
Полная версия:
Попутный груз
Глава 11. Вольница
Планета висела в экране зелёная, как бутылочное стекло на просвет. Облака тонкие, перистые. Два материка, между ними тёмное, почти чёрное море. На ночной стороне не было ни одного огня.
— Ничья, — сказал Шпак таким голосом, каким говорят «бесплатно».
Лапа не ответила. Она грызла палочку и смотрела на панель, туда, где рядом с рыбкой светилась отметка остроносого буксира Вяземских. Отметка была старая, с прошлой стороны портала. Стирать её Лапа не стала.
Через сорок минут на подходе поймали маяк. Женский голос, мягкий, записанный хорошо и давно:
— Поле Вольница. Свободная посадка. Площадка подготовлена, тяжесть ноль девяносто четыре. Сборов нет. Добро пожаловать.
— Сборов нет, — повторил Марк. — Ничего дороже за весь рейс не слышал.
— Реестр? — спросил я.
— Ни имперского, ни корпоративного. Планеты нет. Маяк есть, площадка есть, а планеты нет.
Рита сидела у переборки, спиной к стене, и смотрела на свои руки. На левой, поверх бинта, темнела подпалина.
— Туда многие летят, — сказала она, ни к кому не обращаясь.
Окончание фразы все помнили. Повторять не стали.
Считалось быстро, как научила Медуница. Регенератор держал тридцать пять процентов, автономность — двадцать суток, если никто не будет много дышать. Левой турели нет. Правая жива наполовину. Внешняя створка ангара стоит на временных заклёпках и не держит давление. Воды на двенадцать дней. До ближайшей станции с магистралью — три прыжка, и каждый с погрешностью, которую никто не хотел называть вслух.
— Решай, капитан, — сказала Лапа. — Посажу куда скажешь. Но мне эта площадка не нравится.
— Чем?
— Тем, что она есть.
Можно было развернуться. Можно было спросить ещё раз, подробнее, и выслушать всех. Спрашивать не хотелось. Хотелось воды, ремонта и хотя бы одного места в галактике, где на ботинки не смотрят как на документ.
— Садимся.
Лапа кивнула так, будто другого и не ждала.
Посадка вышла мягкой. «Ермак» опустился на опоры с долгим скрипом, как старик садится на лавку. Энергия просела до неприятной цифры. Шпак что-то пробормотал про ресурс опор и замолчал.
Площадка оказалась настоящей: укатанная плита, по краям вбиты штыри с фонарями. Дальше начиналась трава. Не газон и не степь, а высокая, сизо-зелёная, с метёлками. Ветер гнал по ней волны, и было видно, что она по пояс, а местами и выше.
Фотография с пальмами лежала в нагрудном кармане. Рамка с треснувшим углом упиралась в рёбра.
Анализ воздуха пришёл через минуту. Кислород двадцать два, азот, следы аргона, пыльца в огромном количестве. Ни токсинов, ни радиации. Савельич дважды прогнал пробу по библиотекам и доложил ровно, без пауз:
— Пригоден для дыхания без ограничений. Рекомендую людям с аллергией маски.
Связи не было. Ни магистрали, ни служебного ретранслятора, даже шума. Глухо, как в погребе. По голосу Савельича этого пока не было слышно: та же гладкая речь, только паузы, они стали короче.
Шлюз открыли.
Воздух вошёл в корабль сразу весь: сладкий, тёплый, с запахом сена и чего-то медового. И в ту же секунду из кают-компании заорал Метан.
Это был не чирик и не тревожный писк. Это был ор, сплошной, на одной ноте, с хлопаньем крыльев о прутья. Нурлан побежал первым. Клетка ходила ходуном, на полу кружились жёлтые перья.
— Газ? — спросил Марк.
Савельич прогнал пробу ещё раз. Норма. Шпак притащил ручной газоанализатор из мастерской. Норма. Я сам постоял у клетки, дыша медленно и считая вдохи. Ни головокружения, ни жжения в горле. Только пыльца щекотала нос.
— Он чует что-то, — сказал Нурлан. — Или просто пахнет непривычно. Брат, — он наклонился к клетке, — это трава. Ты травы не видел. Ты на Искере вырос, в оранжерее.
Метан орал ещё минут десять, потом охрип и затих, нахохлившись в углу.
Позже, когда было время думать, вывод получился простой: птица чует газ. Людей птица не чует.
Встречающих было трое. Шли от края поля по тропе, протоптанной в траве, не торопясь. Впереди — пожилой, в выцветшей куртке, с планшетом. За ним двое молодых, загорелых, с короткими карабинами за спиной. Карабины висели небрежно, как лопаты.
— Смотритель поля, — представился пожилой. — Михеич. С прибытием. Вода нужна? Ремонт? У нас хороший мастер, тягачи латает.
Тягачи. Лапа рядом со мной перестала жевать.
На рукаве у Михеича была нашивка: медный кружок и в нём стебелёк травы с метёлкой. Где-то этот стебелёк уже попадался на глаза. Совсем недавно, в другом свете, в чужой ладони. Вспомнилось не сразу.
— Как называется посёлок? — спросил Марк.
— Вольница. Посёлок и планета, всё одно. — Михеич улыбнулся. — Тут свобода. Многие прилетают.
«Добрался, тут свобода». Глафира в теплице, письмо от брата, два года без второго.
Один из молодых, светлый, повернулся к «Ермаку» и задрал голову. Смотрел он не на нос и не на трюм, а на левый борт, туда, где у ангара блестели свежие заплатки. Потом на нижний пилон, на гаусс, обмотанный синей изолентой. Потом сказал что-то второму, тихо, и второй снял карабин с плеча. Уже не как лопату.
— Тендер ТОБОЛа, — сказал светлый громко. — Номер замазать не догадались. Мы вас в коридоре ждали. Вы нам Гриню должны.
Медный жетон со стебельком. Рита сняла его с тела в холодном отсеке, повертела и бросила в утилизатор. Тогда это была просто железка.
— Назад, — сказала Лапа. — В шлюз.
Назад было некуда. Из травы по обе стороны тропы поднялись люди. Восемь, десять, двенадцать. Они лежали там всё это время, пока мы нюхали воздух и спорили о пыльце. Пыльца для приборов была интереснее людей. Для птицы, видимо, тоже.
Рита оценила расклад за две секунды. Это было видно по тому, как она опустила руки.
— Нет, — сказала она мне, не поворачивая головы. — Не с этой позиции. Не за эти деньги.
Нас вывели из корабля всех. Нурлана, который так и не выпустил из рук аптечку. Шпака, который успел сунуть в карман моток изоленты, и его не отобрали: изолента не похожа на оружие. Дамира с его мешками специй, Эмму Генриховну с урной в стёганом чехле. Савельича вывели последним. Шина из кожуха СВ-7Л стучала по трапу: тук, шарк, тук.
— Техника бытовая, хрупкая, — сказал он, когда к нему подошли. Серийный номер назвал раньше, чем его спросили.
Светлый посмотрел на шину, хмыкнул и махнул рукой. Андроид на ходуле никого не пугал.
Последним из каюты с замком вытащили Арсения. Он проспал почти тридцать часов под седативами Нурлана и не знал, куда мы летим. Не знал до той секунды, пока не встал на трапе, не вдохнул медовый воздух и не увидел траву.
Лицо у него стало серым, как у человека, который выпил залпом стакан холодной воды и понял, что это была не вода.
— Вы привезли меня домой, — сказал Арсений. Мне, тихо и без упрёка. Как будто сообщал диагноз.
Посёлок стоял за полем, в низине у реки. Срубы из местного дерева, сборные модули, отсеки старых кораблей, вросшие в землю по иллюминаторы. Огороды. Куры. Дети. Над всем этим, на холме, — отсек тягача без двигателей, приспособленный под дом, с открытой верандой.
У реки, на стапеле, стоял сам тягач. Тот самый: обвешанный модулями, с захватами для абордажного модуля и рваной пробоиной позади турели. Вокруг пробоины ползали сварщики.
— Отобрали пробу, — сказала Лапа вполголоса. — Хорошо отобрали.
Её толкнули в спину карабином. Она не обернулась.
Атаман Буранов ждал на веранде. Невысокий, плотный, лет пятидесяти, в домашней вязаной кофте поверх рубашки. Он резал яблоко маленьким ножом и ел с лезвия. Лицо круглое, спокойное, очень обычное. Таких людей видишь в очереди к таможне и забываешь раньше, чем тебя вызовут.
— Арсений Павлович, — сказал он. — Одиннадцать лет. И даже не попрощался.
Арсений стоял прямо. Левой рукой держался за предплечье, как всегда, только теперь пальцы побелели.
— Вы бы меня списали, Ефим Ильич. Вместе со счетами.
— Списал бы, — согласился Буранов. — Наверное. А теперь не спишу, теперь ты мне дороже прежнего. Садись. Яблочко будешь? Свои.
Арсения посадили на скамейку у перил. Он яблоко не взял. Буранов не обиделся.
Потом он посмотрел на нас. Медленно, по одному, как Марк смотрит накладную.
— Хозяин кто?
Можно было промолчать. Пираты в коридоре не знали фамилии. Номер ТТ выдавал корабль, а не владельца: тендеров ТОБОЛа списывают десятки, их покупают кто угодно и за копейки. Мы были бы просто экипажем, который зря взял не того пассажира. Корабль и груз, головы по тарифу, и, может быть, пешком до ближайшей станции.
Но за спиной стояли Нурлан с аптечкой, Эмма с урной, Дамир со специями. Люди, которых я взял на борт. Взятый на борт груз — обещание. И ещё: если сказать сейчас, это будет не страх и не торг. Это будет имя, которое что-то весит. Хотелось, чтобы что-нибудь весило.
— Иван Ерофеевич Тобольский, — сказал я. — ТОБОЛ. Экипаж и пассажиры под моей ответственностью.
Марк закрыл глаза. Ненадолго, на полсекунды, как человек, у которого на глазах падает с полки дорогая посуда.
Буранов перестал резать яблоко.
— Тобольский, — повторил он. — Настоящий? Не однофамилец?
— Проверьте.
— Проверю. — Он кивнул светлому. — Генетика есть, Михеич снимет. — И снова мне: — А я думал, корабль, груз, Арсения назад, и головы по сорок тысяч за штуку. Справедливо. Вы мне Гриню убили, тягач продырявили. А теперь, Иван Ерофеевич, вы мне все головы в цене подняли.
— Насколько?
— Четыре миллиона имперских. За вас. Остальные идут бесплатно, в нагрузку. Я не жадный.
Я услышал, как Шпак за спиной тихо, с присвистом выдохнул. Четыре миллиона были больше, чем стоил «Ермак» новым. Больше, чем стоила вся Медуница вместе с коровами.
— Тобольские платят, — сказал Буранов почти ласково. — Я с ними раньше не работал, но все говорят: платят. Не сразу, медленно, по всем согласованиям, с актами, но платят. Империя медленная, и Тобольские медленные. А я терпеливый. Мне яблоки растить.
— Связи здесь нет.
— Здесь нет. — Он доел яблоко и вытер нож о кофту. — Будет, когда надо. Я сам решаю, когда у меня связь.
Нас заперли в складе у реки. Длинный модуль из грузовых контейнеров, сваренных боками, с высоким потолком и одним окном под самой крышей. Пол земляной. В углу — бочка с водой и ведро. Пахло сеном, ржавчиной и чужим потом.
Савельича втолкнули последним. Он сел у стены, вытянув прямую ногу в шине, и замолчал.
Арсения с нами не было. Его увели на холм.
— Ну, — сказал Марк, когда дверь лязгнула. Голос ровный, только чуть быстрее обычного. — Давай посчитаем.
— Не надо.
— Надо. Сорок тысяч за голову. Десять голов, с Савельичем одиннадцать, если он голова. Четыреста сорок тысяч. Это много, но это решаемо: страховая, кредит, отец Эммы Генриховны...
— У меня нет отца, мальчик, — сказала Эмма. — Мне шестьдесят три года.
— Простите. Неважно. Решаемо. — Марк повернулся ко мне. — Четыре миллиона — нерешаемо. Четыре миллиона — это совет семьи, Патриарх, сорок страниц сверху и тебя домой в контейнере с пометкой «хрупкое». Цена одного «я Тобольский». Ты понимаешь?
Ответа не было. Кулаки сами сжались, ногти впились в ладони.
— Он бы всё равно узнал, — сказала Рита. Она сидела у стены напротив двери, как всегда. — По генетике. Или по андроиду. Андроиды ТОБОЛа в каталоге с фамилиями владельцев. Вопрос был только в том, сколько бы мы прожили до того, как он узнал.
Это было почти заступничество. От Риты. От этого стало ещё хуже.
Нурлан тем временем открыл аптечку, которую ему оставили, и обрабатывал ожог у меня на шее. Делал это молча, аккуратно, быстрыми и привычными движениями.
— Человек всегда называет имя в самый неудобный момент, — сказал он наконец. — Иначе это было бы не имя, а визитка.
Эмма Генриховна поставила урну рядом с собой на землю, поправила чехол.
— Мой муж, — сказала она, — всю жизнь хотел посмотреть на настоящих пиратов. Читал про них книжки. Ну вот, посмотрел.
Дамир засмеялся, коротко и нервно. Потом извинился. Потом засмеялся снова.
Бежать предложил Шпак. Не из храбрости: из профессиональной обиды.
— Они корабль не тронули. Я видел. Опечатали шлюз своей пломбой и ушли. Им сейчас не до нас, у них тягач с дырой. Охрана — двое у двери, один на поле у «Ермака». Площадка в километре. Лапе на прогрев шесть минут.
— Четыре, — сказала Лапа. — Если не жалеть.
— Пломба?
— Пломба — это просто бумажка с клеем. — Шпак вынул из кармана моток синей изоленты и подбросил на ладони. — У меня в мастерской есть резак и полкило того, что пломбы не любят.
— Дверь, — сказал Марк.
Рита встала.
План получился короткий, и это было плохим знаком: в коротких планах не видно, где у них дыры. Ночью Рита стучит в дверь, говорит, что старику плохо. Нурлан изображает старика. Изображать особенно не надо было. Двое входят. Дальше — Рита.
— Без убийств, — сказал я.
— Как получится, — сказала Рита. — Ты платишь мне шестьсот в сутки не за то, чтобы получалось красиво.
Ночью на Вольнице было светло: над рекой висела большая белая луна, и трава отсвечивала серебром. В окошко под крышей было видно небо с чужими звёздами. Не спалось. Лежал, смотрел вверх и думал, что, наверное, ровно так Ульян смотрел два года назад, только у него не было ни Риты, ни Шпака с изолентой. Было письмо, отправленное с поля в первый день, пока ещё не поздно было врать.
Рита постучала в два ночи по местному.
Двое вошли с фонарём. Первый получил в горло ребром ладони и сел на землю, хватая воздух. Второй успел поднять карабин, но Рита уже была у него под локтем, и карабин ушёл в сторону, в бочку с водой, с плеском. Удар коленом, удар локтем. Всё заняло меньше времени, чем у меня ушло бы на один подход к турнику.
У второго, когда он упал, с руки слетела перчатка. Ладонь была светлая, широкая, и на правой руке не было мизинца. Ровный старый рубец там, где он должен быть.
Пришлось остановиться. На полсекунды. Лицо охранника было в тени, фонарь укатился.
— Ульян? — спросил я.
Он не ответил. Может быть, был без сознания. Может быть, не хотел.
— Пошли, — Рита дёрнула меня за плечо. — Потом поговоришь со своими привидениями.
Мы шли по траве цепочкой, пригнувшись. Трава хлестала по лицу, метёлки сыпали пыльцу за шиворот. Впереди Рита, за ней Лапа и Шпак, потом пассажиры, потом Марк с Нурланом. Я замыкал. Перед собой — Савельич.
Тук. Шарк. Тук.
Шина цеплялась за корни. Прямая нога не перешагивала кочки, её приходилось переносить, доворачивая корпус. Через двести метров Савельич отстал на десять. Через пятьсот — на тридцать.
— Иван Ерофеевич, — сказал он. Тихо, ровно. — Оставьте меня. Я дойду. Или не дойду, но это моя задача, не ваша.
— Своих не бросаем.
Это вышло само. Голос был не мой. Отцовский, может быть. Или ещё старше.
Пришлось подставить плечо. Савельич весил как три человека. Каждый шаг шёл с таким усилием, будто тащил на себе не андроида, а весь род, все стосорок со столом и пустое кресло в придачу. Пот заливал глаза. Ожог на шее горел.
Сзади, со стороны склада, никто не кричал. Пока.
«Ермак» стоял на плите тёмный, как скала. Часовой на поле спал в кабине вездехода у края площадки, свесив ногу наружу. Рита обошла его стороной. Шпак уже ковырял пломбу у шлюза. Через минуту шлюз открылся с тем же долгим вздохом, что и днём.
Мы ввалились внутрь. Лапа побежала в рубку, на ходу срывая с себя куртку. Шпак — в машинное. Марк заталкивал пассажиров в кают-компанию.
И тут Метан заорал снова.
Тот же ор, на одной ноте, с хлопаньем крыльев. В тишине спящего поля он разлетался так, будто включили сирену. Ни газа, ни угрозы: просто птица полдня просидела одна в чужой траве, в чужом запахе, а потом вернулись люди, все сразу, в поту и с лязгом. Птица обрадовалась. Или испугалась. Или и то и другое. Какая разница.
Нурлан кинулся к клетке, накрыл её курткой. Ор стал тише, но не прекратился.
В рубке Лапа уже сидела в кресле. Руки летали по панели. Прогрев пошёл: гул в переборках, дрожь под ногами.
— Три минуты, — сказала она. — Держитесь за что-нибудь.
На второй минуте панель мигнула жёлтым. Потом красным. Потом в рубке зазвучал женский голос, не тот, что на маяке, а бортовой, корпоративный, вежливый:
— Взлёт с неподтверждённой площадки без разрешения диспетчера невозможен. Страховой модуль: несанкционированный старт с территории вне реестра аннулирует полис. Подтвердите связь с диспетчером поля.
— Какой, к чёрту, диспетчер! — Лапа ударила по панели ладонью. — Шпак!
Из машинного прохрипело:
— Это третий ключ! Страховой! Я его не трогал, его нельзя трогать, без него из дока не выпустят!
— Мы не в доке!
— Он этого не знает!
Корабль всё ещё следил. Не за мной. За протоколом. Без связи, без Патриарха, в глухом месте, где свобода. Сорок страниц условий продолжали действовать сами по себе, как старые часы, которые идут, даже когда в доме никого нет.
— Обойти? — крикнул я.
— Двадцать минут, — ответил Шпак. — И то если повезёт.
Двадцати минут не было. Метан под курткой хрипел. А по траве к полю уже шли огни, много, цепью. Без спешки. Как днём, когда встречали.
Лапа сняла руки с панели и положила их на колени.
— Всё, — сказала она. — Глуши, Шпак. Если они услышат гул, полезут с резаками. Я этому кораблю двадцать два года назад морду ровняла. Второй раз не хочу.
Гул затих. В тишине было слышно, как снаружи шуршит трава под чужими ботинками.
Буранов пришёл сам. В той же вязаной кофте, только поверх накинул брезентовую куртку от росы. Встал у трапа, посмотрел на открытый шлюз, на сорванную пломбу, на нас.
— Страховка? — спросил он с участием. — Бывает. Я всем, кто сюда прилетает, говорю: застрахуйтесь как следует. Никто не слушает.
Ульяна среди его людей не было. Был тот, светлый, с полем. Он держал карабин и смотрел на меня так, как смотрят на должника.
— Пять миллионов, — сказал Буранов. — За беспокойство. И пломбу новую.
Он развернулся, но остановился у края плиты.
— Завтра гость прилетает. Деловой человек, любит старые железки, которые никто не понимает. Он с Тобольскими, говорят, работать умеет. Познакомитесь. Может, купит. Тогда мне хотя бы не ждать.
Нас повели обратно в склад. Савельич шёл последним. Тук, шарк, тук.
Метан под курткой Нурлана наконец замолчал.
Глава 12. Кречет
Воду принёс Ульян. Утром, когда в окошко под крышей пролезло солнце и в луче поплыла пыльца, дверь склада открылась. Вошёл светловолосый парень, курносый, с ведром в левой руке. Правую, без мизинца, держал на ремне карабина. Перелил воду в бочку, не глядя ни на кого, и повернулся уходить. — Глафира, — сказал я ему в спину. — Медуница. Теплица у третьего купола. Он остановился. Плечи под рубахой сдвинулись в напряжении. — Нет тут Ульяна, — сказал он, не оборачиваясь. — Тут Беспалый. — Она второго письма ждёт. Два года. — Письмо одно. — Он поставил пустое ведро у двери, аккуратно, дном на ровное место. — В первый день, с поля. Михеич даёт планшет, говорит: напиши своим, что добрался. Все пишут. Я написал. Хорошее письмо, короткое. «Добрался, тут свобода». Это правда была. В первый день. — А потом? Ульян наконец повернулся. Лицо загорелое, обветренное, совсем молодое. Глаза у него были Глафирины, светло-карие, только не смеялись. — А потом ты должен за перелёт, за еду, за воду, за воздух. Тут воздух бесплатный, а должен всё равно. — Он помолчал. — Не говори ей. Скажи, что видел. Что живой. — Пойдёшь с нами? Если выберемся. — Меня не продадут. — Он усмехнулся одной стороной рта. — Я свой. Дверь лязгнула. Марк, сидевший у стены с закрытыми глазами, открыл их и долго смотрел на ведро. — Вот тебе и ничейная планета, — сказал он тихо. — Ничья — это когда ещё не решили, чья. Письмо со словом «свобода» два года пролежало у Глафиры в теплице, среди рассады. Его перечитывали. Им, наверное, гордились. А написано оно было под диктовку Михеича, в поле, где воздух бесплатный и при этом все должны. Гость прилетел к полудню. Сначала задрожали стены склада. Потом над крышей прошёл низкий гул, ровный, без перебоев. Шпак поднял голову и прислушался, как слушают музыку. — Маршевый «Тайга-девять», — сказал он с завистью. — Хороший двигатель, ухоженный, не то что наш. Перебран. Кто-то денег не жалел. Через час за нами пришли. Не за всеми: за мной. — Атаман зовёт. Одного, — сказал светлый с поля. — С ним карго, — Марк уже стоял. — Хозяин без карго документы не подписывает. Это регламент. — Какой, к чёрту, регламент? — Его, — Марк кивнул на меня. — Тобольские без карго даже чай не пьют. Светлый подумал, плюнул в траву и махнул: оба. На веранде отсека-дома всё было как вчера: стол, яблоки, нож. Буранов в той же вязаной кофте. Только напротив него, в плетёном кресле, сидел второй человек, и веранда от этого будто стала шире, а Буранов меньше. Лет сорок пять, сухой, загорелый до бронзы. Волосы светлые, вьющиеся, с сединой, будто их присыпали солью. Рукава серой рубашки закатаны до локтей, на предплечьях старые тонкие шрамы, ровные, как линейки. Сидел он развалившись, а ноги стояли на полу твёрдо, носками к выходу. Рита так сидит. Он улыбнулся раньше, чем мы подошли. Улыбка была на всё лицо, до морщин у глаз, и сразу хотелось улыбнуться в ответ. Это и насторожило. — Иван Ерофеевич. — Он не встал, но протянул руку. — Кречет. Есть в реестрах и другие варианты, но этот мне больше идёт. Рука сухая, тёплая, пожатие короткое. Как у врача. — Марк Аврельевич Римский, — сказал Марк, протягивая свою. — Карго. — Римский, — Кречет посмотрел на него с удовольствием. — Логистика ТОБОЛа. Ваш отец, если не путаю, подписывал квоты для Кедрового сектора. Аккуратный человек. Медленный, но аккуратный. Марк ничего не ответил. Только руку убрал чуть быстрее, чем полагалось. — Садитесь, — сказал Буранов. — Яблоко? Сели. Яблоко никто не взял. — Игнат Ильич мне рассказал, — Кречет кивнул на Буранова, — что у него в складе, наследник Тобольских. С экипажем, птицей и андроидом на деревянной ноге. Я сначала не поверил. Тобольские по таким местам не летают, у них для этого есть другие люди. А потом посмотрел на ваш тендер и поверил. Только наследник может прилететь на Вольницу на корабле, у которого из-под изоленты торчит пушка. — Пробоотборник, — сказал Марк. Кречет рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. — Пробоотборник! Это чьё? Зинаида Петровна, бюро на «Перевале»? Серьги вот такие? — Он показал пальцами. — Она мне три года назад оформила плазменный резак как «инструмент для ухода за газоном». Святая женщина. Я ей открытки шлю. Буранов кашлянул. — К делу, Родион Карлович. У меня тягач в ремонте. — К делу, — согласился Кречет и перестал смеяться так же легко, как начал. — Игнат Ильич хочет за вас пять миллионов. Это, Ваня, — можно Ваня? — это хорошая цифра. Справедливая даже. Вы ему убили человека, продырявили тягач, сорвали пломбу и пытались увести корабль, который он уже считал своим. Я бы на его месте хотел шесть. — Тогда зачем вы здесь? — Затем, что он не получит эту цифру. Буранов перестал жевать. — Тобольские платят, — продолжал Кречет, глядя не на меня, а на Буранова. Мягко, как объясняют ребёнку, почему нельзя трогать плиту. — Это правда. Они платят всегда. Только не так, как ты думаешь, Игнат. Сначала год переговоров. Акты, согласования, проверка подлинности генетики, проверка подлинности проверки. А потом, когда деньги придут и мальчик вернётся домой, через полгода над твоей рекой зависнут два фрегата ТОБОЛ-Обороны. С документами. Всё оформлено, всё законно: «зачистка незарегистрированного поселения, угрожающего судоходству». И яблок у тебя больше не будет. Ни у кого не будет. — Пусть попробуют. — Попробуют. — Кречет пожал плечами. — Они медленные, Игнат. Медленные — не значит забывчивые. Их старик тысячу лет ничего не забывает. Мне можешь не верить. Спроси мальчика. Оба посмотрели на меня. Отвечать не хотелось. Хотелось сказать, что Патриарх тут ни при чём, что Иван Тобольский сам по себе. Но перед глазами стояли сорок страниц условий, и поздравление Варваре с графиком, и голос в рулевой колонке, который посылает спать в двадцать три ноль-ноль. — Не забывает, — сказал я. Буранов долго молчал. Потом отрезал от яблока дольку и положил в рот. — Сколько? — Восемьсот тысяч. Наличными, сейчас, чипами. И я списываю тебе прошлую весну. — Прошлая весна — это четыреста. — Прошлая весна — это четыреста двадцать, с процентами. Итого миллион двести двадцать. За экипаж, пассажиров, птицу и андроида. Корабль возвращаешь. Груз — что успели снять, то ваше, я не жадный. — Пушку не отдам. Она мне за Гриню, как память. — Пушку не отдавай, — легко согласился Кречет. — Мне пушка не нужна. Мне нужен мальчик. Он сказал это так просто, что Марк рядом перестал дышать. — Арсений, — сказал я. — Что? — Пассажир. Арсений Штоль. Он тоже в нашем списке. Взятый на борт груз... — ...обещание, — закончил Кречет. — Хорошая книжка. Старая. Я её в твоём возрасте тоже читал. — Он покачал головой. — Нет, Ваня. Арсений — не груз. Арсений — бухгалтер Игната Ильича. Одиннадцать лет. Он не сбежал от пиратов, он сбежал от работодателя. Чужих бухгалтеров не покупаю, это дурной тон. Как увести чужую жену. — Тогда без сделки. Сказалось само и быстро, слишком быстро. Марк под столом наступил на ногу. Сильно, каблуком. Кречет посмотрел на меня с интересом, и улыбка его на секунду стала другой: не весёлой, а внимательной. Так смотрят на прибор, который неожиданно показал нестандартное значение. — Без сделки, — повторил он. — Хорошо. Тогда Игнат Ильич, когда ты отсюда не улетишь, всё равно оставит Арсения себе. Только будет ещё девять человек, птица и андроид, которых ты тоже не спас. Это называется «принципиальность», Ваня. Я её уважаю и мне эту даму всегда жаль. Ответа не было. Кулаки под столом разжались сами. — Пусть он придёт, — сказал я. — Хотя бы попрощаться. Буранов махнул рукой. Через пять минут на веранду привели Арсения. Он был умыт, причёсан, в чистой рубашке. Левое предплечье под рукавом было аккуратно перевязано. — Не вышло, — сказал я ему. — Вы хоть пытались. — Арсений говорил спокойно. Почти благодарно, и это было хуже всего. — Знаете, я ведь вам платил девять тысяч. Помните, ваш карго спрашивал, за что так много. За риск. — Он посмотрел на Марка. — Предоплата за риск. Риск наступил. Претензий не имею. Его увели обратно в дом. На пороге он оглянулся. Не на меня. На траву, на реку, на поле, где стоял «Ермак». Так смотрят на место, откуда уже однажды удалось уйти. «Ермак» вернули к вечеру. Пломбу сняли сами пираты, без извинений, новую повесить не потрудились. Открыли шлюз, отошли. Михеич, смотритель поля, даже протянул планшет: подпиши, что принял. Марк взял планшет, прочитал, вернул. — Не подпишем. Акта приёма-передачи нет. Описи нет. — Опись — вот, — Михеич показал на корабль. — Что видишь, то и есть. Видно было много. Нижний пилон стоял голый. КУ-12 сняли аккуратно, со знанием дела: открутили крепления, а не срезали, кабели питания от второй шины свернули кольцами и подвязали. Контур охлаждения Шпака лежал на плите рядом, в лужице хладагента. Синяя изолента висела с пилона лоскутами, как бинты с ампутированной руки. — Двадцать девять болванок, — сказал Шпак мёртвым голосом. — Я их пересчитывал. Двадцать девять. Внутри было хуже. Пираты прошли по кораблю, как прошёл бы по нему Марк, только наоборот: всё, что стоило денег, ушло, всё, что не стоило, осталось. Пропали запасные фильтры регенератора, весь ящик. Пропал ручной газоанализатор. Пропали три мешка Дамировых специй, он посчитал сразу, не заходя в каюту. Из медотсека унесли половину аптечного шкафа: обезболивающие, седативы, всё, что можно продать или съесть. — Капсулу не тронули, — сказал Нурлан, заглянув туда. — Трещину увидели, наверное. Решили, что битая. Из оружейного шкафа у шлюза исчез кейс Риты. И гаусс-пистолет, тот самый, с запиской на кобуре. Записку оставили. Она лежала на дне пустого шкафа, исписанной стороной вверх: «Предохранитель — большим пальцем вниз. Целься в грудь. Не думай». Рита посмотрела на записку, на пустой шкаф и закрыла дверцу. — Моё забрали, — сказала она. — Твоё тоже. Предоплаты у меня ещё на три дня. Дальше — в долг, под десять процентов, до станции. Как договаривались. — Помню. — Хорошо, что помнишь. Многие забывают. Пришлось обойти весь корабль. Медленно, отсек за отсеком, как в первый день на верфи, только тогда смотрелось, что есть, а теперь — чего нет. В тренажёрном отсеке гири стояли на месте: шестнадцать, двадцать четыре, тридцать два. Турник блестел, как прежде. Штангу без блинов кто-то запинал в угол. Беговая дорожка была цела. В нише у машинного стояла коробка с приводом СВ-7Л. Без кожуха, который ушёл на шину, но остальное внутри. Её даже не открывали. — Даже пираты не взяли, — сказал Шпак. Толи с обидой, толи с облегчением. — Я ж говорил. Когда-нибудь выйдет что-нибудь полезное. На полке в каюте стояла банка мёда. Сначала в каюте было трудно найти что-то на своём месте. Книги на полу, ящики выдвинуты, постель перевёрнута. А банка стояла, где стояла. С наклейкой, которую подписывали ещё на Медунице, в теплице, Глафириным карандашом, и потом обводили своим: «Стасу. То, чего тут нет». Её брали в руки. Это было видно: по крышке шёл чужой жирный отпечаток пальца. Кто-то прочитал надпись. Подержал. И поставил обратно. Банку пришлось вытереть рукавом. Отпечаток не стирался, он был внутри стекла, в свете. Пригляделся - стало понятно, что это просто блик. Кречет нашёл меня на краю поля, где начиналась трава. — Пройдёмся? — предложил он. — Твой корабль никуда не денется. Игнат Ильич теперь сам его охраняет. Он не любит, когда его сделки срываются. Пошли по тропе к реке. Трава стояла по пояс, местами выше. Метёлки сыпали пыльцу на плечи, на волосы. Солнце садилось за дальний холм, большое, красноватое, и трава светилась от него изнутри, как медная. — Нравится? — спросил Кречет. — Да. — Всем нравится. Все сюда за этим летят. За травой. — Он сорвал метёлку и покрутил в пальцах. — Тут ведь правда хорошая планета, Ваня. Воздух, вода, ноль девяносто четыре. Ни одного токсина. Будь здесь портал, был бы рай. Порталы здесь не поставят никогда, потому что она ничья. А ничья она потому, что Игнат Ильич так решил. Свобода всегда у кого-то одного. Вопрос только, у кого. В нагрудном кармане упиралась в рёбра треснувшая рамка. Пальмы, побережье, выцветшее синее небо. Захотелось достать фотографию и сравнить: что лучше, пальмы или трава по пояс. Не достал. — Зачем вы это сделали? — спросил я. — Что именно? — Заплатили. Миллион двести. — За симпатию, — сказал Кречет. И посмотрел на меня весело. — Не веришь? — Нет. — Правильно. Но симпатия тоже есть. Честно. Просто она не единственная статья в расходах. Так твой карго говорит? Статья? Речка шумела внизу, мелкая, быстрая, по камням. Кречет сел на валун у самой воды, вытянул ноги. Помолчал. — Шестнадцать докладов о предтечах, — сказал он. — Я читал четвёртый. «Спектральные несоответствия в образцах с поверхности малых тел четвёртого класса». Хороший доклад. Наивный, но хороший. Ты там пишешь, что если сигнатуру нельзя классифицировать, это не значит, что её нет. Это значит, что приборы не калиброваны именно по этому параметру. Холодно стало, хотя от реки шло тепло. — Где вы его взяли? — В открытом каталоге Искерской академии. Доклады наследников по традиции открытые. Род хвастается. — Он улыбнулся. — Ты ведь не думал, что я тебя впервые увидел на этой веранде? Ответа не нашлось. — Я держал в руках осколки, Ваня. Семь раз. Один раз — целый. Знаешь, какие они на ощупь? — Он раскрыл ладонь, будто там что-то лежало. — Тёплые. Как кружка, которую кто-то только что поставил на стол и вышел. Чай ещё горячий, а человека нет. И не будет. Вот такие они. — А батарейки? Вырвалось. Слишком быстро, слишком жадно. Кречет услышал это так же ясно, как услышал бы Марк. — Видел одну. — Он помолчал. — Не мою. Пока. Над рекой закричала какая-то местная птица, длинно и хрипло. Кречет проводил её взглядом. — У тебя на борту канарейка. Это хорошая, старая традиция. — Голос его на секунду стал тише. — У нас в одной экспедиции была такая. Я потом жалел, что одна. Надо было брать трёх. — Почему? — Потому что одна может ошибиться. — Он поднялся с камня. — А три ошибаются редко. Запомни, пригодится. Захотелось спросить, что за экспедиция, где, кто ещё там был. Не спросилось. А про тётю Алю, про место за последним маяком, где звёзды стоят не так, едва не сказалось само: слишком хорошо он слушал, слишком похоже на человека, который понимает. Зубы сжались вовремя. — Тобольские хвастаются, — сказал Кречет, будто прочитал. — Ты тоже хочешь. Это нормально. Только не со мной, Ваня. Я всё запоминаю, а потом продаю. Это не угроза. Это совет. — Что я вам должен? — Считай, миллион двести. Но деньгами не возьму. — А чем? — Посмотрим. — Он стряхнул пыльцу с рукава. — Когда позову, придёшь. Не завтра. Может, не в этом году. Но позову обязательно, и ты придёшь, потому что Тобольские долги отдают. Это тоже ваш закон. Я его уважаю больше, чем ваши сорок страниц. На поле Марк выслушал это молча. Потом сказал: — Устный договор без суммы, без срока и без предмета. — Он аккуратно, двумя пальцами, взял у Кречета визитную карточку, которую тот протянул на прощание. «Р. К. Вейс. Консультант по редким материалам». — Это не долг. Это крепостное право. — Это дружба, — поправил Кречет. — Просто записанная честно. — Это имя настоящее? — Марк показал карточку. — Одно из. Кречет пожал руку мне, потом Марку, потом, неожиданно, Лапе. Лапа руку дала, но не сжала, и смотрела на него так, как смотрят на погоду перед вылетом. У трапа его корабля, приземистого, серого, без опознавательных знаков, с хищно скошенным носом, он остановился и обернулся. — Своего андроида береги, Ваня. Хорошая модель. Только уши у них, у ТОБОЛовских, длинные. Ты знаешь. — И уже поднимаясь: — Хотя это я так. Наверняка он у тебя честный. Шлюз закрылся. Над полем ушёл в небо ровный гул перебранной «Тайги». Савельич стоял у «Ермака», опираясь на прямую ногу в шине. Он смотрел вслед кораблю Кречета, и на этот раз пауза перед ответом бы

