Цена равновесия

Олег Кром

Цена равновесия

ЧАСТЬ I: ЗНАК

ГЛАВА 1

Боль от пронзительного крика птицы была куда острее, чем от зазубренного края медной монеты, который Атлас втискивал себе под ноготь, чтобы не заснуть. Он сидел на каменном парапете смотровой башни Библиотеки Циклов, свесив ноги в двухсотфутовую пропасть тумана, и вслушивался в ночь. Город Ламинор раскинулся внизу, как рассыпанная по склонам гор коробка драгоценностей – холодные синие огни магических фонарей, теплые желтые точки свечей в окнах, багровые отсветы кузнечных горнов в Нижнем квартале. Красиво. Смертельно скучно.

Дежурство в Ночном Дозоре было наказанием за несанкционированное использование магии третьего уровня – он всего-то пытался оживить старый учебник по алхимии, чтобы тот сам себе делал пометки на полях. Книга вместо этого едва не съела соседский трактат по некромантии, и Атлас получил месяц караула на самой высокой точке города. Наставник Малвин говорил, что это «возможность поразмыслить о природе равновесия». Атлас размышлял о природе собственного затекающего зада.

Его взгляд скользнул по шраму на тыльной стороне левой ладони – бледному, похожему на случайный удар пера. Никакой магии, просто шрам с детства. Но иногда, в полной тишине, ему казалось, будто под кожей что-то шевелится. Он всегда отмахивался от этой мысли. В мире, где каждое чары оставляет след – морщину, седой волос, тик в углу глаза – паранойя была нормой. Лучше думать, что ты сходишь с ума, чем признать, что твое тело что-то скрывает.

Крик повторился. Ближе. Это была не птица.

Звук, похожий на рвущийся шелк и ломающиеся кости, пронесся над башней. Атлас инстинктивно пригнулся, сердце заколотилось где-то в горле. Воздух сгустился, запахло озоном и гарью. Несанкционированный портал. На такой высоте. Сумасшедшие.

Он вскочил, цепляясь за холодный камень, и увидел это: в небе, над крышей Архива Древних Скрижалей, зияла рваная рана цвета закатного киновари. Из нее, словно клубки окровавленной пряжи, выпадали две фигуры.

Они не падали. Они сражались в падении, и это было самое прекрасное и ужасное, что Атлас видел в свои двадцать три года.

Вспышка магии осветила их на миг. Один – высокий, в развевающемся плаще, его движения были резкими, экономичными, каждое взмахивание руки оставляло в воздухе за собой светящиеся геометрические фигуры, которые взрывались, едва сформировавшись. Плата за такую скорость и мощь должна быть чудовищной, думал Атлас, завороженный. Второй был меньше, легче, одет в практичную кожу и серый плащ. Он не атаковал. Он уворачивался, парировал сгустками сконцентрированного воздуха, и его магия была похожа на работу хирурга – точечной, без всплесков. Дорогой, но иной ценой: не вспышкой жизненной силы, а медленным, глубоким истощением воли.

Они рухнули на плоскую крышу Архива, скрытые от глаз парапетом. Тишина, длившаяся два удара сердца, была взорвана грохотом и всполохами света.

Атлас действовал не думая. Правила Дозора были ясны: при обнаружении несанкционированной магической активности уровня «выше порогового» – активировать сигнальный кристалл и ждать подмоги. Никакого геройства. Геройство в мире с платной магией было вернейшим способом стать овощем или живым факелом.

Его пальцы уже потянулись к теплому кристаллу на поясе, когда с крыши донесся сдавленный крик. Женский. Полный такой чистой, неистовой боли, что у Атласа перехватило дыхание. Крик не от физической раны. Так кричат, когда рвут что-то изнутри. Так кричала его мать, когда у нее на глазах умер отец, заплативший сердцебиением за щит, который не спас его от стрелы.

Атлас не активировал кристалл. Он сорвался с места и побежал вниз по узкой, винтовой лестнице башни, нарушая каждое правило, каждую заповедь равновесия, которую вбивали в него с детства.

-–

Крыша Архива была полем боя, усеянным призрачными руинами. Плиты покрылись паутиной трещин, излучавших тусклое малиновое свечение – следы выплеснутой энергии. Воздух дрожал от остаточной магии, и Атласу, выскочившему из люка, стало физически плошно. Его собственная, скромная магическая чувствительность заходила ходуном, предупреждая об опасности.

Высокий в плаще – Кел, как узнает позже Атлас – стоял, опершись рукой о каменную горгулью. Он тяжело дышал, и с каждым выдохом из его рта вырывался легкий серебристый дымок. Плата. Он сжигал что-то внутри, возможно, годы жизни. Его лицо, резкое и аскетичное, было обращено к противнице, лежащей на плитах в нескольких шагах.

Она пыталась подняться на локти. Серый плащ был порван у плеча, обнажая кожу, по которой струилась не кровь, а что-то темное и вязкое, словно тень. Дрена. Ее волосы, цвета воронова крыла, выбились из короткого хвоста. Она была бледна как смерть, но глаза, синие как лед в глубокой расселине, горели непотухающей решимостью.

– Ты проиграла, Хранительница, – голос Кела был низким, усталым, но в нем не было злорадства. Только холодная констатация. – Часть ключа у меня. Твой орден кончен. Мир не нуждается в ваших оковах.

– Ты… не понимаешь, что выпускаешь, – выдохнула Дрена, и черные прожилки на ее коже поползли чуть дальше.

– Понимаю. Свободу. – Кел оттолкнулся от горгульи и сделал шаг к ней. В его свободной руке вспыхнул сгусток магии, похожий на микроскопическую звезду.

Атлас не планировал этого. Он просто вышел из тени люка. Камень под ногой скрипнул.

Кел обернулся с поразительной скоростью. Его взгляд, пустой и бездонный, как ночное небо между мирами, скользнул по Атласу – по его простой дозорной одежде, по лицу, на котором застыла смесь ужаса и оцепенения. Атлас увидел в этих глазах не злость, не ярость. Видение. Расчет. Бесконечную, леденящую уверенность.

– Свидетель, – произнес Кел, и это прозвучало как приговор.

Звездочка в его пальцах изменила траекторию. Она не полетела на Дрену. Она, описав плавную дугу, помчалась к Атласу. Медленно. Смертельно медленно. Он видел, как пространство вокруг нее искривляется, как трескается камень на ее пути. Он не мог пошевелиться. Магия такого уровня накладывала парализующий ужас.

Тогда закричала Дрена. Не от боли. От ярости. Она рванулась вперед, не вставая, просто оттолкнувшись ладонью от земли. Черные прожилки на ее руке вспыхнули багровым. Она заплатила чем-то огромным, невообразимым.

Щит из сгущенного, кристаллического воздуха возник между Атласом и звездой-смертью в последнее мгновение. Мир взревел.

Ослепительная вспышка. Грохот. Волна горячего ветра швырнула Атласа на груду обломков. Он ударился головой, в глазах поплыли черные пятна. Он слышал, как Кел, скрипя зубами, произнес: «Напрасно. Он все равно умрет. Знак уже проснулся». Потом звук рвущейся ткани реальности – и тишина.

Когда зрение вернулось, Кел исчез. На плитах, истекая теневой субстанцией, лежала Дрена. Ее грудь едва вздымалась.

Атлас подполз к ней, не чувствуя собственных рук и ног. Он должен был бежать, кричать, звать стражу. Но он смотрел на эту женщину, которая только что сожгла часть своей души, чтобы спасти незнакомого юношу от неминуемой смерти.

– Зачем? – прошептал он, и голос его сорвался. – Я… я никто.

Ее ледяные глаза сфокусировались на его лице. Они были полны боли, но и странного, пронзительного знания. Ее окровавленная рука дрогнула и потянулась к его левой кисти. Силы хватило лишь на то, чтобы коснуться шрама на его ладони.

Прикосновение было подобно удару молнии. Не боли. Прозрения.

Бледный, детский шрам вспыхнул изнутри тусклым золотым светом. Он горел ровно три секунды, и Атлас ощутил в своей груди… присутствие. Огромное, древнее, дремлющее. Целый мир, спящий под его кожей.

Дрена увидела этот свет. Что-то в ее напряженном лице расслабилось. Скорбь? Облегчение?

– Вот и… ответ, – выдохнула она, и ее рука безвольно упала. – Не «никто». Атлас. Проснись. Он придет за тобой.

Потом ее сознание покинуло, а в ночной воздух ворвались наконец тревожные сирены городской стражи, спешащей к месту взрыва магической энергии запредельного уровня.

Атлас сидел на коленях посреди разрушенной крыши, сжимая левую руку правой, пытаясь погасить несуществующий ожог. Шрам был холоден и бледен как обычно. Но ощущение – это громадное, чуждое присутствие внутри – никуда не делось. Оно притихло, но было там.

Он посмотрел на свое отражение в луже, смешавшейся с водой и темной субстанцией от раны Дрены. То же обычное лицо, те же серые глаза, полные растерянности. Но он уже знал. Знак уже проснулся.

Он больше не мог вернуться к прежней жизни. Башня, наказания, скучные дежурства, тихая карьера писца или низкоуровневого мага-ремесленника – все это растворилось в малиновом свете портала и золотом свете его собственной кожи.

Началось.

ГЛАВА 2

Камеру для допросов с магическим подавлением в Ламиноре называли «Тишиной». Это было точное название. Здесь не просто отсутствовал звук – здесь отсутствовало эхо, резонанс, сама возможность громкого звучания. Воздух был густым и вязким, как сироп, поглощавший каждый шорох одежды, каждый прерывистый вздох. Атлас сидел на холодном металлическом стуле, привинченном к полу, и чувствовал, как эта искусственная тишина давит на барабанные перепонки, нависает физической тяжестью.

Он пробыл здесь уже несколько часов. После того как стража ворвалась на крышу, его схватили с такой же готовностью, как и раненую Дрену. Ее унесли на носилках, окружив барьером из гасящих магию кристаллов. Его же просто скрутили и повели, не слушая попыток что-то объяснить. «Свидетель уровня Четырех Знаков» – услышал он от одного из стражников в синих плащах. Он не знал, что это значит, но по тону понял: это что-то между «зараженным» и «боеприпасом».

Дверь открылась беззвучно. В проеме возникла фигура, которую Атлас знал лучше, чем собственное отражение в зеркале после бессонной ночи: Наставник Малвин.

Малвин не был старым, но казался древним. Его лицо было картой магических долгов: сеть тонких, серебристых шрамов у висков (плата за долгую телепатию), чуть опущенное левое веко (потерянный мышечный контроль после отражения ментальной атаки), пальцы, слегка трясущиеся, когда он не следил за ними (последствие работы с временными потоками в молодости). Он носил простые серые одежды библиотекаря Высшего Порядка, но под ними угадывалась осанка воина, привыкшего носить доспехи.

– Оставьте нас, – голос Малвина был тихим, но в «Тишине» он прозвучал со всей ясностью отточенного лезвия. Стража за дверью промолчала, но Атлас услышал отдаленные шаги.

Малвин вошел, дверь закрылась. Он не садился на второй стул. Он медленно обошел Атлас по кругу, его взгляд был тяжелым и оценивающим, как у лекаря, осматривающего безнадежного больного.

– Ты, – начал Малвин, и в его голосе не было привычной суховатой теплоты, только холодная сталь, – находился на посту Ночного Дозора.

– Да.

– Ты стал свидетелем несанкционированного магического конфликта уровня, близкого к катастрофическому.

– Да.

– Ты не активировал сигнальный кристалл.

Атлас опустил голову. – Нет. Не активировал.

Малвин остановился перед ним. – Почему?

– Они… один из них кричал. Кричал так, будто… – Атлас замолчал, не в силах подобрать слова.

– Будто платил цену, превышающую понимание большинства, – закончил за него Малвин. – И ты побежал на звук, как наивный щенок, на запах крови. Следовать первому импульсу в мире, где магия – это нож, всегда направленный острием к тебе самому… Глупость, Атлас. Чистейшая, неудержимая глупость.

– Она спасла мне жизнь, – выдохнул Атлас, поднимая глаза. – Та женщина. Дрена. Она могла бы спастись, но вместо этого бросила последние силы на щит. Для меня. Почему?

Вопрос, наконец, вырвавшийся наружу, повис в густом воздухе. Малвин долго смотрел на него, и в его глазах что-то боролось – привычная сдержанность, раздражение, а под ними – слой чего-то более темного. Страха? Скорби?

– Покажи руку, – приказал Малвин, не ответив. – Левую.

Атлас медленно разжал пальцы, которые все это время сжимали левую кисть. Он протянул руку ладонью вверх. Бледный, ничем не примечательный шрам.

– Она коснулась его?

– Да.

Малвин вздохнул. Звук был похож на скрип ржавых ворот в склепе. Он откинул складку своего простого плаща, и Атлас увидел, что под ним на поясе висит не книга или свиток, а узкий кинжал в ножнах из черного дерева. Наставник не выхватил его. Он просто положил на него ладонь.

– Ты видел, что случилось после прикосновения?

Атлас кивнул. – Он… светился. Золотым. А внутри у меня… появилось что-то.

– «Что-то», – повторил Малвин с горькой усмешкой. – Ты носишь в себе Знак, мальчик. Один из Семи Первичных Знаков Истока. Считалось, что они рассеяны, утеряны, впали в вечный сон после Войны Цен. Очевидно, считали ошибочно. Твой – Знак Скрижали. Знак Памяти Мира. Или, как называют его те, кто охотится за такой силой – Ключ.

Слова обрушивались на Атлас, как обломки той самой крыши. Он ничего не понимал. Первичные Знаки? Война Цен? Это были легенды, сказки для первокурсников Академии, мифы о временах, когда магия была дикой и не имела цены. Потом пришли Архитекторы, установили Законы Равновесия…

– Это бред, – прошептал Атлас. – У меня нет никакой силы. Я еле-еле оживляю учебники! Я провалил экзамен по манифестации эфира!

– Потому что сила Знака – не в манифестации, – отрезал Малвин. – Она глубже. Она в самой ткани реальности. Тот, кого ты видел – Кел. Он был когда-то одним из нас. Хранителем. Он уверовал, что Равновесие – это тюрьма, а цена – вымысел, навязанный миру, чтобы держать могущество в узде. Он ищет Знаки. Чтобы разбить оковы, как он говорит. Чтобы освободить магию. А на деле – чтобы обрушить нынешний порядок вещей в хаос, из которого он родился. Дрена – его бывая напарница, а ныне охотница за ним. Она пыталась остановить его, пока он не нашел первый фрагмент ключа к пробуждению Знаков. Теперь она ранена теневым разложением – магией, за которую платят частичкой собственной души. А ты… – Малвин наклонился ближе, и его дыхание пахло пылью древних фолиантов и холодной сталью. – Ты теперь маяк. В момент пробуждения Знак послал импульс. Каждый, кто умеет чувствовать такие вещи, теперь знает: носитель пробудился в Ламиноре. Кел почувствует это первым. Он придет за тобой. И он не будет предлагать тебе чаю и беседы о природе силы.

Ледяной комок страха сдавил горло Атласа. – Что мне делать?

– Тебя хочет заполучить не только Кел, – мрачно сказал Малвин, отходя. – Совет Девяти уже потребовал тебя к себе. Они видят в тебе угрозу балансу. Или инструмент. Для них разница невелика. Стража будет сторожить тебя как сокровище и как чуму одновременно.

– А ты? – спросил Атлас, и в его голосе прозвучала детская надежда, от которой ему стало стыдно.

Малвин отвернулся. В профиле его лицо казалось высеченным из камня. – Я был твоим наставником по магическим дисциплинам. Моя обязанность – научить тебя законам, чтобы ты не навредил себе и другим. С этим я, судя по всему, провалился. Теперь ты – предмет интереса сил, перед которыми я бессилен. Война Цен, Атлас, называется так не просто так. Она была ужасна. Мир едва выжил. И все, кто помнит о ней… они сделают все, чтобы она не повторилась. Любой ценой. Включая тебя.

Он сделал шаг к двери.

– Подождите! – крикнул Атлас, вскакивая. Цепь на лодыжке, прикованная к полу, звонко дернула его назад. – Она… Дрена. Она жива?

Малвин остановился, не оборачиваясь.

– Пока что. Но теневое разложение не лечится. Оно только сдерживается. И сдерживание – это тоже форма расплаты.

– Я должен увидеть ее. Она спасла меня. Я… должен ей.

Наставник обернулся. В его глазах Атлас увидел неожиданную, жгучую печаль.

– Ты должен ей? – тихо переспросил Малвин. – О, мальчик. Ты станешь для нее самым страшным долгом. Знак, который она обязана защитить, ценой собственной души. Или уничтожить, если защитить не удастся. Ты – ее приговор. А она – твоя единственная, ничтожная надежда не сгореть в плане, которое разжигают такие, как Кел, и контролируют такие, как Совет.

Он постучал в дверь. Она открылась.

– Что будет со мной? – последний отчаянный шепот Атласа потерялся в гуле шагов входящей стражи.

Малвин, уже выходя в коридор, бросил через плечо:

– Тебя будут охранять. Допрашивать. Изучать. А потом… потом решат. Будь готов, Атлас. Детство кончилось. Даже если ты в нем и не жил.

Дверь закрылась, оставив Атласа в «Тишине», которая теперь была громче любого крика. Он опустился на стул, снова сжав левую руку. Шрам молчал. Но присутствие внутри – нет. Оно было там. Чуждое. Огромное. И, как теперь он знал, смертельно опасное для всех, кто окажется рядом.

Он больше не был просто Атласом. Он был Ключом. Знаком. Призом в войне, о которой не знал. И его первый урок о цене силы заключался в том, что иногда самой первой платой становится твоя собственная, ничем не примечательная жизнь.

ГЛАВА 3

Их было трое. Они вошли в «Тишину» без стука, и сама комната, казалось, сжалась от их присутствия. Стража за дверью замерла по стойке «смирно», глаза уставлены в пустоту – явный приказ не видеть и не слышать.

Атлас, дремавший в полудреме на своем стуле, вздрогнул и выпрямился. Цепь на лодыжке звякнула.

Первый вошедший был немолод, облачен в тяжелые багровые мантии Советника Первого Круга. Его лицо, обрамленное седой, идеально подстриженной бородой, было бесстрастно, как маска из слоновой кости. Глаза, цвета мутного янтаря, скользнули по Атласу без интереса – как по образцу породы на столе геолога. Советник Вейлан, – догадался Атлас, вспоминая портреты в галерее Библиотеки. Глава комитета по магической безопасности.

Второй – женщина в практичном синем камзоле с нашивками Медико-магической корпорации. Ее взгляд был острым, клиническим. В руках она несла плоский ларец из темного дерева с серебряными застежками. Ее пальцы в тонких кожаных перчатках перебирали инструменты внутри, не глядя. Врач. Или исследователь.

Но именно третий заставил сердце Атласа замереть. Он был одет в простой серый капюшон и плащ, почти как Дрена, но на его груди красовалась не абстрактная эмблема Хранителей, а конкретный знак: переплетенные золотом и серебром весы, на одной чаше которых лежало перо, на другой – меч. Арбитр Равновесия. Личная гвардия и следственный орган Совета Девяти. Его лица не было видно в глубине капюшона, но ощущалось его внимание – тяжелое, давящее, лишенное всякой человечности. Это была не личность, а функция. Функция оценки и, при необходимости, ликвидации угроз.

– Носитель, – произнес Советник Вейлан. Его голос был ровным, лишенным интонаций, идеально приглушенным акустикой «Тишины». – Атлас, сын Элиана. Согласно протоколу «Пробуждение Первичного Артефакта», тебе предстоит процедура верификации и калибровки угрозы. Сопротивление будет рассматриваться как акт магической агрессии и купировано.

Он говорил так, словно зачитывал инструкцию по взвешиванию муки. Атлас почувствовал, как по спине бегут мурашки.

– Я ничего не сделал, – выдавил он. – Я просто был там.

– «Быть» в эпицентре пробуждения Знака Скрижали – уже действие, – парировал Вейлан. – Доктор Илве.

Женщина в синем шагнула вперед. Она открыла ларец. Внутри, на черном бархате, лежали предметы, от которых в глазах рябило: кристаллические иглы, шприц с матовой, мерцающей жидкостью, серебряный обруч с руническими насечками.

– Это не больно, – сказала доктор Илве, но в ее голосе не было и намека на утешение. Это была констатация факта. – Мы измерим уровень резонанса, установим глубину симбиоза, оценим риск спонтанной манифестации. Протяни левую руку.

Атлас отпрянул, прижав руку к груди. Присутствие внутри, то самое «что-то», отозвалось смутным, тревожным шевелением. Оно не хотело, чтобы к нему прикасались этими холодными инструментами.

– Нет.

– Носитель, – снова произнес Вейлан, и в его голосе впервые прозвучала ледяная сталь. – Процедура обязательна.

Арбитр в сером плаще сделал один неслышный шаг вперед. Его тень упала на Атласа. Никакой магии, просто чистая, нечеловеческая уверенность в своем праве применять силу.

Атлас понял, что выбора у него нет. Он медленно, будто преодолевая физическое сопротивление, протянул руку. Ладонь была влажной от пота, шрам – бледным и безжизненным.

Доктор Илве надела на свои перчатки еще одну пару, тончайшую, похожую на паутину. Ее прикосновение было холодным, как металл стула. Она взяла серебряный обруч и надела его Атласу на запястье. Металл был не по размеру, но едва коснувшись кожи, сжался, идеально облегая его. Руны на нем вспыхнули тусклым синим светом.

– Начинаем калибровку, – сказала доктор и взяла первую кристаллическую иглу.

Игла вошла в кожу у самого края шрама. Боль была острой, но терпимой. Хуже было другое. Игла вибрировала, издавая высокий, неслышный звук, который отзывался дребезжанием в костях. Атлас почувствовал, как оно внутри насторожилось. Не проснулось, просто насторожилось, как зверь, учуявший незнакомый запах.

На проекционном экране, который появился в воздухе из жезла доктора Илве, зазмеились графики и руны. Цифры быстро менялись.

– Резонанс на уровне эпсилон-три, – бормотала доктор. – Симбиоз… поверхностный. Носитель пассивен. Прямой угрозы не…

Она не закончила. Арбитр вдруг поднял голову. Из-под капюшона не было видно лица, но Атлас почувствовал, как его невидимый взгляд пронзает его насквозь.

– Ложь, – произнес Арбитр. Его голос был странным, механическим, словно сложенным из множества чужих голосов. – Знак не пассивен. Он наблюдает. Он скрывает глубину. Необходим протокол погружения.

Советник Вейлан кивнул, словно услышав прогноз погоды. – Согласен. Применяйте.

– Протокол погружения не санкционирован для пассивных носителей! – в голосе доктора Илве впервые прозвучали ноты, отличные от клинического спокойствия. – Риск реакции…

– Риск невыявления истинной угрозы выше, – перебил Вейлан. – Продолжайте, доктор. Или мы найдем того, кто продолжит.

Илве сжала губы, но ее пальцы уже тянулись к шприцу с мерцающей жидкостью. – Это… это будет неприятно. Это сыворотка правды, усиленная резонансными катализаторами. Она заставит Знак проявить свою природу. Ваша психика может… получить травму.

Атлас попытался вырвать руку, но серебряный обруч сдавил запястье с силой тисков. Арбитр стоял в полушаге, неподвижный, как статуя. Страха не было. Была только ясная, холодная мысль: Они разобьют кувшин, чтобы посмотреть, что внутри.

– Нет, пожалуйста, не надо, – прошептал он, глядя на доктора Илве. В ее глазах он увидел не злость, а то же самое, что иногда мелькало у Малвина: усталую профессиональную скорбь. Она знала, что делает больно. Но приказ был приказом. Еще один закон равновесия: личное не имеет значения перед лицом общего блага.

Игла шприца вошла в вену. Жидкость была ледяной. Она потекла по руке, и мир начал распадаться.

Сначала исчезли звуки. Гул в ушах, собственное дыхание. Потом краски. Серые стены, багровые мантии, синий камзол – все поплыло, смешалось в грязную акварельную размывку. Осязание ушло последним. Он перестал чувствовать стул под собой, холод металла на запястье.

Осталось только оно.

Присутствие внутри перестало быть ощущением. Оно стало всем. Это была не мысль, не голос. Это был факт. Древний, безмолвный, невыразимый словами архив. В нем были не воспоминания, а отпечатки: рождение горных хребтов под поступью титанов, шепот умирающих звезд, пение первого леса, еще не знавшего названий. Скорбь мира, когда Архитекторы впервые сковали дикую магию Законами. Гнев. Огромный, немой, накопленный за эпохи гнев против самой идеи цены.

Атлас был песчинкой в этом океане вечности. Его «я» растворялось, стиралось под тяжестью этих нечеловеческих свидетельств. Он забывал, кто он. Забывал свое имя. Он становился частью скрижали, на которой была записана история боли мира.

СТОП.

Приказ прозвучал не в ушах, а прямо в том, что осталось от его сознания. Но было уже поздно.

Знак Скрижали, потревоженный в своем сне, коснувшийся чужой, враждебной магии, ответил.

Серебряный обруч на запястье Атласа лопнул с хрустом кости. Осколки, светящиеся раскаленным белым светом, разлетелись по комнате. Доктор Илве вскрикнула, прикрывая лицо руками, ее проекционный экран погас, зашипев.