Цена равновесия

Но это было только начало.

Шрам на ладони Атласа вспыхнул. Не золотым, как тогда от прикосновения Дрены. Ослепительно-белым, слепящим, как вспышка сверхновой. И из этого света хлынули образы.

Они заполнили «Тишину», проецируясь на стены, на потолок, на самих людей. Не картинки. Переживания.

Советник Вейлан увидел… себя. Но не могущественного советника. Молодого, испуганного мага на поле битвы Войны Цен, который, чтобы спасти свою жизнь, перекладывает плату за щит на своего лучшего друга. Он видит, как лицо друга покрывается морщинами, как тускнеют его глаза, пока он сам остается невредимым. Он слышит свой собственный, молодой голос, лгущий командованию: «Он заплатил добровольно, чтобы спасти отряд».

Доктор Илве погрузилась в кошмар собственной лаборатории. Она видит ряды клеток, в которых мучаются существа, на которых она тестирует сыворотки, чтобы найти способы уменьшить плату для элиты. Она слышит их немой вопль, который всегда старалась игнорировать, заглушая работуой.

Арбитр… с Арбитром случилось самое странное. Он не увидел ничего. Абсолютную тьму. И в этой тьме – полную, оглушительную тишину. Отсутствие долга, приказов, функции. Чистое, невыносимое одиночество существа, которое давно перестало быть человеком. Его фигура дрогнула. Впервые.

Атлас ничего этого не видел. Он был в эпицентре бури. Он чувствовал, как сила вырывается из него, как она сжигает что-то на своем пути. Не магическую энергию, а… память? Эмоции? Он не знал. Он знал только, что платит. И плата была ужасной. С каждым всплеском света из него вырывались обрывки его собственной жизни: запах печенья, которое пекла мать; ощущение первой, неумело пойманной магической искры; тепло дружеского похлопывания по плечу. Они улетали, стирались, оставляя после себя холодную, пустую яму.

ОСТАНОВИСЬ! – закричало то, что от него осталось.

И свет погас.

Тишина вернулась. Но теперь это была тишина опустошения.

Атлас сидел, обмякнув, цепь на лодыжке звякала от мелкой дрожи, которая пробирала все его тело. Он был пуст. Измотан. И в глубине этой пустоты горел стыд и ужас от того, что он только что сделал. Он заглянул в чужие души и вывернул их наружу, как старый карман.

Советник Вейлан стоял, опершись о стену. Его бесстрастная маска была разбита. Лицо постарело на десять лет, в мутных глазах стоял невыразимый ужас и… ненависть. Да, теперь это была личная ненависть. Не к угрозе. К мальчишке, который посмел напомнить ему, кем он был.

Доктор Илве, присевшая на пол, медленно поднималась. Ее профессиональное спокойствие было разбито вдребезги. Она смотрела на свои инструменты, разбросанные по полу, как на орудия пытки, каковыми они, по сути, и были.

Арбитр стоял неподвижно. Но его капюшон был слегка повернут к своим рукам, сжатым в кулаки, как будто он впервые их видел.

– Угроза… верифицирована, – хрипло произнес Вейлан, отрываясь от стены. Его голос дрожал от еле сдерживаемой ярости. – Носитель демонстрирует неконтролируемую эмпатическую проекцию высокой мощности. Категория: «Скорбный Архив». Риск: неприемлемый. Протокол содержания пересмотреть на «максимальную изоляцию». Никаких контактов. Никаких стимулов.

Он бросил последний взгляд на Атласа – взгляд, в котором не осталось ничего человеческого, только холодное решение. – А тебя, доктор Илве, ждет разбирательство за недооценку угрозы.

Они вышли, оставив за собой запах озона, страха и сожженной психики. Дверь закрылась. Стражи за дверью, судя по звукам, удвоились.

Атлас остался один. Дрожь не проходила. Внутри была пустота, но и новое, гнетущее знание. Он коснулся самого сокровенного в этих людях. Без их желания. Он стал насильником их воспоминаний.

Цена силы. Он только что заплатил частичками своей души и нанес раны чужим. Это и было пробуждение. Не величие. Не мощь. Насилие. Над другими и над собой.

Он закрыл глаза, но перед ним стояли их лица – Вейлана, Илве, даже безликого Арбитра. Искаженные болью, которую он причинил.

«Мир балансирует на грани», – сказал бы Малвин. Атлас теперь понимал, что балансирует на грани и он сам. Между тем, чтобы быть инструментом, и тем, чтобы стать монстром.

Впервые за всю эту ночь он не думал о том, как спастись. Он думал о том, как не навредить снова. И в глубине души боялся, что этот выбор ему уже не принадлежит.

ГЛАВА 4

Время в камере максимальной изоляции текло иначе. Его не отмеряли ни смена дежурств, ни подносы с безвкусной пищей, просовываемые через узкий люк в бронированной двери. Его отмеряли приступы паники, которые приходили волнами, и периоды опустошенного оцепенения между ними.

Атласа перевели в новую камеру глубоко под землей, в фундаменте цитадели Совета. Здесь не было даже намека на внешний мир. Стены, пол и потолок были покрыты матовым свинцовым сплавом, поглощающим любые вибрации, звуки и, как он догадывался, магические импульсы. Воздух поступал через фильтры, издававшие едва слышное шипение. Единственный источник света – тусклая голубоватая панель в потолке, которая никогда не гасла. Она не отбрасывала теней, делая пространство плоским, нереальным.

Они отняли у него даже цепь. Теперь он был абсолютно свободен в своих четырех шагах в длину и трех в ширину. Свободен, как标本 в банке.

Он сидел на краю койки, вцепившись пальцами в край тонкого матраса, и пытался удержаться в настоящем. Образы из «Тишины» преследовали его. Не свои – чужие. Боль Вейлана, отчаяние Илве, пустота Арбитра. Они гнездились под его черепом, как паразиты. А самое страшное было то, что часть его – та самая, что вырвалась наружу, – находила в этой боли… понимание. Оно не осуждало Вейлана за трусость. Оно просто фиксировало ее, как факт. Оно сочувствовало Илве, но не видело разницы между ее мучениями и мучениями подопытных существ. Оно воспринимало пустоту Арбитра как естественное состояние для инструмента.

Я не хочу этого понимать, – бормотал Атлас про себя, зажимая ладонями уши, хотя тишина и так была абсолютной. – Я не хочу быть скрижалью. Я хочу быть собой.

Но что такое «себя»? Каждый раз, когда он пытался вспомнить что-то светлое – смех отца, первый поцелуй с девушкой из пекарни, – воспоминание приходило плоским, лишенным эмоциональной окраски. Как будто та сила, что вырвалась из него, сожгла не только кусочки памяти, но и их чувственную сердцевину. Он помнил факты, но не чувствовал их.

Единственное, что отзывалось живым, жгучим чувством, был момент на крыше. Синие глаза Дрены, полные решимости и боли. Ее голос: «Проснись». И ее рана – черные, ползущие по коже прожилки. Он причинил боль троим незнакомцам, но эта женщина, которая пострадала за него, вызывала в нем не ужас, а острое, почти физическое чувство долга. И вины. Это было его чувство, не навязанное Знаком. Его якорь.

Он не знал, сколько прошло времени – час, день? – когда шипение вентиляции изменилось. Оно стало прерывистым, с легким, едва уловимым свистом. Атлас поднял голову. Голубая панель мерцала один раз, дважды, и погасла на три долгих секунды. Когда свет вернулся, в углу камеры, где сходились стена и пол, стоял Малвин.

Атлас вздрогнул и отпрянул к дальней стене. Это не мог быть Малвин. Наставник был одет в те же серые одежды, но его фигура дрожала, как в лихорадке, а по краю силуэта струился легкий, серебристый дымок. Плата. Он платил чем-то прямо сейчас, чтобы быть здесь.

– Иллюзия? – прошептал Атлас, голос его скрипел от неиспользования.

– Проекция, – ответил Малвин, и его голос звучал прямо в голове Атласа, обходя уши. Он был напряженным, сдавленным. – У меня мало времени. Системы подавления здесь… изощренны. Я нашел брешь в цикле перезагрузки фильтров. Минута, не больше.

– Зачем? – спросил Атлас, не решаясь приблизиться. Этот дрожащий, дымящийся призрак был куда страшнее реального Малвина.

– Чтобы сказать тебе, что ты был прав. Насчет Дрены. Ты должен увидеть ее.

В груди Атласа что-то екнуло. Надежда? – Она жива?

– Борется. Но теневое разложение – это не болезнь. Это договор. Она платит частицами души за каждое мгновение, что сдерживает его. Скоро платить будет нечем. Или она станет тем, что пытается сдержать. Ее перевезут в Санктарий Хранителей для последнего… сдерживания. Через три часа. Конвой будет идти через Нижние галереи.

– Почему ты говоришь мне это? – Атлас насторожился. – Ты сказал, я – ее приговор.

– Ты и есть, – в голосе Малвина прозвучала горечь. – Но, возможно, единственный, кто может его отсрочить. Знак Скрижали… он помнит все. В том числе и то, как лечили такие раны во времена до Равновесия. В тебе может быть ответ. Память о лекарстве.

– Я ничего не знаю о лекарствах! – Атлас сжал кулаки. – Я знаю только, как вырывать из людей их грехи!

– Потому что ты пытаешься думать, а не помнить, – резко парировал Малвин. Его проекция дрогнула, стала полупрозрачной. – Перестань бороться с этим. Прими. Опустись в эту память. Спокойно. Без гнева. Ищи. Не для себя. Для нее.

– А если я снова… вырвет что-то? Навредит?

– Риск есть. Но если ты не попробуешь, она умрет. Или станет оружием в руках тех, кто захочет использовать ее боль. Вейлан уже подписал ордер на ее транспортировку. Он не оставляет угроз. Даже потенциальных.

Мысль о том, что Дрена умрет в какой-то камере, такой же, как эта, или того хуже, заставила Атласа сглотнуть ком в горле. Он кивнул. – Хорошо. Я попробую. Но как я… как я могу что-то искать, если заперт здесь? Ты сказал – три часа.

Проекция Малвина исказилась, словно его отбросило невидимым ветром. Дымок повалил гуще.

– Брешь… затягивается. Слушай. Конвой будет атакован. Кел знает о транспортировке. У него есть агент внутри цитадели. Он хочет заполучить и ее, и тебя. Хаос будет твоим шансом.

– Ты работаешь на него? – вырвалось у Атласа.

– Я работаю на то, чтобы мир не взорвался, как перегретый кристалл! – голос Малвина в голове прозвучал с такой яростью и отчаянием, что Атлас физически попятился. – Кел – катастрофа. Совет – слепой крот. А вы… вы двое… искра в пороховом погребе. Я пытаюсь направить взрыв в наименее разрушительное русло. Запомни: когда начнется хаос, иди на нижний уровень, в старые катакомбы под галереями. Там есть пути, забытые всеми, кроме крыс и призраков. Ищи знак сломанного весового коромысла. Он приведет тебя к ней. К ней, Атлас. Не к свободе. К долгу.

– А ты? – успел спросить Атлас.

– Я заплатил за этот разговор больше, чем могу позволить. Меня… обнаружат. Не ищи меня. Ищи ее.

Проекция Малвина распалась на серебристые брызги, которые тут же поглотил свинцовый пол. Световая панель вернулась к ровному голубому свечению. Шипение вентиляции снова стало монотонным.

Атлас остался один, но теперь его мысли лихорадочно работали. Атака. Хаос. Катакомбы. Дрена.

Он посмотрел на свою левую ладонь. Шрам молчал. Но теперь он не боялся его. Он боялся за него. За то, что скрыто под ним. Малвин сказал: «Опустись в эту память. Спокойно. Без гнева».

Он сел на пол, скрестив ноги, прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Вместо того чтобы отталкивать присутствие, он… прислушался к нему. Не как к врагу. Как к части себя, которую он всегда носил, но никогда не знал.

Сначала – ничего. Только пульсация крови в висках. Потом – отдаленный гул. Не звук. Ощущение. Как будто под ним, глубоко-глубоко, лежит океан, и по его поверхности идут волны. Волны памяти.

Он не стал рваться вперед, не стал пытаться что-то «увидеть». Он просто позволил себе ощутить этот гул. И вместе с ним пришло понимание: это не его память. Это память камня, по которому он сидит. Память воздуха в камере. Память металла в стенах. Миллионы мгновений, отпечатанных в самой материи. Большинство – ничто, белый шум существования. Но кое-где… вспышки. Эмоции. Страх заключенных, которые были здесь до него. Холодное безразличие стражей.

Атлас дышал ровно, пропуская это через себя. Он не цеплялся. И тогда, среди этого шума, он почувствовал что-то иное. Не эмоцию. Принцип. Древний, как трещина в материи мира. Принцип тени. Он не был злом. Он был… отсутствием. Отсутствием света, тепла, формы. И он понимал, как тень может прилипнуть к душе, питаясь ее светом. И понимал… что есть обратный процесс. Не изгнание. Наполнение. Чтобы вытеснить тень, нужно заполнить пустоту, которую она занимает, чем-то другим. Не светом – он слишком жгуч для поврежденной души. Чем-то стабильным, прочным, незыблемым. Чем-то вроде… воспоминания о чем-то нерушимом. О горе, которая стояла миллион лет. О клятве, которая пережила цивилизации. О якоре.

Он открыл глаза. Он не знал заклинания. Не знал ритуала. Но он знал принцип. Чтобы помочь Дрене, ему нужно найти в памяти мира – или в своей собственной – нечто абсолютно прочное и передать ей этот образ, это чувство. Стать скрижалью, на которой записан якорь.

И он понял, что это будет стоить. Чтобы дать что-то из памяти мира, нужно стать проводником. А проводник всегда нагревается. Чем прочнее память, тем выше цена.

Шаги за дверью. Громкие, быстрые. Не размеренный шаг стражи. Суета. Крики, приглушенные толстой дверью. Лязг оружия.

Началось.

Сердце Атласа заколотилось. Страх вернулся, острый и животный. Но поверх него теперь лежал тонкий, хрупкий слой решимости. У него была цель. Не бежать куда глаза глядят. Идти к Дрене.

Взрыв где-то сверху потряс стены. С потолка посыпалась свинцовая пыль. Голубая панель мигнула и погасла. На этот раз – навсегда.

В кромешной тьме Атлас услышал, как массивные запоры на его двери с грохотом начали отходить. Не по порядку. Словно их взламывали с другой стороны.

Он вскочил, приняв неустойчивую боевую стойку, которой его учили на базовых курсах самообороны. Это было смешно. Бесполезно.

Дверь с скрежетом отъехала в сторону. В проеме, озаренном алым тревожным светом из коридора, стояла не стража.

Стоял Арбитр в сером плаще. Его капюшон был сброшен.

Атлас увидел лицо. Молодое. Практически без возраста. Но глаза… глаза были такими же пустыми, как в «Тишине». В одной руке он держал короткий жезл с мерцающим кристаллом на конце. В другой – окровавленный стражнический клинок.

Арбитр посмотрел на Атлас. Механический голос прозвучал ровно:

– Носитель. Ты должен следовать за мной. Приказ Совета. Цитадель под атакой. Требуется эвакуация.

Но что-то было не так. В жесте, во взгляде. Слишком… оживленно для инструмента. И кровь на клинке была свежей, еще не запекшейся.

Атлас отступил на шаг. Кел знает о транспортировке. У него есть агент внутри цитадели.

– Ты не Арбитр, – прошептал Атлас.

Существо в сером плаще наклонило голову. На его губах дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку.

– Восприятие улучшается. Нет, я не он. Но его плащ и жезл – весьма убедительны. А его личность… что ж, он больше в ней не нуждался. Идем. Хозяин ждет.

Агент Кела сделал шаг вперед. Атлас отпрянул к дальней стене. У него не было оружия. Не было магии, которой он мог бы управлять. Было только знание, куда нужно идти, и хрупкое понимание того, как, возможно, помочь единственному человеку, который помог ему.

И было присутствие внутри. Океан памяти, который ждал, чтобы его призвали.

Атлас поднял левую руку, ладонью к лже-Арбитру. Он не знал, что делает. Он просто взывал к тому принципу, который ощутил. Не к эмоции. К факту. К памяти о чем-то незыблемом.

– Я не пойду с тобой, – сказал он, и его голос не дрогнул.

– Ты не имеешь выбора, – агент поднял жезл. Кристалл на его конце вспыхнул ядовито-зеленым.

Атлас закрыл глаза и позвал.

Не силу. Не боль. Гору. Не ее изображение. Ее суть. Вес. Возраст. Непоколебимость.

Шрам на его ладони не вспыхнул светом. Он стал темным. Не черным, а глубоким, как ночное небо, как базальтовая скала. И из этого темного пятна хлынуло… давление.

Физическое, не магическое. Давление веков. Веса мириадов тонн каменной породы. Оно не ударило. Оно навалилось.

Агент Кела ахнул, как будто на его плечи сбросили невидимую ношу. Его колени подогнулись. Жезл выпал из ослабевших пальцев, покатившись по полу. Зеленый свет погас. Он попытался поднять клинок, но рука дрожала, не слушалась.

– Что… что ты делаешь? – прохрипел он, и в его голосе впервые прозвучал страх. Не страх боли, а страх перед чем-то необъяснимым, что нарушало все известные ему законы магии.

Атлас не отвечал. Он сам едва стоял. Холод пронизывал его насквозь, будто он провел века на ледяном ветру на горной вершине. Он платил. Ощущением вечного одиночества камня. Отчужденностью от всего живого. Ценой было частичное окаменение его собственной души.

Но он удержал этот образ. Навалил его на врага.

Агент рухнул на колени, потом на четвереньки, с трудом дыша.

– Хозяин… он… не оценит этого, – выдавил он.

Атлас опустил руку. Давление исчезло. Он шагнул к лежащему жезлу, поднял его. Кристалл был холодным и инертным. Он посмотрел на агента, который лежал, судорожно хватая ртом воздух.

– Передай своему хозяину, – тихо сказал Атлас, – что я не ключ, который можно просто украсть. Я – дверь. И у меня есть свои предпочтения, в кого впускать.

Он перешагнул через тело агента и выскользнул в коридор, полный алого света, дыма и далеких криков.

Цитадель горела. Хаос начался. И где-то в ее глубинах, в старых катакомбах под знаком сломанного весового коромысла, его ждала женщина, чья душа истекала тенью.

Он побежал навстречу долгу, навстречу цене, которая, как он теперь знал, будет только расти.

ГЛАВА 5

Ад имел запах. Запах расплавленного металла, горящего дерева, озона от разряженной магии и подгоревшего мяса. Атлас бежал по коридорам, превращенным в руины, и этот запах въедался в одежду, в кожу, в легкие. Алый тревожный свет смешивался с оранжевым заревом пожаров и синими вспышками магических разрядов.

Он не был героем, пробивающимся сквозь строй врагов. Он был тенью, крысой, проскальзывающей в промежутках между сражениями. То, что он видел, навсегда отпечаталось в его памяти, и он чувствовал, как Знак внутри жадно впитывает каждую деталь, каждую вспышку страха и ярости.

Стражи в синих плащах сражались с призрачными фигурами в серых одеждах – агентами Кела. Но это была не честная битва. Агенты дрались с холодной, почти машинной эффективностью, платя за свою магию странной, отложенной ценой: их кожа местами темнела, становилась похожей на кору, глаза тускнели. Они будто брали магию в долг у собственного тела, медленно превращая себя во что-то иное. Стражи же платили мгновенно: один, блокируя взрывную волну, поседел на глазах и сгорбился; другая, метнув сгусток пламени, вскрикнула, и из ее носа хлынула кровь.

Вот он, мир равновесия, – с горькой яростью подумал Атлас, прижимаясь к обугленному дверному косяку. Кел предлагает стать монстром постепенно, а Совет – быстро. Какой чудесный выбор.

Его целью были Нижние галереи. Спуск превратился в кошмарную полосу препятствий. Лестницы были заблокированы завалами или превращены в поля боя. Лифты не работали. Он нашел служебный грузовой лифт, но его шахта была заполнена дымом и криками.

Пришлось вспоминать уроки топографии цитадели, которые ему вдалбливали при зачислении в дозор. Вентиляционные шахты, канализационные стоки, заброшенные коридоры для слуг. Он двигался вниз, как паразит в теле гиганта, ощущая, как здание содрогается от ран.

Один раз он почти столкнулся лицом к лицу с группой стражей. Они не узнали в нем беглеца – он был покрыт сажей и грязью, одежда порвана. «Ты, мальчик! В укрытие!» – крикнул ему один. Атлас только кивнул и юркнул в боковой проход. Долг звал его вниз, а не в безопасное укрытие.

Еще раз его путь преградил раненый агент Кела. Существо с кожей, похожей на потрескавшуюся глину, сидело, прислонившись к стене, и держалось за окровавленный бок. Его пустые глаза уставились на Атласа, и в них не было ни боли, ни ненависти. Только миссия. Он попытался поднять руку, но из его пальцев только вырвался хилый сноп искр. Атлас перешагнул через него, чувствуя приступ тошноты. Он не стал добивать. Он просто убежал, оставив того умирать в одиночестве.

Наконец, он достиг Нижнего уровня. Здесь не было роскошных мозаик и светящихся бра. Грубый камень, влажный воздух, тусклое свечение грибов, растущих в щелях. Это был мир фундамента, мир, который никогда не должен был видеть света. И здесь тоже шла война, но тихая, подпольная. Он видел следы магических ловушек, обезвреженных взрывным способом, и тела в форме дворцовой прислуги с аккуратными, смертельными ранами – работа внедренных агентов.

Именно здесь он нашел знак. Выцарапанный на стыке двух туннелей, почти невидимый под слоем плесени: сломанное весовое коромысло, одна чаша лежала на «земле». Старый символ черного рынка магических артефактов, означавший «вход для своих» или «путь вне учета». Знак Хранителей? Или просто отметка контрабандистов, которую использовал Малвин?

За знаком была не дверь, а развал в стене, замаскированный под груду щебня. Атлас раздвинул камни, почувствовав, как холодная сырость повеяла из темноты. Катакомбы.

Он вошел внутрь. Тоннель был узким, выдолбленным не магией, а кирками и руками. Воздух пах плесенью, временем и… кровью. Не свежей. Старой, впитавшейся в камень. Стены здесь помнили другое. Не войны магов, а страдания простых людей, возможно, рабов, которые строили эту цитадель на костях чего-то более древнего.

Он шел, держа перед собой жезл, отобранный у лже-Арбитра. Кристалл по его воле (или воле Знака?) излучал тусклый, белый свет, которого хватало на пару шагов вперед. Тени плясали за ним, словно живые. Он чувствовал, как его собственный страх и решимость впитываются камнями, добавляясь к слоям прошлой боли. Он оставлял след не только физический.

Мысль о Дрене гнала его вперед. Он представлял ее, истекающую тенью, запертой в каком-нибудь магическом контейнере под охраной таких же бездушных Арбитров, как тот, что был в «Тишине». Малвин сказал – три часа. Сколько прошло? Полтора? Два? Время потеряло смысл в этом хаосе.

Тоннель вывел его в более широкий зал. Когда-то здесь было водохранилище или цистерна. Высокий сводчатый потолок терялся в темноте, а по центру шли массивные, покрытые ржавчиной трубы. И здесь он услышал голоса. И увидел свет.

Он притушил свой жезл и прижался к холодной, мокрой стене, крадучись продвигаясь вперед.

В центре зала, под слабым светом нескольких парящих светящихся шаров, стояла сцена, заставившая его сердце екануть.

Их было шесть. Четверо в форме гвардейцев Совета с усиленными доспехами и кристаллическими арбалетами. Пятый – настоящий Арбитр, его лицо скрыто капюшоном, поза непроницаема. А шестая…

Дрена.

Ее несли на носилках из темного металла, которые парили в полуфуте от земли. Она была пристегнута ремнями. Ее серый плащ сняли, оставив в простой, темной рубахе. И сквозь ткань на плече и частично на шее проступали те самые черные, извилистые прожилки. Они пульсировали, словно жили собственной жизнью. Ее глаза были закрыты, лицо – мертвенно-бледным, но губы сжаты в тонкую, упрямую линию. Она не сдавалась. Даже во сне, даже в этом полуживом состоянии она боролась.

– Держите строй, – раздался механический голос Арбитра. – Помеха ликвидирована. Продолжаем движение по маршруту «Тень». До Санктария осталось два перехода.

Один из гвардейцев, капитан, с лицом, изборожденным шрамом, хмуро осмотрел зал. – Здесь слишком открыто. И эти катакомбы… в них может быть все, что угодно. Мы должны были идти верхним путем.

– Верхний путь заблокирован в результате инцидента, – без интонации ответил Арбитр. – Маршрут «Тень» является компромиссным. Продолжайте движение.

Гвардейцы неохотно перестроились, окружая носилки. Они готовились двинуться дальше, в темный проход на противоположной стороне зала.

Атлас знал, что у него нет шансов в прямом столкновении. Четверо опытных бойцов и Арбитр, существо, созданное для убийства угроз. У него был только жезл, который он не умел использовать, и Знак, пользоваться которым было все равно что пытаться управлять ураганом с помощью зонта.

Но он не мог позволить им уйти.

Он сделал шаг из тени. Камни под его ногой скрипнули.

Шесть пар глаз уставились на него. Кристаллические арбалеты взвелись с тихим, смертоносным жужжанием.

– Стой! Идентифицируйся! – крикнул капитан гвардейцев.

Атлас поднял пустые руки, показывая, что он безоружен. Его взгляд был прикован к Дрене.