арсений помолчал, потом медленно расстегнул манжету на левом рукаве и задрал его. На предплечье, чуть ниже локтя, под кожей угадывался продолговатый бугорок, а поверх него — свежий тонкий шрам. — Атаман Буранов. Вольница. Я вёл у него счета одиннадцать лет. Когда понял, что меня собираются списать вместе со счетами, ушёл с кодами. Здесь. — Он коснулся бугорка. — Без меня их не откроет никто. Со мной — тоже никто, если я не захочу.

— Вы нам соврали, — сказал Марк.

— Я заплатил вам втрое, — сказал Арсений. — Это не враньё. Это предоплата за риск. Вы бы сами так оформили.

Марк ничего не ответил. По его лицу было видно: оформил бы.

В ангар бота попасть удалось только через час, когда Шпак загерметизировал внутренний шлюз и восстановил давление в соседнем отсеке. Внутри было холодно и пусто. Внешняя створка вмята внутрь, края разорваны, в щели — чернота и звёзды. Бот лежал на боку, сорванный с ложемента. Лапы абордажного модуля прошли сквозь его корпус в трёх местах: через кабину, через пассажирский отсек и через двигательный блок. Кабина смята, как пустая банка.

— Восстановлению не подлежит, — сказал Шпак. Без своего обычного «знаю человечка».

Возле смятой кабины, зацепившись за край оторванной панели, висела фотография. Её давно, ещё на верфи, заметил кто-то из нас: старый снимок в пластиковой рамке, приклеенный над креслом пилота бота. Побережье, белый песок, пальмы и синяя вода — такая синяя, какой не бывает. Чей снимок и откуда, никто не знал. Он висел там ещё с прежнего экипажа, и его никто не снимал: пусть будет.

Взял его. Пластик треснул по углу. Пальмы остались целы.

— Перезарядка — сорок одна минута, — сказала Лапа по связи. — Ваня, куда идём? Корабль битый, бота нет, левая турель мёртвая, гаусс на пределе. До магистрали далеко. До станции далеко.

— Ближе что?

Лапа помолчала.

— Ближе твоя «ничейная». Два прыжка, если повезёт. Трава по пояс.

Рита стояла в проёме ангара, прислонившись к переборке. На предплечье куртки — подпалина, рука замотана бинтом. Сама, похоже, и замотала.

— Первый раз, — сказала она.

— Первый.

— В самый неудобный момент, — сказала Рита. — Как я и говорила.

Она развернулась и ушла. Без утешений, без лишних слов.

Фотография с пальмами осталась в руке. Пальцы были чистыми: Нурлан вытер их ещё в коридоре, сам, не спрашивая. Но всё равно казалось, что ладонь липкая. Тёплая. И ещё долго будет казаться.

Глава 10. После

Через сорок одну минуту гипердвигатель доложил о готовности. Лапа не стала ждать ни секунды. — Прыгаем, — сказала она. — Пока они там зализывают дыру, нам тут делать нечего. Ваня, можешь не сидеть. Остался сидеть. Ремни застегнул сам, со второй попытки: пальцы не попадали в замок. Руки мыл уже трижды, в санблоке у шлюза, жёстким мылом из аварийного запаса, до красноты. Ладони были чистые и сухие. Всё равно хотелось вытереть их о колени, и они то и дело сами туда тянулись. Экраны ушли в серое, навигационная сетка опустела. Сорок минут без связи и без мира. В рубке гудела вентиляция, Лапа грызла палочку, а в голове крутился один и тот же звук: короткий сухой щелчок, будто сломали карандаш. Вышли в 05:56 по бортовому, в промежуточной точке маршрута. Погрешность ноль двадцать девять, звезда тусклая и далёкая, рядом никого. Перезарядка снова пять сорок, плюс отход на маршевом, потому что прыгать отсюда можно было только с другой стороны системы. — Ну хоть тут никто не сидит, — сказала Лапа и впервые за много часов откинулась в кресле. — Шесть часов жизни. Пользуйтесь. Тела пролежали в холодном отсеке у трюма, пока Рита их не обыскала. Делала она это сама, без просьб и разрешений, и вынесла в кают-компанию то, что нашла, на куске той же термоплёнки. Два шоковых разрядника, дубинка, нож с наборной рукояткой, горсть кредитных фишек, три розовые капсулы в мятой упаковке, игральные кости. И маленький медный жетон на шнурке, затёртый до гладкости, с выбитым стебельком травы. — Оружие в шкаф, — сказала Рита. — Фишки мне. Остальное в утилизатор. — Фишки тебе? — переспросил Марк. — Им не надо. Мне надо. — Она сгребла фишки в карман куртки. — Если хотите, вычтите из моих суточных. Не обижусь. Никто не стал вычитать. Жетон лежал отдельно. Стебелёк травы, неровный, явно выбитый вручную. Взял его, сам не зная зачем, повертел и положил обратно. — С Гриниными? — спросил у Риты. — С тем, что в коридоре. — Она посмотрела на меня чуть дольше обычного. — Не бери. Это не трофей. Это лишний вес. Жетон ушёл в утилизатор вместе с костями и капсулами. Хоронить решили через грузовой шлюз. Предложила Лапа, по-военному коротко: в холодном отсеке три тела до ближайшей станции не долежат, да и не надо, чтобы долежали. Нурлан сказал, что надо хотя бы постоять. Марк промолчал. Шпак сказал «как скажете» и ушёл стравливать давление в шлюзе. Арсения на церемонии не было. После боя у него начало прыгать давление, потом пошли руки, потом голос. Нурлан послушал его, посмотрел зрачки и вкатил что-то из своей тюремной аптечки. — Этот человек одиннадцать лет не спал, — сказал он. — Пусть поспит сутки. Ему полезно, а нам спокойнее. Пришли все остальные. Эмма Генриховна с контейнером в стёганом чехле: оставить мужа одного в каюте она не захотела. Дамир, без своей бесконечной болтовни, в застёгнутой до горла куртке. Рита у переборки. Савельич дошёл сам, тяжело, хватаясь за поручни: правая нога волочилась, как чужая. Три свёртка в термоплёнке лежали на палубе шлюза. Нурлан встал рядом и помолчал. — В госпитале у нас часто умирали так, что никто не приходил, — сказал он наконец. — Ни родня, ни друзья. Я тогда завёл привычку: стоять минуту. Не молиться, я не умею. Просто стоять, чтобы кто-то был. — Он посмотрел на свёртки. — Пусть им там будет легче, чем было здесь. Постояли минуту. — Кнопку нажму я, — сказал я. Лапа подняла бровь, но спорить не стала. Внутренняя дверь закрылась, загорелся жёлтый, потом красный. Кнопка на панели шлюза была обыкновенная, серая, без изоленты и без надписи. Нажал. Насос коротко взвыл, внешняя створка ушла в сторону, и свёртки медленно, как во сне, поплыли в черноту, переворачиваясь. Один зацепился за край створки, постоял, словно передумал, и тоже ушёл. Через пять минут меня вывернуло в санблоке у шлюза. Долго, до желчи, до слёз, до того, что колени ослабли и пришлось сесть на холодный пол прямо у унитаза. Никто не вошёл. Только за дверью тихо хрустнуло колено Савельича, и шаги не удалились, а остановились рядом. Умылся. Поднял глаза к зеркалу. Оттуда смотрел парень с красными глазами и пятном ожога на шее, пятном неровным, розовым и гладким по краю. Как у того, на подбородке. Отвернулся от зеркала. В 23:00 из динамика над койкой ровно и тепло прозвучало: «Иван, время отдыха. Рекомендую лечь спать». Лёг. Закрыл глаза. Лицо пришло сразу, будто ждало за веками: неровная щетина клочками, обветренная губа, серые глаза, удивление. И запах, сладкий и химический, как от Стаса после вечеринки. Открыл глаза. Потолок каюты, дежурная лампа, банка мёда на полке. Закрыл снова, и лицо вернулось. Удивлённое. Будто хотело спросить, как же так. Не спал. Лежал и смотрел в потолок, пока это не стало невыносимым, а потом встал и пошёл в тренажёрный. Беговая дорожка в отсеке была старая, с продавленным полотном и механическим счётчиком, который щёлкал на каждом сотом метре. Поставил темп на пятнадцать и побежал. Через десять минут стало жарко, через двадцать заныли икры, через сорок кончилось дыхание и пришлось сбавить. Счётчик щёлкал. Лицо не уходило, но отодвигалось, становилось меньше и тусклее, и между ним и мной появлялось что-то простое и понятное: вдох, выдох, правая, левая. Потом штанга. Потом турник, пока пальцы не разжались сами. Потом снова дорожка. На панели светился пульс, и бортовая система, как всегда, записывала его в журнал неправильно. Где-то там Патриарху уходило шестьсот восемьдесят, и было почти смешно представить, как он это читает. Это было не как раньше. Раньше спорт был привычкой: по утрам, перед занятиями, со Стасом на ринге, чтобы не отставать и чтобы тело было послушным. Теперь это стало чем-то другим. Перилами на лестнице, по которой спускаешься в темноте. Держишься и не смотришь вниз. Около трёх ночи в отсеке открылась дверь. Лапа вошла в мятой бортовой футболке и с кружкой. Из кружки пахло крепким кофе. Села на скамью для жима, поставила кружку на пол и сунула в зубы палочку. — Тут, говорят, корабль не слышит, — сказала она. — Шпак хвастался. Хорошее место. Сбавил дорожку до шага. Ноги дрожали. — Слезай, — сказала Лапа. — Сядь. Ты так до утра себе сухожилия порвёшь, а мне потом с Нурланом спорить, кто виноват. Слез. Сел на пол, спиной к станине, потому что ноги дальше не шли. Лапа подвинула кружку. — Пей. Это не водка. Горячее надо. Кофе был горький, как наказание. Пил маленькими глотками. — Спрашивать, как ты, не буду, — сказала Лапа. — Хреново ты. Это нормально. Ненормально было бы, если б хорошо. Молчал. Она тоже помолчала, покатала палочку из угла в угол рта. — Мне было двадцать два, — сказала она. — Кедровый, первая кампания. Не в коридоре, как у тебя, а в доке, в погрузке. Парень моего возраста, с той стороны, техник, с ключом в руке. Может, он и не хотел меня бить, я до сих пор не знаю. Просто поднял ключ. — Она хмыкнула. — А я не знала, хотел или нет. Вот и всё. — Лицо помнишь? — Помню. Уши у него были оттопыренные. Как ручки у кастрюли. — Лапа смотрела в стену. — Тридцать два года помню. Сейчас скажу то, что тебе никто не скажет, потому что все будут говорить другое. Будут говорить: привыкнешь. Не привыкнешь. Это не уходит. Оно становится твоим. Как шрам. Сначала болит, потом тянет к погоде, потом просто есть. — Утешила. — А я не утешаю. Я по делу. — Она ткнула палочкой в сторону дорожки. — Вот это — правильно. Бегай. Мне бы кто тогда сказал. Я вместо дорожки закурила. Двадцать лет дымила, по две пачки, из-за одного лопоухого с ключом. Потом бросила, вот, палочки грызу, как бобр. Зубы жалко. Посмотрел на палочку у неё в зубах. Раньше думал, это просто привычка, как у всех военных. Ворчливая тётка, которая бросила курить и не знает, куда деть рот. — Он пришёл с дубинкой, — сказала Лапа. — Хотел взять тебя живым, чтобы продать или поменять. Это не оправдание. Это обстоятельство. Оправдания тебе не нужны: ты не виноват, ты выжил. А обстоятельства запомни. В следующий раз пригодятся. — Следующего раза не хочу. — Никто не хочет. — Лапа допила за мной остаток кофе прямо из кружки, без церемоний. — Три правила, Ваня. Есть, хоть через силу. Спать, хоть по два часа. Работать руками. Голову в такие дни не слушай, она врёт. Руки не врут. Она поднялась, хрустнув коленями не хуже Савельича, и пошла к двери. На пороге обернулась. — И ещё. Подпалину на левом борту видел? Над третьей заплаткой? — Видел. — Это я. Кедровый, двадцать два года назад, этот самый «Ермак». Прислонила его к пирсу под огнём, когда ещё литера «М» была другая. Потом расскажу. Когда будет не так погано. Дверь закрылась. Сидел на полу ещё минут двадцать. Потом встал, дошёл до каюты и лёг. Лицо пришло, но не сразу, а минут через пять. И уже не такое удивлённое. Уснул под утро и проспал три часа. Работы утром хватило на всех. Лапа велела, и Лапа была права: руки не врали. Шпак со вторым скафандром висел у внешней створки ангара и ставил на разорванные края временные листы, обычную обшивку из ремонтного запаса. Варить её он отказался. — В вакууме варить — это ты потом этот шов два капремонта не отковыряешь. Клепаю. Герметика не будет, но хоть звёзды в дырку не заглядывают. Работал в паре с ним, держал листы и подавал клёпку. Скафандр был тесный, в наушниках сопел и бормотал Шпак, вокруг висела чернота с чужими звёздами. Странно, но там, снаружи, стало легче. Наверное, потому, что не было стен и некуда было смотреть, кроме как на собственные перчатки и на заклёпку, которую надо было вставить ровно. Внутренний шлюз ангара Шпак обещал держать. Внешний превратился в декорацию. — Бот бы хоть разобрать на запчасти, — сказал он с тоской, глядя на смятую кабину. — Двигательный блок раздавлен, кабина в блин, а вот там кой-что живое есть. Помпа, разъёмы, фильтры. Продадим кому-нибудь, кто знает человечка. Левую турель вскрыли после обеда. Внутри было черно и пахло палёной изоляцией. — Её только менять, — сказал Шпак. — Целиком. Это деньги, Ваня. Большие. Деньги. Слово стало вдруг почти неважным, будто его произносили на чужом языке. Савельича Шпак чинил вечером, в трюме, при переносной лампе. Колено после ЭМ-удара и падения не держало вовсе: привод выгнулся, внутри что-то лопнуло, и андроид ходил, наваливаясь на поручни всей своей массой. Шпак долго смотрел, ругался, потом вдруг хлопнул себя по лбу и пошёл к нише в каюте. Вернулся с той самой коробкой: привод СВ-7Л, складской, купленный на «Перевале» у Фрола за пять девятьсот. — Я же говорил, — сказал Шпак торжественно. — Из него выйдет что-нибудь полезное. Ставить его как привод было бессмысленно: момент не тот, разъём под другой протокол. Шпак и не стал. Он разобрал его до корпуса, вытащил силовой вал и кожух, а из кожуха и двух хомутов соорудил на колене Савельича жёсткую шину. Сустав больше не гнулся совсем. Нога стала прямой, как ходуля. — Ходить будешь, как пират на деревяшке, — сказал Шпак, затягивая хомуты синей изолентой. — Зато не упадёшь. Бегать не проси. Савельич встал. Пошатнулся, перенёс вес, сделал шаг, другой. Нога шла по дуге, прямая, и каждый шаг теперь кончался коротким стуком металла о палубу. — Благодарю, Георгий, — сказал он. — Конструкция нерациональна, но функциональна. — Это лучший отзыв, который я получал в жизни, — сказал Шпак. Иван Ерофеевич ведь когда-то купил ему колено, подумалось вдруг со стороны, как о ком-то другом. Только не то, не тогда и не за те деньги. И всё-таки оно ему пригодилось. Марк весь день провёл с журналом. К вечеру подсел ко мне в кают-компании с двумя кружками чая, одну поставил передо мной. — Бот, — сказал он, глядя в планшет. — Страховой полис на него у нас есть. Вопрос, заплатят ли. Страховая спросит, кто напал, почему не выдали пассажира, если требовали. И из чего стреляли. — Из чего стреляли — это из «пробоотборника». — Я знаю. Вот поэтому и спросят. Помолчали. Чай был горячий и безвкусный. — Я сказал отдать, — сказал Марк. — Сказал. — Если бы отдали, ты бы никого не убил. И бот был бы цел. — Или нас бы всех. Рита говорит, так они работают. — Рита говорит. — Марк повертел кружку. — Не знаю, Ваня. Честно не знаю. Посчитать не могу. Тут нет цифр. И мне это не нравится больше всего. Он не сказал «ты был прав». Не сказал и «ты ошибся». От этого было почему-то легче, чем от любого из двух. Дамир вечером снова достал свою плоскую бутылку с абрикосом и перцем. Поставил передо мной, без шутки и без тёщи. — От нервов, — сказал он серьёзно. — Тёща так от всего лечит. Помогает, клянусь. — Не пью. — Я знаю, знаю. Но сегодня ведь… — И сегодня. Дамир посмотрел долго. Потом убрал бутылку обратно в сумку, не налив и себе. Это было неожиданно, и как-то по-хорошему. Эмма Генриховна сидела рядом с Нурланом и, как всегда, держала контейнер на коленях. — Мой тоже не спал, — сказала она, не глядя ни на кого. — Первый год, когда вернулся со службы. Вставал в три ночи и бегал вокруг посёлка. Соседи думали, сумасшедший. А он потом так всю жизнь и бегал. До семидесяти. — Она погладила чехол. — Хорошо бегал. Метан на коленях у Нурлана чирикнул и почистил клюв о прутья. Связь появилась к концу отхода, когда «Ермак» вышел в зону покрытия ретрансляционного буя Вяземских. Браслет тихо пискнул, и сразу пошла пачка. Первым было служебное: «Телеметрия судна ТТ-417 синхронизирована». Строка, на которую никто не обратил бы внимания. Корабль, наполовину отвязанный, всё ещё сообщал и всё ещё отдавал. Бой, перегрузки, гаусс, выстрел в коридоре, биометрия с браслета — всё, что успело накопиться за ночь, ушло куда положено. Ответ пришёл через полтора часа. По рабочему каналу, голосом Патриарха, тёплым и неторопливым: «Ваня. По данным бортового журнала и твоего браслета: разряд личного оружия в жилом коридоре, тахикардия, кожный ожог второй степени, нарушение сна. Я горжусь тем, что ты жив. Направляю тебе контакты специалиста медицинской службы ТОБОЛа по работе с последствиями острой травмы. Сеанс возможен в удобное для тебя время, с учётом задержки сигнала. Также отмечаю, что пульс в журнале составляет шестьсот восемьдесят. Рекомендую обследование. Береги себя». Перечитал. Медленно, по словам. «Разряд личного оружия в жилом коридоре». Так это теперь называлось. Савельич стоял у двери. Савельич, который в тот момент лежал на палубе с погасшими глазами и потерял данные с отметки отключения. Значит, на этот раз не он. Журнал. Браслет. Корабль. От этого не полегчало, но стало как-то яснее: следил не один, следило всё. Потом пришло семейное. Патриарх, оказывается, не ограничился рабочим. В общем семейном канале, где сидели родители, братья, сёстры, тётки и десятки двоюродных, висело его сообщение, тёплое и обстоятельное: «Дорогие мои, Ваня пережил тяжёлый день. Он жив и здоров, но ему нужна поддержка. Прошу всех проявить внимание». И ниже — те же контакты специалиста. Для всех. Под сообщением было уже штук сорок ответов. Мать: «Ванечка, сынок, пожалуйста, поговори со специалистом. Мы все тебя любим. Позвони, когда сможешь». Пётр: «Рекомендация деда разумна. Травму нужно прорабатывать своевременно». Демид: «Ну что, герой. Первая кровь. Поздравляю, теперь ты почти настоящий Тобольский». Матвей: «Ваня, это правда?! Ты их сам?! Напиши!!!» Варвара: «Береги себя. У нас тут всё по графику». Тётки, двоюродные, чьи-то матери, чьи-то дети. Смайлики, сердечки, «держись», «мы с тобой», «надо же, а такой был тихий мальчик». И в самом конце, со временем отправки глубокой ночью: Стас: «Дед, отстань от парня. Вань, если что — я этому психологу морду набью, только скажи. Жду того, чего тут нет». Улыбнулся. Первый раз за двое суток. Стас, как всегда, сказал то, что надо, и как всегда — в последнюю очередь, когда все уже высказались. Потом снова посмотрел на сообщение Патриарха. «Прошу всех проявить внимание». На сорок ответов. На Демида с его «почти настоящим». На Матвея с тремя восклицательными знаками. Будто вытащили из коридора, раздели и поставили посреди праздничного стола, за которым сто с лишним человек. И каждый может подойти и посмотреть на ожог. Открыл настройки браслета. Семейный канал. «Приостановить приём». Система спросила: «Входящие сообщения будут храниться на сервере до повторного включения. Подтвердить?» Подтвердил. Рабочий канал отключить было нельзя. Пункт четырнадцатый сорока страниц: судно и капитан обязаны находиться на связи с ТОБОЛом в служебном режиме. Ну и пусть. Пусть сам Патриарх слушает, раз ему так нравится. Остальные перебьются. Стало тихо. Хорошо и тихо. Вспомнилось, что Стасу так и не ответил. Ладно. Привезу мёд — поговорим. Письмо Ольге написал ещё ночью, после разговора с Лапой, и оно ушло с той же пачкой. Короткое, как всегда: долетели, прошли портал Вяземских, звёзды за порталом совсем другие, корабль держится, команда хорошая. Про бой — ни слова. Про коридор — тем более. Не хотелось, чтобы она там, дома, плохо спала. Приложил снимок, сделанный ещё у портала: рубка, кольцо в экране, и в стекле — смутное отражение, моё и Лапы. Ответ пришёл через шесть часов, перед вторым прыжком. По рабочему каналу. Семейный ведь выключен, система, наверное, перекинула. «Ваня, здравствуй. Спасибо за снимок, портал красивый и страшный. А ты на нём какой-то усталый. Мне почему-то кажется, что тебе сейчас тяжело, даже если ты не пишешь. Не грызи себя, пожалуйста. Ты хороший, правда. И мажь шею, хорошо? Жду. Твоя О.» Шея. Пальцы сами потянулись к ожогу. Нурлан мазал его чем-то холодным, теперь кожа стягивалась и чесалась. Перечитал своё письмо. Про шею там не было ничего. Про бой тоже. Наверное, на снимке видно. Ворот скафандра, отражение в стекле, мало ли. Снимок, правда, был сделан до боя, у портала. Но, может, там что-то было видно и раньше, натёртость от воротника или тень. Она всегда замечала такое. Женщины замечают. Перечитал её письмо ещё раз. «Не грызи себя». «Ты хороший, правда». Стало тепло, по-настоящему, впервые с того коридора. Сохранил в отдельную папку, к остальным. Второй прыжок Лапа объявила в 22:10. — Последний, — сказала она. — Если цифры не врут, выйдем прямо к ней. Ваня, ты бы поспал. Все эти твои показатели вместе — смотреть страшно. — Посплю потом. — Потом — это когда? — Когда увижу траву. Лапа хмыкнула и не стала спорить. Перед прыжком зашёл в каюту. Фотография с пальмами лежала на столе, с треснувшим углом рамки. Белый песок, синяя вода, какой не бывает. Чья-то мечта, забытая в кабине бота, которого больше нет. Прилепил её над койкой куском синей изоленты, криво. Пусть будет. Экраны ушли в серое. Сорок минут. Сидел в кресле второго пилота, держал руки на коленях и не вытирал их. Почти не хотелось. Выход случился в 22:51 по бортовому. Сетка ожила, звёзды встали, Лапа сказала «ноль ноль восемь, ну надо же», и в переднем экране, в правом нижнем углу, повис маленький диск. Зелёный по краю, голубой в середине, с белой рябью облаков. — Вот она, — сказал Шпак по связи. Голос у него сел. — Ничейная. Метан у Нурлана на коленях вдруг встрепенулся и запел. Просто так, без всякой причины. Как поют птицы, когда видят свет. Смотрел на диск и думал, что там, внизу, трава по пояс. Что там никто не спросит, кто ты и откуда. Что там можно будет наконец сесть на землю, на настоящую, и не думать ни о чём. Было тихо. Хорошо и тихо.

bannerbanner