Цена равновесия

– Я пришел за ней.

– Носитель, – произнес Арбитр, и в его механическом голосе что-то щелкнуло, как при смене режима. – Объект Атлас. Протокол «Скорбный Архив» активирован. Уровень угрозы: повышенный. Ликвидация санкционирована.

– Нет! – крикнул капитан, но было уже поздно.

Арбитр исчез с места. Не с помощью магии телепортации – это была чистая, нечеловеческая скорость, оплаченная, без сомнения, чем-то фундаментально важным. Он возник перед Атласом, и его рука, держащая короткий, похожий на стилет клинок из темного металла, уже заносилась для удара.

Время для Атласа замедлилось. Он видел холодную сталь, видел пустые глаза под капюшоном. И в этот момент он не стал искать в памяти мира силу. Он искал подсказку.

Его сознание, усиленное адреналином и отчаянием, метнулось в тот океан памяти, который он только начал осваивать. Он не искал оружия. Он искал… слабость. Любой инструмент имеет точку отказа. Любой механизм – дефект.

И Знак ответил. Не образом. Потоком данных. Он увидел Арбитра не как человека, а как схему. Сеть магических контуров, вплетенных в плоть и кость. Точки напряжения. Узлы контроля. И один узел, крошечный, мерцающий изъяном, прямо под левой ключицей. След старой травмы? Просчет при создании? Неважно. Это была слабость.

Все это заняло долю секунды. Клинок уже падал.

Атлас не стал уворачиваться. Он бросил все свое тело в сторону, подставив под удар не жизненно важные органы, а правое плечо. Острая боль пронзила его, когда лезвие вошло в мышцу. Но его левая рука была свободна.

Он не бил кулаком. Он ткнул. Указательным и средним пальцами, сложенными вместе, прямо в ту точку под ключицей Арбитра, которую показало ему видение.

Не было взрыва, не было света. Был хруст. Не кости. Скорее, хруст ломающегося хрусталя или перегорающей схемы. Арбитр замер. Его рука с клинком обвисла. Из-под капюшона вырвался звук, совершенно не механический – короткий, прерывистый выдох, полный недоумения и… боли? Его фигура задрожала, и он рухнул на колени, потом на бок, застыв в неестественной позе. Глаза под капюшоном погасли.

Тишина в зале была оглушительной. Гвардейцы смотрели то на неподвижное тело Арбитра, то на Атласа, из плеча которого торчал рукоятью стилет, сочащийся кровью.

– Что… что ты сделал? – прошептал капитан.

– То, что должен был, – сквозь зубы сказал Атлас. Боль была белой и горячей, но его разум оставался ледяным и ясным. Он вырвал стилет из раны, стиснув зубы, чтобы не закричать. Кровь хлынула сильнее. Он прижал к ране ладонь, чувствуя, как тепло растекается по рубашке. – Отдайте ее мне.

– Ты сумасшедший, – сказал капитан, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он видел, как пал Арбитр – существо, считавшееся почти неуязвимым. – Она заражена. Ее везут в Санктарий.

– В склеп, – поправил Атлас. Он сделал шаг вперед, хромая. – Вы знаете, что там с ней сделают? Законсервируют? Или разберут на части, чтобы изучить тень, которую она сдерживает? Она спасла мне жизнь. Я не отдам ее вам.

Он посмотрел на Дрену. И в этот момент ее глаза открылись.

Они были такими же синими, ледяными, но теперь в них плавало темное облако, как чернильная капля в воде. Она увидела его. Увидела кровь, напряженные лица гвардейцев, тело Арбитра. Ее губы дрогнули.

– У…ходи… – прошептала она, и это слово стоило ей невероятных усилий. Черные прожилки на ее шее пульсировали ярче.

– Нет, – просто сказал Атлас. Он повернулся к гвардейцам. – Вы можете попытаться убить меня. Возможно, у вас даже получится. Но прежде чем я умру, я сделаю с вами то же, что сделал с ним. – Он кивнул на Арбитра. – Или с тем, что вы видели в «Тишине». Я покажу вам то, что вы больше всего боитесь вспомнить. Вы готовы к этой цене?

Он снова поднял левую руку. Шрам был скрыт кровью, но он чувствовал, как присутствие внутри нарастает, готовое излиться наружу. Он блефовал. Он не был уверен, что сможет контролировать выброс, тем более против четырех целей сразу. И его собственные силы были на исходе от потери крови и предыдущих усилий.

Но гвардейцы не знали этого. Они видели, как пал их непобедимый командир. Они слышали слухи о том, что произошло в «Тишине». В их глазах читался страх – не перед смертью, а перед перспективой душевного насилия, перед тем, чтобы быть разоблаченными перед самими собой и друг другом.

Капитан долго смотрел на Атласа, потом на свою команду. Он видел сомнение в их глазах.

– Мы выполняем приказ, – сказал он, но голос его дрогнул.

– Приказ от человека, который боится собственного прошлого, – сказал Атлас, вспоминая Вейлана. – Стоит ли он ваших душ?

Молчание повисло в сыром воздухе катакомб. Потом капитан, не отводя взгляда, медленно опустил арбалет.

– Убирайся. И увези эту… эту проблему с собой. Если мы увидим вас снова – будем стрелять без предупреждения.

Он сделал шаг в сторону, открывая путь к носилкам. Его люди, после секундного колебания, последовали его примеру.

Атлас не стал благодарить. Он просто кивнул, едва держась на ногах от облегчения и слабости. Он подошел к носилкам. Дрена смотрела на него широко открытыми глазами, в которых боролись недоверие, боль и что-то еще… смутная, слабая надежда.

– Держись, – прошептал он, хватая ручку носилок. Они отозвались на его прикосновение, слегка качнувшись. – Мы уходим.

Он потянул носилки за собой, проходя мимо гвардейцев, которые смотрели на него, как на призрака, на природное бедствие, на что угодно, только не на человека. Он шагнул в темный проход на противоположной стороне зала, ведя за собой свою бесценную, проклятую ношу.

Когда они скрылись из виду, один из гвардейцев выдохнул:

– Капитан… что мы скажем Совету?

Капитан смотрел в темноту, куда исчез Атлас. Его лицо было усталым и постаревшим.

– Скажем, что Арбитр пал в бою с агентом Кела. Что носитель был убит или похищен в суматохе. А объект Дрена… – Он вздохнул. – Что объект Дрена была уничтожена в ходе столкновения, чтобы предотвратить распространение заражения.

– Они не поверят.

– Им придется. Потому что альтернатива – признать, что мы испугались мальчишки с дырявым плечом и позволили ходячей катастрофе уйти в мир, – капитан обернулся к своим людям. – Запоминайте эту версию. От нее зависят наши жизни. И наши души.

-–

Атлас шел, не зная куда. Он просто двигался вперед, вглубь катакомб, подальше от цитадели, от войны, от всего. Боль в плече была тупым, пульсирующим огнем, слабость от потери крови делала ноги ватными. Носилки плыли за ним, почти невесомые, но каждое движение отзывалось новой волной боли.

Он не знал, сможет ли помочь ей. У него было лишь смутное понимание принципа и знание, что цена будет чудовищной. Но теперь, когда он нашел ее, когда вырвал из лап Совета, он чувствовал не страх, а странное, трагическое спокойствие. Он сделал выбор. Он взял на себя долг. И теперь ему предстояло его оплатить.

Он нашел небольшую нишу, ответвление от основного тоннеля, достаточно большое, чтобы вместить их обоих. Он втянул носилки внутрь, затем рухнул рядом на холодный каменный пол, прислонившись спиной к стене. Темнота сомкнулась вокруг, нарушаемая лишь слабым светом жезла, который он положил рядом.

Дрена лежала, глядя в потолок ниши. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым.

– Глупец… – прошептала она.

– Возможно, – согласился Атлас, закрывая глаза. – Но это мой выбор.

– Кел… придет.

– Знаю. Но сначала… сначала я должен попытаться помочь тебе.

Он открыл глаза и посмотрел на нее. В тусклом свете ее лицо казалось высеченным из мрамора, а черные прожилки – трещинами, по которым оно вот-вот рассыплется.

– Как? – в ее голосе была только усталость, без надежды.

– Я не знаю, – честно сказал Атлас. – Но я помню… как это работает. Тень питается пустотой. Нужно ее заполнить. Чем-то прочным. Якорной памятью. Дай мне твою руку.

Она медленно, с невероятным усилием, повернула голову и посмотрела на его протянутую, окровавленную руку. Потом, преодолевая боль и сопротивление темной субстанции внутри себя, она подняла свою руку – ту самую, что была поражена тенью. Кожа на ней была холодной, почти безжизненной, а прожилки под ней шевелились, словно черви.

Атлас взял ее руку в свою. Прикосновение было ледяным. Он закрыл глаза и снова погрузился внутрь себя. На этот раз – не за силой. За памятью. Не за своей. За памятью мира.

Он искал не просто якорь. Он искал что-то, что могло бы противостоять пустоте тени. Что-то нерушимое. И он нашел. Не образ. Ощущение.

Клятву.

Не конкретную клятву, а сам ее принцип. Мгновение, когда слово становится сильнее страха, сильнее боли, сильнее смерти. Мгновение, когда душа отказывается отступать, даже когда тело уже сломлено. Память о бесчисленных клятвах, данных на протяжении эпох: воинов, стоящих насмерть; влюбленных, хранящих верность; матерей, защищающих детей; хранителей, бдящих над спящим миром. Все они были разными, но в их сердцевине лежала одна и та же незыблемая сила: отказ предать.

Атлас взял это ощущение, этот чистый, огненный принцип верности долгу, и… направил его. Не в себя. Через себя. В Дрену.

Он не просто передал воспоминание. Он стал проводником. Он пропустил через свою душу огонь миллиона клятв.

И заплатил.

Боль была иной. Не физической. Это было чувство истощения. Как будто из него вытянули все обещания, которые он когда-либо давал или мог дать. Чувство, что отныне его собственное слово ничего не будет стоить. Что он больше никогда не сможет по-настоящему поклясться в чем-либо, потому что сама способность давать нерушимые клятвы была сожжена в этом акте передачи. Он заплатил частицей своей верности, своей способности к абсолютной преданности.

На его ладони, рядом со шрамом, появился новый, тонкий, серебристый шрам, похожий на треснувшее стекло.

Но он увидел результат.

Черные прожилки на руке Дрены остановились. Их пульсация затихла. Они не исчезли, но будто замерли, заключенные в лед принципа, который теперь жил в ее душе рядом с тенью. Она вдохнула полной грудью – первый глубокий вдох за долгое время. Цвет вернулся к ее щекам. Темное облако в ее глазах отступило, оставив лишь легкую дымку на периферии. Она была не исцелена. Она была… стабилизирована. Тень загнана в угол и сдерживается не ее иссякающей душой, а чужим, внедренным в нее якорем верности.

Она смотрела на него, и в ее синих глазах стояли слезы. Не от боли. От понимания.

– Что… что ты отдал? – прошептала она.

– Что-то, без чего мне, наверное, будет легче жить, – с горькой усмешкой сказал Атлас, чувствувая, как его веки наливаются свинцом. Потеря крови, истощение, теперь эта плата… тело отключалось.

– Идиот, – сказала Дрена, но в ее голосе не было прежней сухости. Была какая-то новая, хриплая теплота. – Абсолютный, непоправимый идиот.

– Согласен, – пробормотал он. Темнота на краях зрения сгущалась. – Но теперь… теперь ты моя проблема. И я никому тебя не отдам. Ни Келу. Ни Совету. Никому.

Это были его последние слова перед тем, как сознание покинуло его. Он скользнул вниз по стене, погружаясь в беспамятство, но на его лице застыло не выражение страха или боли, а странное, почти мирное упрямство.

Дрена лежала рядом, чувствуя, как чужой, горячий якорь борется с холодной пустотой внутри нее. Она смотрела на бесчувственное лицо юноши, который всего за одну ночь потерял все, что имел, и заплатил частью своей души за то, чтобы дать ей шанс. Она была Хранителем. Ее долг – защищать мир от таких, как он, от носителей Первичной силы. Или, как говорил Кел, освобождать их.

Но сейчас, в сырых катакомбах, пахнущих кровью и древними клятвами, ее долг казался туманным и далеким. А вот этот раненый, упрямый «идиот» был здесь. Реальный. И он назвал ее своей проблемой.

Она медленно, превозмогая остаточную слабость, поднялась на локте. Черные прожилки на ее руке были неподвижны, как замороженные реки. Она протянула руку и дрожащими пальцами коснулась его бледной щеки.

– Нет, Атлас, – тихо сказала она в темноту, которую нарушал лишь слабый свет жезла. – Теперь мы – проблема друг друга. И, кажется, нам придется с этим жить. Или умереть.

Где-то далеко, в верхних ярусах цитадели, все еще гремела битва. Но здесь, в глубине, воцарилось хрупкое, купленное дорогой ценой перемирие. Первая часть пути была завершена. Герой нашел свою якорную точку. И потерял последнюю возможность вернуться назад.

ЧАСТЬ II: ДОЛГ И ПУСТОТА

ГЛАВА 6

Сознание возвращалось к Атласу медленно, как прилив к каменистому берегу. Сначала он ощутил боль. Не одну – целый оркестр. Глухой, пульсирующий гул в плече, где была рана. Ломоту во всех мышцах, будто его переехал груженый воз. И странную, щемящую пустоту в груди, в том месте, где раньше жило нечто теплое и твердое, что он даже не замечал, пока это не исчезло. Пустота после отданной верности.

Потом пришли звуки. Тихий, ровный звук падающих капель где-то в темноте. Собственное прерывистое дыхание. И… чужое, более спокойное, почти неслышное.

Он открыл глаза. Тусклый белый свет жезла, лежащего на полу, освещал низкий каменный свод ниши. Он по-прежнему сидел, прислонившись к стене. Но теперь его раненое плечо было туго перевязано полосой темной ткани, сорванной, судя по всему, с его же собственной рубахи. Повязка была грубой, но сделана умело – кровь не проступала.

А рядом, у противоположной стены, сидела Дрена.

Она не спала. Ее глаза, отражавшие свет жезла как два кусочка льда, были пристально устремлены на него. Она сидела, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Поза была защитной, но в ней не было слабости. Была собранность. Настороженность хищника, прислушивающегося к лесу. Черные прожилки на ее шее и руке были видны, но они больше не пульсировали. Они казались застывшими, вмерзшими в кожу, как черные реки на зимней карте.

– Ты жив, – произнесла она. Ее голос был низким, хрипловатым от недавней борьбы, но твердым. – Едва. Потерял много крови. Но рана чистая. Стилет был отравлен паралитиком замедленного действия, но, кажется, твоя… особенность его нейтрализовала. Или просто повезло.

Атлас попытался пошевелиться, и тупая боль в плече напомнила о себе. Он застонал.

– Не двигайся резко, – сказала Дрена, не меняя позы. – Ты пробыл в отключке около шести часов. Должно быть, ты заплатил за стабилизацию больше, чем я думала.

– Ты… перевязала меня, – с трудом выговорил Атлас, его горло было сухим как пепел.

– Минимальная компенсация за то, что ты не дал мне разложиться в контейнере для опасных отходов Совета, – парировала она, но в ее словах не было прежней колкости. Была констатация. – Ты умеешь обращаться с оружием?

Вопрос был неожиданным.

– Что?

– Жезл. Арбитра. Ты взял его. Умеешь ли ты его использовать? Помимо подсветки.

Атлас посмотрел на жезл, лежащий между ними. – Нет. Я отнял его у того, кто притворялся Арбитром.

– Ага. Значит, агент Кела. Значит, жезл, скорее всего, ловушка. Может быть маяком, может быть бомбой. – Она не пошевелилась, чтобы отодвинуться от него. Просто констатировала факт.

Атлас почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не подумал об этом.

– Что нам с ним делать?

– Пока – ничего. Если он маяк, то сигнал, вероятно, уже пойман. Если бомба – она не сработала, когда ты им пользовался. Пока он лежит без дела, риск минимален. Но носить его с собой – глупо.

Она помолчала, изучая его лицо. – Ты знаешь, куда мы идем?

– Из катакомб. Наверх. Подальше от цитадели.

– Это план на ближайшие пять минут, – сказала Дрена. – А потом? Куда ведут эти катакомбы? Кто их контролирует? Где ближайший источник воды, кроме этих капель со свода, которые могут быть ядовиты? У тебя есть ответы?

Атлас молчал. У него не было ответов. У него была только боль и пустота.

– Я думала, – продолжила Дрена, наконец меняя позу. Она вытянула ноги, заставив себя преодолеть скованность. – Ты носитель Знака Скрижали. Ты говорил, что помнишь принципы. Может, помнишь и это? – Она провела рукой по грубо обработанному камню стены. – Эти катакомбы. Кто их построил? Куда ведут проходы?

Атлас закрыл глаза. Он не хотел снова нырять в этот океан. Это было страшно. И дорого. Но ее вопросы были правильными. Они сидели в ловушке, раненые, с опасным артефактом, и единственный их козырь был в его голове.

– Я… попробую, – прошептал он.

– Не как тогда, в «Тишине», – быстро сказала она. – Не рвись внутрь. Спроси. Спокойно. Ты не должен платить за каждый чих.

Он кивнул, не открывая глаз. Он сосредоточился не на глубине, а на поверхности. На камне под собой, на стене за спиной. Он не искал воспоминаний людей. Он искал память места. Как оно формировалось. Для чего.

И камни ответили. Не потоком образов, а смутными ощущениями, как запах, который нельзя описать, но можно узнать.

Давление. Тяжесть. Руки. Много рук. Не магия. Кирки, зубила. Боль. Не физическая – душевная. Тоска по солнцу. Страх. И… тихая, упрямая надежда. Побег.

Он открыл глаза. – Их строили не маги. Простые люди. Возможно, рабы или заключенные. Они копали вручную. Это… не просто тоннели. Это путь к свободе. Или попытка. Они вели на поверхность, к реке, что протекала к востоку от старого города. Но… – Он нахмурился, пытаясь уловить остаточное чувство. – Что-то пошло не так. Путь был прерван. Обвал? Или их нашли.

Дрена слушала, не перебивая. Когда он замолчал, она кивнула. – Логично. Старый Ламинор был построен на руинах крепости тиранов Эпохи Раздора. У них были подземные пути для слуг и рабов. Значит, если идти на восток, следуя уклону… мы можем выйти к руслу старой реки. Возможно, оно пересохло, но может вести к чему-то полезному.

– Ты знаешь историю, – заметил Атлас.

– Это моя работа. Хранители – не только воины. Мы архивисты падших империй. Чтобы не повторять их ошибок. – Она встала, слегка пошатнувшись, но удержав равновесие. – Можешь идти?

Атлас попробовал встать, опираясь на здоровую руку. Мир поплыл перед глазами, но он устоял. Слабость была чудовищной, но не непреодолимой.

– Должен.

– Тогда вот что мы делаем, – сказала Дрена, и в ее голосе вновь зазвучали ноты командира, привыкшего отдавать приказы. – Мы оставляем жезл здесь. Берем только свет – если ты можешь заставить его кристалл светиться, оторвав от рукояти. Идем на восток. Ищем воду. Ищем выход. Избегаем любых следов магии и любых людей. Понятно?

– А если встретим людей? – спросил Атлас.

– Тогда зависит от того, кто они. Если контрабандисты или беглые рабы – возможно, договоримся. Если стража, агенты Кела или, что хуже всего, искатели приключений, почуявшие хаос в цитадели – прячемся или бежим. – Она посмотрела на него. – Ты больше не можешь позволить себе больших жестов, Атлас. Каждая капля твоей силы, каждое воспоминание, которое ты тратишь, – это ресурс. И у нас их почти нет.

Он понял. Это был не побег к свободе. Это был стратегический отход. И его роль была не героя, а… чего? Источника разведданных? Живого компаса?

Он наклонился и поднял жезл. Дрена сделала резкое движение, как будто чтобы остановить его, но он уже сжал кристалл на его конце. Он не призывал силу. Он просто спросил кристалл о его природе. Миг – и он понял. Это был фокусирующий резонатор, настроенный на определенный тип магии – магию подавления, которую использовали Арбитры. Сам по себе он был инертен. Но в его структуре был изъян, встроенная «закладка» на дистанционную активацию. Кто-то мог его взорвать или включить как маяк.

– Он – маяк, – сказал Атлас. – Но сигнал прерывистый. Он отправляет импульс только при движении. Когда лежит неподвижно – молчит.

– Значит, они могли уже запеленговать это место, – мрачно сказала Дрена.

– Да. Но не нас, если мы уйдем и оставим его здесь.

Он с силой ударил жезлом о выступ скалы. Рукоять треснула, но кристалл остался цел. Еще удар – и кристалл выпал из оправы, покатившись по полу. Атлас поднял его. В руке он был просто холодным, слегка вибрирующим камнем. Без схемы жезла он был бесполезен и как оружие, и как маяк. Но светить мог.

– Умно, – коротко признала Дрена. – Для новичка.

– Я быстро учусь, когда на кону моя шкура, – отозвался Атлас, сунув кристалл в карман. Он светил сквозь ткань тусклым, рассеянным сиянием.

Они вышли из ниши. Дрена шла впереди, ее движения, несмотря на слабость, были точными и экономичными. Она читала следы на полу, прислушивалась к эху, чувствовала движение воздуха. Атлас шел за ней, пытаясь не отставать, каждым шагом расплачиваясь болью и головокружением. Он чувствовал, как пустота внутри него резонирует с тишиной катакомб. Он отдал часть своей способности связывать себя словом. Что это значило? Что он больше не сможет давать обещаний? Или что его обещания больше не будут иметь внутренней силы, веса?

Они шли долго. Часы сливались в монотонное, изматывающее путешествие по лабиринту, который, казалось, не имел конца. Дрена иногда останавливалась, прикладывала руку к стене, что-то вычисляя. Она вела их под уклон, в сторону, откуда, по ее словам, должен был тянуть сквозняк свежего воздуха.

Атлас, чтобы не сойти с ума от боли и усталости, снова обратился внутрь себя. Неглубоко. Он позволил памяти места литься через него, как радиопомехи. Он чувствовал отголоски страданий, которые впитали эти стены. Но также – упрямство. Решимость. Эти люди копали не просто тоннель. Они копали надежду. И это чувство, эта искра в кромешной тьме отчаяния, отзывалась в его собственной опустошенной груди слабым, ответным теплом.

Они не сдались, – подумал он. Даже когда все было против них.

– Стой, – внезапно сказала Дрена, замирая.

Атлас вгляделся вперед. Тоннель перед ними заканчивался не стеной, а… решеткой. Массивной, железной, покрытой толстым слоем ржавчины и паутины. Но за решеткой было не продолжение тоннеля. Там виднелось открытое пространство и слабый, серый свет. Не искусственный. Дневной.

Они подошли ближе. Решетка была вмурована в скалу, но внизу, в углу, несколько прутьев были вырваны или срезаны, образуя лаз, достаточный для человека.

– Это оно, – прошептала Дрена. – Выход.

– Слишком легко, – сказал Атлас, внезапно насторожившись. Его внутренний радар, обостренный Знаком, зашелся тревожной дрожью. – Здесь что-то не так.

Дрена кивнула. – Согласна. Но альтернативы – бродить здесь, пока не свалимся от истощения. – Она опустилась на колени перед лазом, осматривая его. – Следы недавние. Кто-то проходил здесь. Неделю, может, две назад. Один человек. Шел осторожно.

Она проскользнула в лаз первой, бесшумно, как тень. Атлас, кряхтя и стиснув зуба от боли в плече, последовал за ней.

По ту сторону решетки они оказались в огромном, полуразрушенном зале. Это было явно искусственное пространство – высокие колонны, часть которых обвалилась, несущие сводчатый потолок с провалами, сквозь которые лился тот самый серый свет. Воздух был свежим, влажным, пах дождем и гниющими листьями. Они были где-то на окраине города, возможно, в руинах старого водохранилища или храма.

И в центре этого зала, прислонившись к уцелевшей колонне, сидел человек.

Он был одет в поношенную, но добротную дорожную одежду, плащ с капюшоном, наброшенным на голову. Рядом с ним стояла потрепанная дорожная сумка. Он, казалось, дремал или просто отдыхал. Но когда они появились, его голова повернулась в их сторону с неестественной плавностью.

– А вот и гости, – произнес мужской голос, спокойный и немного усталый. – Я начал думать, что мне придется идти внутрь за вами. Долгий вы путь проделали. Особенно ты, носитель. Твое плечо должно неистово болеть.

Атлас замер. Дрена мгновенно встала между ним и незнакомцем, приняв боевую стойку, хотя ее руки были пусты.

– Кто ты? – ее голос прозвучал как удар хлыста.

– Считайте меня… коллекционером, – сказал незнакомец. Он медленно поднялся. Он был высоким, сухощавым. Он откинул капюшон.

Лицо было немолодым, с умными, проницательными глазами цвета старого золота и усами, тронутыми сединой. На его висках тоже виднелись тонкие, серебристые шрамы – следы магических долгов. Но в его осанке не было тяжести Малвина. Была какая-то странная, утомленная легкость.

– Коллекционером чего? – спросила Дрена, не опуская рук.

– Интересных историй. Редких артефактов. И… людей на распутье, – его взгляд скользнул с Дрены на Атласа и остановился на его левой руке. – Особенно тех, кто носит в себе целые библиотеки и не знает, какую страницу открыть. Меня зовут Лоренц. И я предлагаю вам сделку.