Читать книгу Савелиса (Ольга Яцких) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Савелиса
Савелиса
Оценить:

4

Полная версия:

Савелиса

— Да ты, брат, следопыт, не иначе!

— Учили, в армии. Разведчик я.

В мокром, блестящем от влажных листьев, насквозь просвеченном солнцем лесу Владимир перестал спорить. Увлёкся преследованием человека, который шёл впереди них. Тропинка и следы на ней привели друзей к глубокому, заросшему густым кустарником и высокой травой оврагу.

Стежка, выбрав пологий и не слишком заросший склон, нырнула в овраг и растворилась в буйном разнотравье. Пунктиром погрузилась глубоко, на самое дно, в сумрачную зелень, где под густым кустарником таилась чернота. Тот, кто шёл впереди, спускался туда с трудом — скользил, цеплялся за кусты, ломал ветки, сползал по размокшей земле. Но обратно он уже не поднимался: тропинка обрывалась, след терялся в траве на краю оврага. Зато на дне, переливаясь на солнце, весело журчал ручеёк. А чуть дальше, за ним, открывалась бирюзовая гладь озера. Чуть левее под горой, стояли старая бревенчатая изба и мельница.

— Ух ты! Красота-то какая! Нашли мы мельницу, а я уж думал, старуха обманула насчёт кратчайшего пути, — прошептал Владимир.

— Красивое место, — согласился Сергей, кивая.

— Вот если бы я был хозяином, я бы тоже вернулся и потребовал сию красоту обратно в личное пользование. Представляешь, какой здесь можно дом отгрохать?

— Представляю, сколько это сейчас может стоить. Да и электричества нет.

— Ой, не начинай, душнила. Двадцать первый век на дворе. Генератор можно поставить, ветряк, да вон, реку использовать!

— Верно говоришь, друг, — кивнул Сергей.

— Нормальная девка, — Владимир засунул травинку в рот, поморщился и сплюнул. — Раз решила здесь бизнес открыть. Кругом деревни, все сеют хлеб. Мельница на деревне и через сто лет нужна будет. А если её оснастить современным оборудованием и по-деловому подойти…

— Я с тобой вполне согласен. А местные завидуют: может, председатель или какой бизнесмен решил к своим рукам прибрать — вот и мутят воду.

— Слушай, ты уж и статью написал, я погляжу, — весёлые глаза Владимира искрились задором.

— Пошли поближе поглядим.

Стараясь не шуметь, они двинулись к мельнице. Это было небольшое дощатое здание, построенное прямо у водопада. Водный поток вращал деревянное колесо, которое, в свою очередь, приводило в движение гранитные мельничные жернова. Задняя стена мельницы была разрушена, но постройка ещё держалась крепко. Друзья уже видели её накануне, когда шли к дому генерала, — тогда они разглядывали её с противоположной стороны большака. В самом центре находились два огромных гранитных жернова, заполнявших почти всё пространство строения. Жернова вращались очень медленно.

Подойдя ближе к разрушенной стене, друзья заметили хозяйку мельницы. Она шла медленным, ритмичным шагом, неся длинную лестницу на левом плече, а правой рукой грациозно опираясь на бедро, чтобы сохранить равновесие. Незнакомка была очень хороша: среднего роста, с тёмными, точно чёрный шоколад, волосами, в джинсовых брючках чуть ниже колен, со стройными лодыжками. Светлая майка мягко облегала молодую, упругую грудь — ткань, влажная от пота или водяной пыли, прилипла к телу, и сквозь трикотаж угадывался твёрдый контур соска.

Владимир присвистнул…

— И не готка она вовсе!

Девушка поставила лестницу, подошла к жерновам и бросила горсть пшеницы.

Рядом с жерновами, на открытой площадке у самой воды, стоял молодой парень и, энергично жестикулируя, что-то объяснял девушке:

— Я же говорил, не уеду! — донеслось сквозь гул колеса. — Ты не имеешь права!

— Игорь, прекрати! — голос Василисы был резким, но его почти заглушил плеск воды.

Из-за шума водопада и гула вращающегося колеса не было слышно ни слова: только сжатые кулаки парня, рубящие жесты и ладонь женщины, выставленная вперёд, будто она отгораживалась от него стеной. Сквозь занавес водяной пыли, поднимавшейся от колёс, их фигуры казались размытыми, почти призрачными. Изредка долетали обрывки фраз, но их тут же смывало рокотом воды. Они явно спорили, возможно, и ссорились.

В какой-то момент женщина ударила парня по лицу. Рядом, в нескольких шагах, бурлила река — неширокая, но быстрая, с тёмной, холодной водой. Над ней, тяжело и неумолимо, вращались огромные мокрые лопасти мельничного колеса, вздымая облака водяных брызг, сверкающих на солнце радужными искрами. Каждая лопасть с глухим, влажным шлепком входила в воду, поднимая пену и мелкие волны, и выныривала обратно, обдавая всё вокруг мельчайшей водяной пылью.

Где-то за стеной мельницы мерно, неумолимо вращались жернова — тяжело, с глухим, влажным стуком, будто перемалывали не зерно, а само время.

— Пойдем, не стой столбом! Подойдем ближе, — увлекая Сергея за рукав, прошептал Владимир.

Товарищи на цыпочках подошли к разрушенной стене.

Оба спорщика выглядели крайне разозлёнными. Ссора переросла в крик — они уже не говорили, а буквально орали друг на друга. Паренек попытался обнять девушку, но та резко оттолкнула его. Он отступил назад, оступился и с громким плеском рухнул в воду. Незнакомец судорожно забил руками по тёмной воде, открывая рот, точно рыба, в беззвучном крике, — но вместо звука наружу вырвалось лишь бульканье: вода хлынула в горло, залила гортань, лишила голоса и дыхания. В тот самый миг лопасти мельничного колеса обрушились на него, ударили с размаха, смяли, словно он был не живым человеком, а тряпичной куклой, случайно брошенной в водоворот. Лицо исчезло под водой, но через несколько секунд бедолага снова показался на поверхности — и в тот же миг уже вторая лопасть, набирая силу, с глухим, смачным ударом пришлась ему в плечо, утаскивая несчастного в чёрную бурлящую пучину.

Друзья перемахнули через брёвна провала и подбежали к девушке. Она схватила верёвку и кинула её в воду. Парень снова показался на поверхности. Друзья закричали, предупреждая его об опасности, но зря — он не смог увернуться от удара. Заметив верёвку, парень изловчился, схватил её конец, но в тот же миг очередная лопасть пришлась прямо по рукам. Вода окрасилась в бордовый цвет.

— Остановите жернова! — закричал Владимир.

— Нельзя! Их нельзя остановить, только если воду отвести, — прокричала девушка в ответ.

— Чёрт побери!

Выхватив у неё верёвку, Владимир бросил конец утопающему. Тот сумел ухватиться. Хеба стал осторожно тянуть парня из воды. Сергей перехватил верёвку, мышцы напряглись, и тут на помощь подоспел Владимир. В нужный момент он перехватил парня, рискуя сам свалиться в омут, — вытащил на настил и уложил на пол.

Девушка подошла к молодому человеку и опустилась на колени.

— Спасибо, — чуть заикаясь произнесла она, голос её дрожал от напряжения. — Я… я растерялась. Без вас я бы не вытащила его. Он… он такой неосторожный.

— Он ваш муж? — спросил Сергей, глядя на окровавленного, бездыханного парня.

— Нет, конечно нет, — ответила девушка, склоняясь над пострадавшим. — Он просто… пришёл мне помочь и потерял равновесие. Я говорила ему, что здесь опасно, но он не слушал.

— Жив? — спросил Сергей.

— Игорь, — прошептала она, касаясь лица юноши. — Ты меня слышишь?

Губы парня посинели, и он, казалось, не дышал.

— Помогите же ему! — вскрикнула девушка и с мольбой подняла глаза на Владимира. В них стояли слёзы.

Владимир, не теряя ни секунды, отстранил её и принялся делать искусственное дыхание. Пострадавший дёрнулся, закашлялся, из его рта хлынула вода. Спустя минуту он задышал: тяжело, с хрипом, но задышал. Кожа его на глазах стала розоветь, но кровь изо рта окрасила рубашку в бурый цвет. Сергей стоял, весь взмокший, горло перехватило от ужаса. Страх накатывал волнами, парализуя сознание. Парень открыл глаза и смотрел умоляюще — почему-то именно на него. Лицо и руки несчастного были покрыты синяками и ссадинами, из уголка рта сочилась кровь.

Плохо соображая, Сергей вытащил телефон, пытаясь понять, куда же звонить. Девушка вырвала у него трубку и трясущимися руками начала набирать номер.

Через полчаса приехали врачи и полиция.

Глава 5

Рождение

Савелиса встала из-за стола общей кухни и медленно поплелась в свою комнату — туда, где последние пять лет она так и не почувствовала себя по-настоящему защищенной. Время текло клейко и тревожно, да и что оно нынче значило? Огромная страна, в которой Савелиса жила, тоже потерялась, рассыпалась на куски и разлетелась на маленькие части. Из-за стены доносился голос ведущего новой программы «Прожектор перестройки», непрерывно вещавшего о гласности и о чём-то новом, непонятном. Однако здесь, в бараке, всё оставалось неизменным — казалось, ничего не менялось со времён самого крепостного права. Крохотная комнатка не давала уединиться и спокойно поразмышлять о будущем, впрочем, вспоминать прошлое тоже не хотелось. Всё было тяжело.

Боль! Тягучая, тянущая боль внизу живота изводила её с того дня, когда она, не рассчитав силы и по неосторожности, резко подняла бидон с молоком на ферме. Но сегодня боль была иной — тупой, противной, липкой, которую она всеми силами хотела бы приглушить, но не знала как. Можно выпить таблетку, но где бы её взять? В сельской аптеке уже месяц не было даже аспирина. А до райцентра — двадцать вёрст по разбитой дороге.

Савелиса расстегнула халат, сняла бюстгальтер и легла на койку, пытаясь дышать ровно, как учила фельдшер в поликлинике. Не помогло. Села. Ругаясь на себя и кусая губы от боли, попыталась глубоко вздохнуть, однако на этот раз всё было тщетно — силы иссякли, и тело больше не слушалось хозяйку.

Женщина замерла, позволяя боли захлестнуть себя целиком: так ныряльщик позволяет волне сомкнуться над головой, понимая, что через миг она отступит и можно будет глотнуть кислорода. И действительно, через несколько мгновений схватка начала отпускать, сворачиваться, уползать куда-то вглубь, оставляя после себя лишь тупую, ноющую усталость. Но передышка была обманчивой — слишком короткой. Схватка вернётся, и она это точно знала: времени почти не осталось.

Савелиса знала: это только начало. Свет зажигать не хотелось. Она присела на скрипучую койку. На столе в старой рамке стояла выцветшая фотография её прошлой жизни. На ней была она сама — молодая, счастливая, рядом светловолосый кудрявый парень. Утонул… Ушёл с мужиками к старой усадьбе, там напились водки и решили искупаться в озере. Через месяц она поняла, что понесла. Волна воспоминаний нахлынула, но Савелиса оттолкнула её. Прошлое было так же тяжело, как и настоящее, и заглядывать в него не хотелось.

Её взгляд упал на этажерку у кровати. Среди всякого хлама в самом углу лежал небольшой фотоальбом — маленький, потрёпанный, в бархатном переплёте. Её незначительное богатство. Там сохранилась фотография даже самой первой Савелисы, прабабки. Она протянула руку, но боль снова сдавила живот, заставив застонать. Всё же она добралась до альбома и раскрыла его. Старые фотографии, кое-где над карточками надписи, год съёмки. Но вдруг внимание привлекла одна фотография: её мать стоит с красивым курчавым парнем. Фото старое, потрёпанное, с белым надломом посередине, который точно перечёркивал лицо юноши. Выше нетвёрдой рукой, с ошибкой, крупными буквами выведено:«Надежда живёт там, где ты её видешь».

Савелиса закрыла глаза, и по щеке потекла крупная слеза. Где же её мать видела надежду? Тогда, в конце сороковых, после войны? Да, надежда была в социализме, только все об этом забыли нынче. Современный ведущий «Прожектора перестройки» говорил о переменах, о том, что всё будет иначе. Может, он прав? Может, и вправду скоро всё изменится, и она снова сможет почувствовать себя счастливой, а капитализм принесёт стране благополучие? Может, семьдесят лет страна жила неправильно? Но пока… надежда на лучшую жизнь так же далека, как и обещанный развитой социализм после войны.

Она поморщилась, открыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Боль чуть отступила. Савелиса посмотрела в окно. Уже вечерело. Заходящее солнце окрашивало небо в багровые тона. Красиво. И почему-то именно сейчас, в этот момент, она почувствовала, что хочет бороться — как призывал ведущий за стенкой. Да, нужно собраться, попытаться бороться, надеяться, ждать и выжить!

Она ещё раз взглянула на альбом, потом на фотографию матери. «Красивая. Я не столь привлекательна в её возрасте была», — подумала женщина. Но и не уродка, а жизнь сломлена. Нет, прошлое не должно определять её будущее. И даже эта боль — тягучая, изматывающая — не сломит её. Она встанет, как вставала всегда, когда было трудно. И она дождётся перемен.

Женщина не шевелилась — лоб покрылся испариной, и очень хотелось пить, но сил протянуть руку и взять стакан с водой уже не осталось. Рука скользнула по холодному металлу спинки кровати. Прохлада принесла мимолётное облегчение, и она смежила веки, легла. «Жребий брошен, — произнесла она. — О Боже! Жребий брошен!»

Двойняшки пришли в мир, когда ночь уже вступила в свои права, и луна заливала серебром листву старых, пыльных деревьев. Их первый крик разорвал тишину — тонкий, пронзительный, почти птичий, но требовательный. Крошечные, величиной с мужскую ладонь, девочки заявляли о своём праве жить — не просили, не молили, а требовали, будто знали, этот мир им должен.

Савелиса сделала для них всё, что могла, — всё, что было в её материнских силах. Родить, вызвать к свету с максимальным умением и быстротой, щадя их слабость. Подавляя в себе переживания и старые воспоминания, волнения и тревоги, она думала лишь о том, чтобы с честью исполнить свой долг женщины. Проблемы начнутся позже — когда связывающая нить будет рассечена железом.

Перед самыми родами, когда схватки уже накатывали одна за другой, соседка, сердобольная старушка, заглянула в приоткрытую дверь и сразу всё поняла: у У Савелисы начались преждевременные роды. Бабушка многое видела в прошлой жизни, да и новую постигла тонко, по-бабьи мудро. Осмотрев Савелису, знахарка не стала скрывать: предстоит родить двойню, а ждать помощи неоткуда. В глухую деревню неизвестно когда приедет карета скорой помощи.

— Держись, девка, такова бабская доля, — прошептала она на ухо и побежала греть воду.

Савелиса здраво оценила последствия этого заключения уже в самом начале родов. Тяжёлая борьба! А силы её на исходе! Ей страшно было даже подумать, что станет с малышами, если её не станет. Забытое проклятие станет реальностью. Где же скорая помощь?

Она не слышала первого крика девочек. Измученную, почти потерявшую себя, женщину отвлёк от процесса родов знакомый силуэт, который она различила у своего изголовья. Савелиса провела рукой по глазам, повернула голову и вскрикнула: «Мама!». Молодая, очень похожая на неё саму, но со светлыми волосами, заплетёнными в тугую толстую косу, стояла у железной кровати женщина. Это была её мать.

— Мама? Мама! Мамочка, где ты?

Она не находила её — искала взглядом, металась по подушке, скользила расширенными от ужаса глазами по комнате, выискивая родное лицо.

— Не уходи, помоги! Где ты?

То ей казалось, что она видит её, то вновь теряла образ матери. Помутившееся сознание блуждало между явью и тенью, не в силах связать настоящее с прошлым и будущим. Где-то рядом раздался слабый, тонкий крик — он поднимался к центру комнаты и невыразимой тоской раздирал душу. Савелиса перевела взгляд на большую корзину, что служила младенцам колыбелью. Её водрузили на стол, и в ней, словно в гнезде, лежали две крошечные девочки.

Рождение двойни всегда таило в себе множество примет, толковавшихся по-разному. Но Савелису радовало, что родились девочки. Если не выживет одна — быть может, выживет другая. А если обе смогут выкарабкаться из чёрной пасти смерти? Тогда сбудутся ли пророчества? Хаотичные мысли и странные видения терзали её уже несколько часов. Могла ли она питать хоть какие-то иллюзии насчёт выживания детей, родившихся недоношенными и такими слабыми?

День сменяла ночь, но времени уже не существовало. Тот, кто подносил ей детей для кормления, отводил глаза. И она понимала: сон, внезапно налетавший на девочек у её груди, был не сном сытости, а бессилием перед жизнью. Малышки совершали героические попытки захватить материнский сосок, но слабость не позволяла им удержать его, чтобы живительная влага могла хоть как-то поддержать их истощающиеся силы.

Но и силы самой Савелисы таяли. Женщина уже всё поняла: кровь, что текла из неё, не остановить. За тонкой стеной диктор всё так же бодро вещал о достижениях перестройки, а необходимых лекарств в деревне было не сыскать. Травы, которыми поила её сердобольная старушка, почти не помогали.

Поток энергии, связывающий всех троих, пронизывал девочек и мать наподобие волшебной радуги. Однако с каждым часом свет угасал. Савелиса чувствовала, как он бледнеет над её тонкой, почти прозрачной рукой, лишая последних сил. К исходу дня ей пришлось пережить мгновение, когда она решила, что одна из девочек умирает.

Был вечер. Небо затянуло облаками, но удушливая жара и пыль проникали через окно. Духота изматывала, и хотелось освежающей грозы — обливаясь потом, Савелиса держала перед собой голенького младенца в выемке одеяла, согнув ноги в коленях, и глядела на малышку, следя за угасанием её жизни, и тихо плакала. У девочки была круглая головка со светлым пушком на макушке, маленький острый носик и губки бантиком. Если бы она выжила, пронеслось в голове, — она бы была похожа на мою мать.

— Не умирай, моя маленькая, моя любовь! Умоляю тебя! Живи! Забери мою жизнь, но живи!

Савелиса пыталась позвать на помощь, но голос предал её. За тонкой стенкой диктор всё так же рассуждал о светлом будущем страны. Комната была пуста — казалось, мир обезлюдел: только Савелиса, дочки и работающий в соседней комнате телевизор.

Да, они были одиноки — мать и дочери, плывущие в духоте угрюмой ночи на борту неведомой лодки в безызвестность, населённую призрачным мерцанием и тенями, пришедшими из какой-то иной, не их жизни. «Человек рождается один и умирает один», — пронеслось в голове женщины.

— Но нет — не мои девочки! Они родились вместе и должны жить! Они не будут одиноки! А ведь детям ещё не дали имени. Может быть, им предстоит умереть безымянными?

На столе, рядом с корзиной, лежала старая газета и огрызок карандаша. Савелиса взяла карандаш и на белой полосе начала писать: «Назовите одну девочку в мою честь, а вторую — Василисой!» После еще долго смотрела на малюток. Одну взяла на руки и легла с ней в кровать.

Внезапно девочка откинула головку назад, подобно раненому зверьку, которому переломили позвоночник. Руки малышки опали и безжизненно скользнули вдоль животика. Савелиса, в последней безумной мольбе, закричала:

— Не умирай! Слышишь? Ты должна жить!

Женщина прижала тельце дочери к себе, поддерживая ладонью её отяжелевшую маленькую головку. Её дыхание перемешалось с дыханием девочки.

— Живи! Возьми мою жизнь, но живи!

Из тёмного угла комнаты вновь обозначился призрак матери, и Савелиса всё поняла. Она перевела взгляд с лица дочери на полупрозрачное лицо призрачной гостьи и, захлёбываясь в слезах, умоляюще простонала: «Помоги!». Призрак подошёл ближе. Женщина в упор посмотрела в строгие глаза: кротость улыбки и безмятежность облика были не праведными, а грешными.

Сделка должна совершиться. И тут разразилась гроза! Раскаты грома, буквально сотрясли старые стены. Молния хлестала небо, не жалея небесно-фиолетовую плоть.

Смирившаяся, сломленная горем, женщина безропотно отдала призраку ребёнка. Старшая Савелиса наложила руки на неподвижное тельце и начала поглаживать его — фосфоресцирующие лучи от её ладоней охватывали маленькое безвольное тело, а из глубины глаз на девочку упал властный луч.

Внезапно младенец вздрогнул, затем выгнулся в последней судороге — ножки свело, маленькие кулачки заметались в беспорядочных движениях. Лицо ребёнка исказила гримаса: оно сморщилось, будто сжалось, почти исчезло, превратившись в широко открытый рот, из которого вырвался пронзительный, режущий уши крик. В тот же миг из него забил фонтанчик — источник жизни, струйка невинной, изумительно чистой, неосязаемой материи.

Призрак повернулся к Савелисе и прошептал:

— Она голодна, накорми!

Под требовательным ртом дочери женщина почувствовала, как стихает боль в отяжелевшей груди — боль, усугублявшая страдания её измученного тела, но другая, более сильная боль зарождалась с каждым глотком девочки.

Вспомнив в последнее мгновение о том, что она значила на земле и для чего ей необходимо было пройти через все мучения, Савелиса поняла: миссия выполнена. Она смогла обмануть судьбу. «О Господи! Прости нечистые помыслы тому, чей порог обагрён кровью агнца!»

Жар начал усиливаться. Несмотря на ливень, прохладнее в комнате не стало. Обливаясь потом, Савелиса отложила спящую девочку и, опустив ноги на пол, почувствовала воду. Струйки воды смешивались с кровью, заливая пол. Призрак исчез. Взглянув на вторую дочь, женщина ощутила себя слабой и ошеломлённой, чем когда-либо.

«Смерть рядом», — пронеслось в голове. Странно, почему не страшно? Темнота и влажный воздух проникали сквозь окно, которое распахнулось под натиском стихии. «Свет!»

Белый яркий свет, ослепительный и всепроникающий, прогнал последние тени в комнате. Савелиса закрыла глаза, изнемогая от нахлынувшей волны облегчения и странного, почти блаженного покоя. Прошлое, с его муками и проблемами, растворялось, уступая место новому витку жизни. Но теперь было два шанса! Она слышала тихий, успокаивающий писк младенцев, прижимала их к груди. Да, её жизнь будет отдана, чтобы другие две новые могли расцвести!

Сквозь ресницы всё ещё мелькали отблески необычного света — словно следы пережитого преображения. Она сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом, который вдруг стал чище, насыщеннее, с ароматами луговых трав, свежескошенной травы и сырой земли. Боль, терзавшая тело, постепенно отступала, уступая место лишь лёгкой ноющей усталости — той, что приходит после долгих, изнурительных сражений. Но это была особенная усталость: усталость победы, усталость освобождения.

Сознание рисовало картины бескрайних полей и лесов. Потом — ощущение полёта. На мгновение она вернулась в свою комнату и ощутила запах молока. Младенцы, уютно укутанные в байковые пелёнки, тихонько ворочались, и их крошечные ручки неуверенно скользили по прохладной коже матери. Да, она уходит, но две маленькие её частички остаются в этом жестоком мире.

Остаются, чтобы победить! Проклятие не исчезло, но появилась надежда. Дар, полученный за всё, что она когда-либо знала и любила. В его дыхании, в его мягком тепле она видела отголоски того, кем была раньше, — полной надежд, тревог и мечтаний. Теперь она преображалась, становясь чем-то или кем-то иным.

Подобно утренней влаге, растворяющейся в лучах молодого солнца, Савелиса чувствовала, как её возносит к этому всё более яркому свету — беспредельному, как свод небесный, или путь, уходящий в бесконечность. Подобно капелькам росы, она распахивалась, улетучивалась, ощущая себя сущностью и сверхсущностью — частицей чего-то большого, необъяснимого для человека.

Она ускользала. Становилась прозрачной и неосязаемой. Возносясь, Савелиса ныряла в пространство, как в воду купальщик, растворялась в нём, уплывала туда, где нет ни страданий, ни забот, ни боли.

С вершины своего парения увидела две розы в птичьем гнезде. Одна была алой, как кровь, другая — белой, как тот свет, что манил её вперёд.

«Бедные маленькие существа, — пронеслось в голове, — я не в силах больше помочь вам!»

Свет, точно шаль, окутал её и поглотил. Последний вздох, последнее прикосновение к детским пальчикам — и всё. Она ушла, оставив им тепло, которое не согреет, но сохранится навсегда: свет материнской любви, зажжённый в самой глубине их маленьких сердец.

Глава 6

Участковый

Детство дяди Миши прошло в Андреевке. Воспитывала его бабушка — родители были живы, но в их жизни ребёнок оказался лишним, неудобным, не вписывающимся в малогабаритное жильё города. Да и перестройка с последующим бедламом в стране не позволяла родителям много заниматься сыном. «Работают, родимые, работают, — вздыхала бабушка, суетясь по избе. — С утра до ночи, без продыху. А дитё-то, дитё… Оно ж не картошка, чтоб в подвале лежать до нужного часа. Чадо тепла просит, взгляда, руки материнской. Да только где ж им, городским, до того. Им бы квартиру оплатить, да на хлеб заработать». Бабушка, мать отца, вложила в паренька всю душу. Родители приезжали часто, почти каждые выходные, но в воспитание не вмешивались — словно он был им не сыном, а дальним родственником, двоюродным братом или племянником. Держались с мальчонкой отстранённо, гостили день-два, не дольше, и уезжали обратно в город с полными корзинами деревенских гостинцев.

Деревня для Мишки стала и домом, и школой, и тюрьмой — до шестнадцати лет, пока он не сбежал в город к родителям. К тому времени они уже развелись и жили каждый в своей однокомнатной квартире — с центральным отоплением и горячей водой, но без той теплоты, что была в бабушкином доме. В городе Мишка не прижился: слишком тесно, слишком шумно, слишком пусто. Он вернулся, когда бабушка умерла, — дом свой она записала на любимого внука. Точно знала, что он вернётся!

bannerbanner