
Полная версия:
Попутный груз
Аварийный шкаф у трюмного шлюза. Маска с фильтром на сорок минут — не то: азот не фильтруется, нужен кислород. Рядом висели два дыхательных аппарата с баллонами. Марк уже натягивал один. Шпак появился сверху, по трапу, в своём бывшем оранжевом комбинезоне, застёгнутом наполовину, с карабином изоленты на поясе. Он не надел ничего, только сунул в рот загубник третьего аппарата и махнул: пошли.
В трюме стоял белый туман. Он лежал по полу слоем по колено, клубился, лениво переливался через пороги стоек и стекал к дренажным решёткам. Красиво. Под потолком было тепло, у пола холод кусал лодыжки прямо через ботинки. Из угла, где криоконтур входил в трюмный холодильник, бил вниз, в туман, тонкий шипящий белый султан.
Клапан. Родной. Сорок первого года.
Шпак добрался до него первым и выругался в загубник — неразборчиво, но понятно. Медный корпус треснул поперёк, по старой литейной раковине, которую сорок лет никто не видел, потому что сорок лет она держала. Жидкий азот уходил через трещину, кипел на лету, превращался в туман и вытеснял воздух.
Шпак снял с карабина изоленту.
Это было первое, что он сделал. И первое, что не сработало. Лента легла на трещину, и через три секунды стала стеклянной, белой и хрупкой. Ещё через две отвалилась кусками, как скорлупа. Шпак смотрел на эти куски с изумлением, будто его предал старый друг.
— Не держит, — прохрипел он, выплюнув загубник на секунду. — Минус сто девяносто шесть. Я знал. Знал же.
Это звучало так, будто он знал всегда, но надеялся, что изолента об этом не знает.
Решение было очевидное: перекрыть контур выше клапана. Задвижка выше по линии тоже была родной. Шпак крутил её втроём с Марком, повиснув на маховике, и она провернулась с таким скрежетом, что этот скрежет потом ещё долго снился. Султан ослаб и через минуту иссяк. В трюме стало тихо, если не считать воя.
— Система, — сказал Марк. — Выключи сирену.
— Сирена выключается только после устранения причины.
— Причина устранена.
— Давление в криоконтуре — ноль. Причина не устранена.
Это была правда. Контур был перекрыт, а значит, мёртв. Азот больше не шёл к стойкам. Сорок восемь криоконтейнеров стояли теперь в тумане сами по себе, и зелёные огоньки на них мигали так же весело, как всегда.
Марк вывел на планшет паспорт контейнеров. Читал долго, потом снял маску на секунду, чтобы протереть очки, и снова надел.
— Контейнеры активные, — сказал он глухо. — Свой буфер азота у каждого — на восемнадцать часов. Кооператив брал дешёвые. Дорогие держат пять суток.
— А потом?
— Потом выше минус ста тридцати. Эмбрионы расстекловываются, и это всё.
До Медуницы — двое с половиной суток. Шестьдесят часов.
Дальше было восемнадцать часов, которые описывать подробно не хочется, а не описать нельзя.
Сначала Шпак искал, чем заменить клапан. Ничем. Запасного на борту не было: строчка сорок два, «потом», подчёркнуто дважды. Шесть тысяч, которые ушли на спектрометр, стоящий у меня в каюте нераспечатанным. Это пришло в голову примерно на втором часу и больше не уходило.
Потом Шпак придумал байпас. Обвести поломанный участок новой линией, мимо клапана, напрямую от холодильной машины к раздаточной гребёнке стоек. Нужна была трубка — медная или из нержавейки, гибкая, на криогенные температуры. Трубки такой на борту не было.
Была во втором контуре регенератора воздуха. Тот самый, на шестидесяти процентах.
— Сниму с него теплообменник, — сказал Шпак. — Трубка там то, что надо. Регенератор после этого будет работать процентов на сорок. Может, тридцать пять.
— Автономность? — спросил Марк.
— Суток двадцать вместо двадцати пяти. Если ничего не сломается.
— Снимай, — сказал я.
Это было первое решение той ночи, и оно оказалось правильным. Остальные были хуже.
Байпас Шпак собирал шесть часов. Лёжа на полу трюма, в тумане, который становился то гуще, то реже, в тяжёлых криоперчатках, в которых пальцы не гнулись. Марк подавал инструменты и светил. Сам я таскал из регенераторной всё, что Шпак снимал, и носил ему, и уносил обратно лишнее, и снова носил. Работа была тупая, тяжёлая и ничего не требовала от головы. Голова от этого не отдыхала.
Савельич работал там, куда людям лезть было нельзя. В нише у раздаточной гребёнки уровень кислорода держался на двенадцати процентах, азот стоял стеной. Андроиду дышать не надо. Он лежал там на боку, и отсоединял старые линии от гребёнки, одну за другой. Работал медленно, точно, без единого слова. Только на четвёртом часу сказал из ниши своим домашним голосом:
— Иван Ерофеевич. Мне нужно на подзарядку через сорок минут.
— Нельзя сейчас.
— Можно не идти, — сказал Савельич. — Тогда через час двадцать я отключусь здесь, в нише, и вам придётся вытаскивать меня вчетвером. Я сто пятьдесят восемь килограммов. И у меня заклинило правое колено. Жидкий азот попал на привод.
Вытащили его втроём через сорок минут, со скрипом колена, как у старика. Четыре часа он стоял на подзарядке у медотсека. Эти четыре часа вспоминаются хуже всего: в нишу пришлось лезть самим, по очереди, с баллонами, и каждое отсоединение линии занимало у нас втрое больше времени, чем у него.
Лапа тем временем придумала то, до чего не додумался никто из нас.
— Откачивайте воздух из трюма, — сказала она по связи около пятого часа. — Весь. В вакуум. Контейнеры греются от воздуха вокруг: конвекция, теплообмен. В вакууме будут греться только от стоек и излучения. Медленнее раза в полтора, если повезёт.
— А мы? — спросил Марк.
— А вы в скафандры.
— Воздух потом не вернуть, — сказал Шпак из-под гребёнки. — Насосы обратной закачки на этом корыте медленные, как улитки. Половину стравим за борт.
— Значит, половину. Резерв у нас есть.
Резерв у нас был, хотя теперь уже меньше, чем утром. Скафандров было четыре, новых два. Новые достались Марку и Шпаку, старые с истёкшей поверкой — мне и Лапе, хотя Лапа из рубки не выходила. Воздух ушёл из трюма за двадцать минут. Туман исчез разом, будто его выключили, и стало видно всё: сорок восемь белых бочонков в стойках, синие полосы кооператива, зелёные огоньки. На двенадцатом часу первые огоньки стали жёлтыми.
На четырнадцатом Шпак запустил байпас.
Холодильная машина заработала. Азот пошёл по трубке из регенератора к гребёнке — тонкой струйкой, и Шпак, глянув на расходомер, сразу помрачнел.
— Трубка узкая, — сказал он. — Половину стоек потянет. Может, чуть больше. Все сорок восемь — нет.
Марк посмотрел на меня через стекло шлема. Выражение у него было очень спокойное, как у человека, давно всё посчитавшего и ждущего, пока досчитают другие.
— Тогда выбираем, — сказал он. — Двадцать четыре стойки на байпас, остальные отключаем. По договору приоритет у крупного рогатого: там стоимость выше и по ним штраф за недопоставку. Овец потом. Я составлю список за десять минут.
— Нет.
— Ваня…
— Нет. Всех. Делим поток на все сорок восемь, поровну. Каждому чуть-чуть, но всем.
— Каждому чуть-чуть — это никому, — сказал Марк. — Посчитай.
Считать не стал. Это тоже вспоминается хорошо: как не стал. Как было ясно, что Марк прав, и как это не имело никакого значения. Сорок восемь бочонков, сорок восемь жизней, ну, сорок восемь стад в будущем. Прохор с его говядиной, не в фольге. Отключать половину — значит решать, кого убить. А наследник рода, у которого на совершеннолетии сто сорок человек за столом, не решает, кого убить. Наследник спасает всех. Так это казалось. Так, вероятно, должно было быть, если бы мир был устроен так, как он устроен в докладах о предтечах.
— Всех, — повторил я. — Это мой корабль.
Шпак посмотрел на Марка. Марк посмотрел на меня. Потом кивнул Шпаку, и Шпак открыл гребёнку на все сорок восемь стоек.
Четыре часа температура во всех контейнерах держалась на минус ста шестидесяти. Потом на минус ста пятидесяти пяти. Потом на минус ста пятидесяти. Медленно, по полградуса за полчаса, но вверх, во всех сорока восьми одновременно. Холодильная машина гудела на пределе. Струйки азота не хватало никому.
На восемнадцатом часу, в восемь сорок утра, Марк вывел на шлем график. Ничего не сказал, просто вывел. При таком распределении через девять часов все сорок восемь контейнеров одновременно перешли бы за минус сто тридцать. Все.
— Список, — сказал я.
— Готов, — сказал Марк. Он его составил на четырнадцатом часу. И всё это время держал.
Двадцать четыре стойки остались на байпасе. Двадцать четыре Шпак отключил, одну за другой, поворачивая маленькие вентили на гребёнке. Каждый поворот был слышен в шлемофоне: тихий щелчок. Двадцать четыре щелчка. Стоял и слушал их, потому что больше было нечего делать.
На отключённых контейнерах огоньки ещё два часа оставались жёлтыми. Потом начали краснеть. Не все сразу, по одному, с промежутками в несколько минут. К одиннадцати утра красных было двадцать четыре.
Савельич вернулся с подзарядки в начале двенадцатого, хромая на правую ногу. Посмотрел на стойки. Ничего не спросил.
Когда все уже сняли скафандры и сидели в кают-компании, вокруг стола, ничего не говоря и не притрагиваясь к Вериному чаю, Савельич подошёл и встал рядом.
— Иван Ерофеевич. На кольце у портала есть ремонтная станция ТОБОЛ-Транс. Связь с ней через ретранслятор есть. Я мог бы передать запрос. Они пришлют буксир с криоблоком.
— Когда?
— Через сорок часов.
— Нам он был нужен четырнадцать часов назад.
— Да, — сказал Савельич. — Поэтому я и спрашиваю сейчас, а не тогда.
Это не сразу дошло. Он предлагал тогда. Не вслух, но предлагал — там, у ниши, когда сказал про подзарядку. Говорил о сроках, о килограммах, о колене. Можно было спросить: «А что ещё можно сделать?» — и, вероятно, он бы ответил. Не спросил. В голову не пришло, что можно попросить. Ни его, ни кого-то ещё. Наследник не просит. Наследник командует, а ему исполняют. Так было за столом на сто сорок человек. Здесь, в трюме, за столом было восемь человек и одна канарейка, и никто не обязан был исполнять ничего.
— Не надо буксира, — сказал я.
Савельич кивнул и ушёл.
Через три часа по рабочему каналу пришло сообщение. Оно шло через портальный ретранслятор и, видимо, было отправлено ещё ночью, на втором часу аварии, сразу как бортовая система отправила в страховой модуль телеметрию об утечке. Через ту самую кривую замочную скважину.
«Ваня, вижу аварию криоконтура. Ремонтная станция у портала готова выслать буксир с криоблоком, сорок часов. Условие: груз переоформляется на ТОБОЛ-Транс с передачей контракта, ты получаешь комиссию как перевозчик. Подтверди. П.»
Сорок часов. Переоформление контракта. Комиссия как перевозчик. Если бы попросил, получил бы ровно это: опоздавшую помощь, отнятый заказ и запись в журнале «наследник не справился». Он, наверное, даже не хотел этого. Просто так работает.
Не ответил.
Вечером зашёл в трюм один. Воздух туда уже начали понемногу закачивать, давление было ещё низким, пришлось взять маску. Двадцать четыре зелёных огонька. Двадцать четыре красных. Стояли вперемешку, через одну стойку, как Марк их выбрал — по номерам договора, без всякой симметрии. Красивый ровный ряд белых бочонков с синими полосами, и половина из них — мертва.
Там нечего было делать. Совсем. Ни турник, ни гиря, ни навигация на «отлично», ни шестнадцать докладов, ни фамилия, ни сорок страниц, ни подпись у правого края. Ничего из того, чем гордился до этой ночи, не помогло бы ни одному бочонку из двадцати четырёх. Помогли трубка от регенератора, изолента, которая не сработала, руки Шпака, список Марка, скафандры и андроид, лежащий на боку в нише. И ещё одна вещь, которой не нашлось: попросить, пока не поздно.
Вышел из трюма и пошёл в тренажёрный отсек. Бегал в жилете час десять, пока ноги не перестали понимать, где дорожка.
На обратном пути, в кают-компании, на столе лежал планшет Марка. Экран не погас. На нём был тот самый график, а под ним, мелко, пометка от руки:
«Если список сразу, на 14-м часу — 30 из 48. С задержкой — 24».
Шесть контейнеров. Четыре часа. Цена одного «это мой корабль».
Марк сидел у полки с клеткой, рядом с Нурланом, и смотрел в иллюминатор. Видел, что планшет прочитан. Ничего не сказал. Я тоже ничего не сказал. Это было, пожалуй, первое, чему тот рейс научил, если не считать полного распрямления рук на турнике.
Нурлан тихо гладил пальцем прутья клетки. Метан спал, сунув голову под крыло.
— Вот, — сказал Нурлан, ни к кому не обращаясь. — Птица спит. Ей ничего не сказали, а она спит. Значит, правильно спит.
В воскресенье по корабельному пришло время отчёта. Бортовая система опять заполнила форму сама. Графу «груз» не тронул. Там стояло: «48 ед., состояние: 24 — норма, 24 — утрачено». Остальное — семечки, четыре часа сна и пульс шестьсот восемьдесят — оставил как было.
Подписал и отправил.
Глава 6. Медуница
Медуница с орбиты похожа на заплесневелый апельсин: рыжая, в бурых разводах, а по экватору тянется зеленоватая плёнка. Плёнка — это не леса, а цианобактериальные маты в низинах. Им лет миллион, и на кислород они работают с прилежанием бюрократа: медленно и ровно настолько, чтобы никто не придрался. Девять процентов кислорода, шесть процентов углекислоты, давление ноль семь. Вдохнуть можно, но второй вдох лучше делать уже в маске.
Лапа вывела «Ермак» на стояночную орбиту и пощёлкала ногтем по экрану.
— Вон там, в долине, твои клиенты. Купола видишь? Двенадцать штук и один кривой.
— Кривой — это ферма, — отозвался Марк, не поднимая глаз от планшета. — Коровник. По проекту.
— По проекту у них и кислород должен быть. — Лапа сунула в рот новую кофейную палочку. — Ладно, гружу бот. Две ходки. Груза у нас теперь вдвое меньше, так что экономия.
Никто не засмеялся. Двадцать четыре контейнера из сорока восьми — арифметика простая, её даже переселенцы освоили. Вера Кузьмина второй день разговаривала со мной вежливо, как с больным. Это было хуже, чем если бы она кричала.
Бот принял шестерых и двенадцать контейнеров. Савельич спускался по трапу последним, и правое колено у него щёлкало на каждой ступеньке — тот самый азот из восемнадцати часов моей жизни. Ремонт привода стоил денег, которых не было, поэтому андроид хромал с видом человека, который хромает назло.
— Колено можно подтянуть вручную, — сказал Шпак, пристёгиваясь. — Там регулировочная гайка, если корпус снять…
— Корпус снимать я вам не дам, Георгий, — ответил Савельич. — Я вас видел за работой.
Метан в клетке на коленях у Нурлана распушился и что-то коротко чирикнул. Нурлан кивнул ему, будто согласился.
Перед уходом в люк бросился в глаза снимок, приклеенный к переборке бота: побережье, пальмы, белый песок. Его повесил кто-то из прежнего экипажа, и ни один капремонт его не тронул. Пальм нет ни на Искере, ни на Медунице. Наверное, нет уже и на Земле.
Посадочная площадка «Зари Медуницы» оказалась плитой спечённого реголита с облупленной разметкой. Рядом стоял ангар, за ним шёл крытый переход к ближнему куполу. Встречали три фигуры в респираторах. Две были здоровяками в рабочих комбинезонах, третья — невысокая женщина с ручным сканером на ремне и с таким лицом, что стало ясно: разговор будет не о погоде.
Она дождалась, пока откроют грузовой люк, молча прошла внутрь и приложила сканер к первому контейнеру. Потом ко второму, к третьему. Сканер мирно попискивал. На седьмом она наконец повернулась.
— Глафира Андреевна, — сказала она сквозь маску. — Зоотехническая программа. Где остальные?
— Двенадцать во второй ходке, — ответил Марк.
— Остальные двадцать четыре. Те, что по накладной.
Марк посмотрел на меня. Он мог бы ответить сам, у него для таких случаев в голове лежат готовые формулировки: «форс-мажор», «отказ оборудования», «пункт такой-то». Но он посмотрел на меня. Отвечать пришлось самому.
— Отказал криоклапан. Сутки боролись. Спасли половину.
— Спасли половину, — повторила она без вопроса и вернулась к контейнерам.
Сканер снова запищал. Через маску было не понять, плачет она или просто дышит тяжело. На Медунице все дышат тяжело.
Председательша кооператива, Евдокия Карповна Дробот, приняла нас в общем зале центрального купола. Зал служил столовой, клубом, конторой и, судя по наспех задвинутому в угол барабану, местом для свадеб. Она была крупная, седая, с руками человека, который сорок лет держал вилы и десять лет — печать. На столе перед ней лежала распечатка контракта. Настоящая, на бумаге: в колониях бумаге доверяют больше, чем серверам.
— Окно осеменения, молодые люди, — сказала она, — это двенадцать дней. У нас сто сорок тёлок синхронизированы гормонально. Синхронизация стоила нам денег. Гормоны — тоже. Тёлки ждать не будут, у них биология. Сколько вы привезли?
— Двадцать четыре контейнера, — сказал Марк. — По два эмбриона в каждом. Сорок восемь.
— Из девяноста шести. — Она перевернула страницу. — Пункт семь-три. Срыв окна по вине перевозчика. Неустойка — полторы тысячи за каждую недоставленную единицу. Это тридцать шесть тысяч. Остаток вам причитается только за живой материал: тридцать три шестьсот. Тридцать три шестьсот минус тридцать шесть — сами посчитаете?
— Минус две четыреста, — сказал Марк. — В вашу пользу.
— В нашу пользу, — согласилась Дробот. — Плюс год. Год, понимаете? Следующее окно через двенадцать месяцев. Значит, на будущий год половина молока, половина телят, половина всего. Это в контракте не прописано. Это прописано в жизни.
Пункт семь-три был. Марк показывал его ещё на Искере, тыкал пальцем, и тогда это казалось мелочью. Какая разница, сколько стоит срыв, если срыва не будет? На Искере многое казалось мелочью.
Дальше случилась ошибка, которую видно сразу. Её видно даже тогда, когда совершаешь её сам. Остановиться всё равно не получается.
— Евдокия Карповна, — сказал я ровно, как учили на занятиях по переговорам. — Понимаю ваши потери. Позвольте представиться полностью: Иван Ерофеевич Тобольский. Если потребуется дополнительная компенсация, корпорация…
Марк под столом наступил мне на ногу. Поздно.
Дробот подняла глаза от бумаги и посмотрела так, как смотрят на корову, которая вдруг заговорила по-латыни.
— Тобольский, — сказала она. — Из тех самых.
— Из тех самых.
— Тогда разговор другой. — Она отодвинула контракт. — Мы вас наняли, потому что вы дешёвые. Частник на списанном корыте. Ваш ТОБОЛ-Транс заломил за этот рейс двести десять тысяч и полгода ожидания. А теперь выходит, что вёз нас всё-таки ТОБОЛ, только на бракованном корабле и без гарантии. Значит, и спрашивать будем как с ТОБОЛа. Упущенная выгода за год, по колониальному праву. Иск через окружной суд. Бот ваш, — она кивнула в сторону площадки, — постоит у нас до решения. Площадка кооперативная, захваты тоже кооперативные.
— Окружной суд, — вежливо сказал Марк, — заседает раз в квартал.
— Значит, постоит квартал.
Обратно шли молча. Крытый переход пах резиной и навозом. Сквозь пластик было видно рыжее небо, и в нём висела точка — «Ермак» на орбите, недосягаемый, как Искер.
— Ты понимаешь, что сделал? — наконец спросил Марк.
— Понимаю.
— Нет. Ты думаешь, что понимаешь. Ты сказал человеку, у которого кончились деньги, что у тебя они есть. А денег у тебя нет. Паи до двадцати пяти. Ты ей предложил чек, который не можешь подписать. Она теперь будет добиваться его до конца, потому что увидела, что он существует.
Возразить было нечего. Кулаки в карманах куртки разжиматься не хотели.
Марк помолчал и добавил тише:
— Фамилия — это не кошелёк, Вань. Это мишень.
Гостевой барак выделили в шестом куполе. Это была длинная коробка из сборных панелей, нары в два яруса, бак с водой и вентиляционная решётка, из которой не дуло. Нурлан поставил клетку с Метаном на стол и сел рядом.
Минут через двадцать стало ясно, что решётка не дует не случайно. Голова наливалась тяжестью, как после двух часов на тренажёре без воды. Шпак зевнул, потом ещё раз и выругался.
Метан сидел на жёрдочке нахохленный, шарик из жёлто-оранжевых перьев, и дышал часто, приоткрыв клюв. Не орал, не метался. Просто тяжело дышал, как все.
Нурлан вынул из кармана наручный газоанализатор, старый, тюремный, с поцарапанным стеклом.
— Ноль девять, — сказал он. — Углекислого газа почти процент. У нас на зоне за такое начальника режима снимали. — Он погладил клетку пальцем. — Мы с тобой, брат, в одной лодке. Тебе хуже, ты маленький.
— Процессор у них сдох, — сказал Шпак. — Я ещё на подходе слышал. В ангаре гудит резервный скруббер, старый, на полмощности. Основная установка молчит. Видел их будку у четвёртого купола? Три метра по высоте, заклёпки, теплообменники снаружи. Молчит.
Лапа, лежавшая на нижних нарах с закрытыми глазами, не открывая их, произнесла:
— А ты, значит, хочешь её починить.
— Я хочу, чтобы нам не пришлось квартал дышать этой дрянью.
Марк поднял голову от планшета. Было видно, как у него в голове щёлкает: сначала юридическая часть, потом бухгалтерская, потом снова юридическая.
— Работа вместо иска, — сказал он медленно. — Неустойка погашается услугами. Это законно, колониальное право такое допускает, потому что денег в колониях обычно нет ни у кого. Если починим процессор, она отзывает иск, снимает захваты с бота и, может быть, заплатит остаток за живой материал.
— Тридцать три шестьсот, — сказал я.
— Минус то, что на ремонт уйдёт.
— И воздух, — сказала Лапа. — У нас полрезерва за бортом. Пусть в счёт закачают.
Все посмотрели на меня. Решение было очевидным, но произнести его полагалось капитану. В этом смысле капитан — что-то вроде печати у Дробот.
— Иду к ней.
— Только, — сказал Марк, — без фамилии.
К Дробот пришлось идти второй раз за день. Речь на этот раз не репетировалась. Получилось коротко:
— Мы испортили вам год. Год не вернём. Процессор можем попробовать. Бесплатно, в счёт неустойки. Если не выйдет — подавайте иск.
Председательша долго смотрела на меня, потом на Шпака, которого я взял для убедительности. Шпак был в лучшей рубашке, что не помогало.
— Вы его видели? — спросила она.
— Снаружи, — признался Шпак.
— Так посмотрите изнутри, потом поговорим. Запчасти мы заказали у вашего же ТОБОЛа. Придут через пять месяцев. — Она помолчала. — Резервный скруббер протянет месяц, может, полтора. Потом детей будем держать в теплицах. Там зелень, там дышится. Взрослые — как получится.
Это была не угроза и не жалоба. Это был прогноз погоды.
Процессор оказался агрегатом в духе прошлого века: прямолинейным, тяжёлым, честным. Внешний воздух забирался через фильтры грубой очистки. Винтовой компрессор поднимал давление. Две колонны с цеолитом работали по очереди: одна жрала углекислоту, другая в это время грелась и отдавала поглощённое обратно в атмосферу. Электролизёр добавлял кислород, и смесь шла в купола. Управлял всем этим блок с собственным маленьким ИИ, а ИИ сгорел вместе с половиной платы при скачке напряжения прошлой осенью.
— Винт заклинило, — сказал Шпак, светя фонарём в кожух. — Подшипник рассыпался, вал прихватило. Это не ремонт, это под замену. Плата — тоже под замену, тут нечего паять, тут угли.
— Под замену — пять месяцев, — сказал я.
— Значит, не под замену.
Савельич стоял у колонн и смотрел на них долго. Так он смотрит на всё незнакомое, будто подгружает справочник.
— Цеолит отработанный, — сказал он. — Насыщен. Его не регенерировали с момента отказа. В штатном режиме колонна греется до двухсот пятидесяти — трёхсот градусов, сейчас нагрев не работает, потому что им управлял блок.
— Цеолит можно запечь, — сказал Нурлан из-за спины. Никто не заметил, как он подошёл. — У нас на зоне фильтры противогазов так восстанавливали. В хлебопекарной печи.
На Медунице хлебопекарная печь нашлась. Первые сутки ушли на разборку. Двадцать мешков гранул выгребли из колонн, перетаскали в пекарню и разложили на противнях. Пекарь, толстый и печальный мужик, смотрел на это, как священник на кощунство. Печь жарила триста градусов шесть часов кряду. Пахло сначала сырым камнем, потом раскалённым железом, потом ничем.
— Хлеб у нас завтра будет со вкусом, — мрачно сказал пекарь.
— С пользой, — поправил Нурлан.
Кладбище техники нашлось за последним куполом: ржавые фермы, разобранные комбайны, три садовые тачки без колёс и в середине — посадочный модуль первых поселенцев. Тридцатилетний, наполовину ушедший в реголит. В его недрах, под слоем пыли толщиной в палец, стоял спиральный компрессор системы жизнеобеспечения. Маленький, втрое слабее винтового, но живой: Шпак крутанул вал рукой, и тот провернулся с сухим скрипом.
— Втрое слабее, — повторил я. — Значит, втрое меньше воздуха.
— Значит, нужен ещё один, — сказал Шпак. — Или два.

