
Полная версия:
Савелиса

Ольга Яцких
Савелиса
Автор: Ольга Яцких
Пролог
Закат почти угас, последний багровый луч солнца скрылся за горизонтом, и в этот миг, будто на границе между явью и сном, раздался пронзительный, душераздирающий стон.
Над древней деревушкой, затерянной в лесах Поволжья, сгущались морозные, туманные сумерки, а на озере с громким треском лопался серый лёд. Тёмно-зелёные ели, ставшие молчаливыми свидетелями чего-то ужасного, в безмолвном ожидании съёжились, укрывшись пушистыми лапами. Тонкие молодые берёзки у старого болотца, точно стайка испуганных детей, изумлённо встряхнули ветвями, призывая в свидетели резкий, обжигающе холодный ветер. Серебристый иней мгновенно окрасился в ярко-пурпурный тон, придав вечерним сумеркам грозный вид.
Всё живое попряталось в норки и дупла. Дневная жизнь затихла, а ночная ещё не вступила в свои права. Тени становились всё длиннее, и постепенно, секунда за секундой, надвигалась ночная, чёрная мгла. В наэлектризованной тишине редкие звуки наполнили пространство ощущением тайны и исконно русского волшебства.
Где-то вдали, если прислушаться, можно было уловить журчание воды. В овраге, словно сказочная змея, притаился серебристый ручеёк: он искрился, извивался, сверкал голубым, почти фосфоресцирующим светом и, будто живой, жадно впитывал воду из чёрных бурлящих ключей. Поглощая родники, ручей превращался в небольшую речку, которая на краю оврага резко обрывалась и, точно маленький Ниагарский водопад, с мелкими колючими брызгами низвергалась в небольшое незамерзающее озерцо.
Под горой спряталась старая, слегка покосившаяся избушка, до самой крыши укутанная снегом. Рядом с ней расположилась мельница — небольшое дощатое здание, возведённое у водопада. Водный поток нехотя касался деревянного колеса, приводя в движение гранитные мельничные жернова. Время от времени они издавали стон, который разносился по почти уснувшему лесу.
Чуть поодаль виднелась старинная деревянная церковка. Её потрескавшиеся и потемневшие стены хранили следы колоритных сюжетов из жизни святых. На одном из образов была изображена царица-красавица: румяная, полная — ну вылитая русская царевна. Плыла она по воздуху на лебедях-белых: одной рукой правила, в другой ключи держала.
В забытых богом уголках российской глубинки природа ещё дышит нетронутой древностью, не ведая о цивилизации нового века. В низенькой избе, где единственным светом служил робкий огонёк керосиновой лампы, у самой печи сидит старая, сгорбленная жизнью женщина. Она мерно покачивает люльку с двумя малютками и, едва шевеля тонкими, синими губами, картавя по-деревенски, шепчет им сказ про русалку Савелису. Её скрипучий, старческий голос звучал так убедительно, что сама ночь, казалось, затаила дыхание и вслушивалась в рассказ старухи. А из люльки на бабку смотрели две пары зелёных глаз — точно таких же, как у той самой русалки, о которой шла речь. Смотрели с жадным любопытством и затаённым страхом.
…Лет сто назад жил в этой деревне молодой парень — Ванька Курчавый. Красавец с золотыми кудрями, белый, как мука, румяный, словно зимнее солнышко, кровь с молоком — одним словом, молодец! А уж как играл на гармони – заслушаешься!
Бабка закатила глаза к чёрному от копоти потолку, причмокнула губами и, чуть погодя, продолжила:
— Когда начинал плясовую, невозможно было устоять на месте – ноги сами так и рвались в пляс!
…Недалеко от Курчавого жила молодая вдова Савелиса. В деревне её не то чтобы жаловали – шёпотом ведьмой звали, но в глаза не смели смотреть: страх перед её крутым нравом был сильнее любопытства. Норов у вдовы был, ох, крут.
Детство у Савелисы было весёлым. Отец любил дочь, да вот только выдал замуж за кривого Ивана-мельника. Через год, поговаривали, извела Савелиса мужа. Не успели и помянуть толком, как свекровка скоропостижно скончалась, а там и отец мельника почил вечным сном.
Старуха перекрестилась, помолчала, качнула люльку и продолжила:
— Савелиса осталась жить в доме мужа. Суровая была, но красивая: статная, с чёрными бровями и зелёными глазами, словно озеро в июле. Лицо, что фарфор, а румянец во всю щёку так и играл, но взгляд был пронзительный, точно нутро твоё видит. Жила тем, что муку молола сельчанам. Но знаться с простым людом не любила, молчалива была, а что не так, долго не разговаривала: взглянет, отвернётся и уйдёт, но после человек, который обидел, обязательно серьёзно занеможет. Люди это замечали, оттого старались с мельничихой не конфликтовать.
Подруг у Савелисы не было, в гости ходить она не любила и к себе не звала. Но редко, по праздникам, выходила за ворота, садилась на замшелую завалинку и издали, словно заворожённая, любовалась на хоровод молодиц. Ванька Курчавый, первый гармонист на селе, бывало, развернёт меха — так ноги сами в пляс и просятся. Но стоило ему заметить Савелису на завалинке, как взгляд тускнел, пальцы немели, и гармонь в его руках начинала не играть, а голосить, будто живую душу отпевала. Оттого парни свистели гармонисту, девки смеялись, а иные и вовсе лаптями в Ваньку норовили запустить. Шептались в селе, что по ночам Курчавый к вдовушке тайком захаживает и любовь с нею крутит. Прошло мало ли, много ли времени, но отцу с матерью стало известно о похождениях сына, и задумали они Ваньку женить.
Сыскали невесту знатную, родовитую – девицу видную, собой статную. Услышала про то мельничиха, и чёрная тоска заворочалась в сердце её. Начала она колдовать, ворожить, чары творить недобрые. Вынимала с шепотком и проклятьем следы невесты Ивана, да в землю с могил погостных смешивала и хоронила, на соль белую приговаривала, сквозь слезы причитая: «Боли у раба Божия Ивана сердце обо мне, так жарко гори от печали, как соль сия в огне пылает!»
Бабка перекрестилась, посмотрела на потемневшие от времени иконы в красном углу, и продолжила тихим голосом:
— Раскалит печь до огненного нутра, и туда, с размаху, горсть соли кинет, шипящую, жгучую. Аль снимет с плеч рубаху, в пиве терпком, вине дурманном обмакнет, выжмет до последней капли, да и опоит тем зельем Ивана, опосля ласк нежных, да поцелуев сладких. Только колдовство такое не брало молодца. Тогда Савелиса, в отчаянии, решилась на крайний шаг — чернокнижный заговор на крови. Это было наследие её бабки, известной чародейки и колдуньи, — самое страшное и могущественное заклинание из всех, что знала мельничиха.
К слову сказать, когда бабка Савелисы умирала, вся деревня покоя не знала, стонала под гнетом стихии: ливень хлестал нескончаемый, ветер завывал, а напоследок град обрушился, с куриное яйцо, а може и боле величиной!
Бабка сжала руку в сухонький кулачок, внимательно посмотрела на него, разжала, качнула люльку, продолжила:
— У многих в тот год ни зерна, ни колоса не осталось, а зима голодом выла… Пришлось четырёх крепких мужиков просить, чтобы крышу в бабкиной избе подняли. Так в старину помогали ведьмам уходить в Навь.
Лишь после этого обряда старая колдунья испустила дух, но в последний миг к старухе подбежала Савелиса. Юная, красоты небывалой. Взяла за руку ведьму, та на внучку взглянула пристально, чудным, пронзительным взором. В той избе под лавкой и мать моя сидела — они с ребятней пробрались поглядеть на умирающую колдунью, так она потом всем сказывала, что в тот же час в воздух взмыл мерцающий изумрудный шар и повеяло запахом прелой травы…Савелиса вздрогнула, а бабка испустила дух. Шар же вмиг растаял, будто его и не было вовсе.
С тех пор девочка замкнутой стала, все чаще пропадая в лесной глуши или у тихого плёса, где в одиночестве сплетала из дивных трав венки и отпускала их в речушку на волю волнам. И горе тому, кто осмеливался поднять венок из воды – не проходило и недели, как его скручивала тяжкая хворь. Местные жители шептались, что Савелиса унаследовала от старой ведьмы страшный дар и владеет колдовской силой, посему сторонились её, как чумы, и детей своих близко не подпускали, ограждая от беды. Только отец и был другом для девочки.
Трудно сказать, понимала ли юная душа, какое бремя легло на её хрупкие плечи. Когда смерть оборвала жизнь матери Савелисы, а девочке едва исполнилось четырнадцать, отец, сломленный горем, отдал её в далёкую деревню, в семью богатого мельника. Однако сам после этого прожил недолго — умер через год.
Бабка снова перекрестилась, встала, взяла со стола кусок сахара, положила его за щёку, качнула люльку, продолжила:
— Так бабкиным приворотом Савелиса, Ивана Курчавого к себе приворожила, словно паутиной опутала вдова парня нитями похоти. Стал он видеть её в грёзах ночных, лишь ею одной бредил, тосковал денно и нощно. Да только родители парня, видя, как чахнет сын, решили во что бы то ни стало спасти Ивана от любовной напасти. Знали, откуда ветер дует! Отвезли Ивана в соседнюю деревню, к ведающей знахарке, чтоб сняла морок с души парня. Ивану полегчало, да только Савелису скрутило тоской, страшная хворь одолела мельничиху.
Ударит, сказывали, окаянная хвороба вдову, и лежит белая как полотно, волосы растрепаны, руки словно в агонии грудь терзают, рубаху в клочья рвут… Билась, билась, да в день свадьбы Ивана Курчавого в омут-то и кинулась. Как безумная выскочила на берег нагая, косы распущены, глаза горят – поплыла к самой середине, а там будто кто за ноги схватил, и ушла под воду. Искали Савелису и неводом, и баграми, снастями разными, ан не сыскать было…
Но с тех пор по селу шептаться стали: видели, мол, её на противоположном берегу озера. Будто плывёт лебедь неспешно, беззвучно, выходит на берег, взмахнёт крылами, ударит ими о землю – и оборачивается красивой женщиной. Разляжется на песке, прекрасная, нагая, а кто подойдет близко – утянет в омут.
Только и впрямь – стали в деревне молодцы пропадать. А Иван Курчавый и вовсе повадился вечерами на лодке к тому берегу плавать. Толковали люди, дескать, Савелиса из воды вынырнет, в лодку к Ваньке кинется и давай с ним миловаться. Ездил, ездил Иван ночами на омут, да так и сгинул бесследно: ни его самого, ни гармони, ни лодки больше никто не видывал. Осталась молодая жена Курчавого одна-одинёшенька, а спустя семь месяцев разрешилась дочкой, да и сама, горемычная, отошла в мир иной при родах.
Пресвятая Богородица!
Старуха осенила себя крестным знамением, бросила взгляд на мирно спящих девочек и, погасив чадящий огарок керосиновой лампы, опустилась на колени перед иконами святых, предалась усердной молитве…
Глава 1
Попутчики. Путешествие в мир легенд и загадок
Сергей закинул спортивную сумку на верхнюю полку купе СВ. В воздухе смешались запахи свежего постельного белья и той особенной, вездесущей железнодорожной пыли. Тяжело вздохнув, он скользнул взглядом по своему отражению в стекле — усталому, будто выцветшему, — и, пошарив в сумке, извлёк электронную книгу, нажал на кнопку «On». Поезд, монотонно отбивая ритм на стыках рельс, вздрогнул и, набирая скорость, понёсся вперёд.
Резкий скрипучий рывок, дверь купе распахнулась. В купе вошел высокий блондин, ослепляющий своей обезоруживающей улыбкой. В глазах незнакомца играли озорные искорки. «Разрешите пришвартоваться?» — прогремел его голос, с нарочитой театральностью объявляя о добыче: в вагоне-ресторане он разжился «настоящим армянским коньяком».
Знакомство завязалось мгновенно. Конечно, коньяк оказался всего лишь слабой пародией на оригинал, но выпили с удовольствием — путь предстоял ещё долгий, а когда в СВ едут двое мужчин, что ещё делать, как не беседовать да стаканами стучать?
— Так как вас зовут? — после третьей рюмки спросил попутчик.
— Сергей.
— А вы, я гляжу, не из болтливых…
Разговор, начавшийся с традиционных тем — про погоду да работу, — незаметно перешёл на философские размышления о сути жизни, об устройстве мира, а там и до обсуждения внутренней и внешней политики добрались. Спор об американцах и европейцах угас вместе с последними каплями «армянского». Заказав чай у приветливой проводницы, затихли. Растворились в мерном, убаюкивающем стуке колёс. За окном уже вовсю чернила ночь, когда сосед, прихлебнув горячий, но безалкогольный чай, вдруг задорно подмигнул и отправился «добавить» настроения в вагон-ресторан.
Утро встретило ярким солнцем, но радости не принесло: голова отчаянно гудела, стук колёс отдавался где-то в глубине черепа, а во рту, казалось, кто-то устроил кошачий туалет. Сосед не вернулся — ни ночью, ни под утро. Мельком глянув на часы, Сергей понял, что нужная станция скоро, и поспешил собирать вещи, не дожидаясь напоминания от проводницы.
Заспанная, но миловидная проводница лениво шлепала по вагону, выкрикивая сонным голосом: «Стоянка три минуты!» К удивлению Сергея, на перроне одноэтажного кое-как выложенного из силикатного кирпича вокзала «Сызрань 2» оказался не только он, но и его попутчик. Впрочем, обнаружился он чуть раньше в купе проводницы. Встрепанный, с лихорадочно горящими глазами, мужчина на ходу застегивал рубашку, торопливо запихивая помятые купюры в узкие джинсы, а остатки своего имущества – в видавшую виды спортивную сумку.
— Вы выходите? — спросил он, пытаясь казаться безразличным, но взгляд его был чуть виноватым.
— Да, — ответил Сергей, отворачиваясь и едва сдерживая улыбку.
Сергею стало ясно: парень, по-видимому, рассчитывал на попутчицу, но встреча вышла совсем не такой, как он ожидал. Эта мысль рассмешила.
Протискиваясь бочком к тамбуру, они вместе вышли на перрон, окунувшись в прохладу раннего утра.
— Вам куда? — спросил сосед, щурясь от яркого солнца.
— В Андреевку, это деревенька возле ПГТ Тереньга Ульяновской области. А сама Тереньга в двух часах от Сызрани.
— Вот так совпадение, и мне туда же, — удивился он. — Интересно? Хотите узнать, зачем я туда еду?
— А как вы догадались, что мне интересно? — невольно улыбнулся Сергей.
— По лицу видно, — хмыкнул он.
— А, ну конечно…
— Могу поспорить, вы и имени моего не помните…
— Это да, тут вы правы.
Попутчик протянул крепкую руку и, вновь улыбнувшись, что заставило солнце сиять ярче, сказал:
— Владимир Иванович Хеба, и не вы, а ты, мы вчера весь вечер «армянский» пили.
— Сергей Алексеевич Безроднов, журналист, но по правде это не коньяк, это отрава была.
Владимир весело рассмеялся:
— Ах вот почему ты такой любопытный и дотошный!
— Потому что коньяк паленый? Или?
— Журналисты они все такие: дотошные, любопытные и ворчливые…
— А, ну конечно, никто не любит журналистов, только запоем читают газеты! Не знаете почему?
— Газет давно никто не читает, сейчас все в телефоне… Но в чем-то ты прав…
Сергей опустил голову и, не глядя на попутчика, отшутился, что в профессии по-другому нельзя.
— А вы вчера говорили, что работаете в конторе?
— Да, в частном детективном агентстве в Москве, а раньше… ну, как говорится, бывших не бывает, — улыбнулся Владимир.
— А всё-таки зачем в Андреевку? — заинтересовался Сергей.
— Девушка обратилась, попросила найти сестру, — ответил он и тут же удивлённо приподнял брови: — А ты?
— А я собираю материал о ведьмах, — честно признался Сергей.
Владимир громко рассмеялся:
– Да это просто невероятно! Моя клиентка – тоже ведьма.
Мужчины вышли к привокзальной площади, где ветер гонял по асфальту мусор и обрывки газеты «Мозаика», а среди жухлых цветов уныло стоял киоск «Союзпечать», словно застрявший во временах СССР. Рядом припарковались три «Газели», водители громко переговаривались и курили. Владимир купил минеральную воду, потом, словно ребёнка, потащил Сергея к водителям, чтобы узнать, как добраться до Андреевки. Один из них указал на жёлтую маршрутку, которая отправлялась через десять минут.
В салоне дремала лишь древняя старушка, словно сокровище оберегавшая свою корзину. Разговор не клеился. Владимир, уткнувшись в местную газету, казался поглощенным какой-то важной новостью, а Сергей, погруженный в свои мысли, листал потрепанный блокнот.
— И всё-таки, зачем тебя понесло в эту глухомань? — вдруг обернулся к нему Владимир, нарушая тишину своим громким голосом.
— Хочу статью написать. Письмо пришло в редакцию: якобы в деревне завелась нечистая сила. Животные мрут, молодёжь беснуется, творятся странные вещи.
— Ты считаешь это неестественным в современном мире?
Сергей, с легкой иронией, отметил про себя, что попутчик со всеми запанибрата, но это не удивляло. От молодого человека словно исходила волна самоуверенности, балансирующая на грани дерзости. И нужно признать, дьявольски притягательная внешность щедро окупала эту наглость, безотказно действуя, видимо, как на деловых партнеров, так и на сердца впечатлительных дам.
— Вообще-то, нет, — протянул он, — но главред приказал докопаться до истины. Пришлось ехать.
— Похоже, весть гуляет по всей округе, — Владимир ткнул пальцем в газетенку и нараспев прочитал заголовок.
На первой полосе, крупными черными буквами значилось: «Савелиса возвращается». При этом водитель маршрутки заметно встрепенулся, а бабка перекрестилась.
— Простите, — обратился Сергей к водителю, — вы знаете, кто такая Савелиса?
Водитель хмыкнул, кивнул, прикурил «Приму» и, выпустив в открытое окно пахучее облако дыма, прохрипел:
— Савелиса, красавица-вдова… — чуть помолчал и продолжил: — Еще в прошлом веке, убитая безумной страстью к гармонисту Курчавому, кинулась в омут у барской усадьбы. Говорят, русалкой обернулась. С тех пор печать проклятия легла на деревню: скот дохнет, парни молодые, словно заколдованные, к озеру тащатся да в его темных водах и исчезают.
Бабка встрепенулась, открыла выцветшие глаза и писклявым голосом, точно испуганная птица, продолжила:
— А еще девчонку-сиротку так звали, в начале прошлого века. Выгнали ее тогда из села, как ведьму ярую.
Рассказ подхватил водитель:
— А после, много лет спустя, в барском доме у озера, том самом, что Стабровским принадлежал, объявилась женщина с ребёнком. Поселилась на старой мельнице. Тогда колхоз только-только организовали, люди жили уже хорошо, не голодали. И снова шепотки зловещие поползли — про ведьму, про колдовство… Хотя советская власть, кажись, уже лет сорок как была. Да, после войны это было, точно, точно. Судили её всем миром, словно преступницу, а девчонку военный какой-то увез. Правда, она сгинула куда-то. То ли сбежала, то ли померла.
— Да путаешь ты всё, чёрт трухлявый. После войны сиротка объявилась, вышла замуж за военного и утопила супружника свого. Судили её, а двойняшки — в перестройку родились, девочек в приют, тереньгульский сдали.
— Точно! — хлопнул себя по лбу водитель. — Правда, одна сгинула куда-то. То ли сбежала, то ли померла.
— Ничего не точно, — бабка затянула потуже узел на цветастом платке и многозначительно продолжила: — Не пропала девка и не сгинула. Слышала я, цыгане увели.
— А тут недавно, — водитель крякнул, затянулся сигареткой, — опять женщина объявилась, да и не женщина, девушка — молодая, лет двадцать пять, может чуть больше. Мужики рассказывали — красавица писаная. И тоже, на старом озере поселилась. Да в последнее время много приезжих в этих местах, люди из бывших Союзных республик едут, но она привлекает особое внимание: на дом документы предъявила — сказала, что хозяйка. Всё бы ничего, но странная девушка.
— Чем странная? — повернулся Сергей к водителю.
— Сказывают то ли Савелиса звать её, то ли Василиса, — он чуть прищурился. — Как и говорил поселилась у старой мельницы. Молодая… Только во всём чёрном ходит, словно вдовица. Богатая, говорят… Чудная она… Чудная…
— Готка, что ли? — усмехнулся Владимир.
— Нет, — откликнулась старуха, — точно Василисой звать. И не готка она вовсе, а так, не от мира сего… а может, и вправду ведьма, глазищи-то чёрные, точно чёрным углём подведены!
Старуха приставила к лицу руки и пальцами показала, какие большие глаза.
— Документы у неё в полном порядке, — продолжил водитель. — Я тут с участковым ехал, он говорит, что проверил. Но люди относятся насторожённо, во всех бедах обвиняют её. Может, и не ведьма она вовсе, кто знает… Народ злой нынче. Но уж если слух пошёл — не отмоешься.
Сергей отметил про себя, что ему любопытно было бы познакомиться с такой «ведьмой».
— Она держится особняком, особенно избегает мужчин, — добавил водитель, точно прочитал его мысли.
— Говорят, хочет восстановить старую мельницу, а если денег хватит, и дом генерала Стабровского. Да вот только, боюсь, люди ей покоя не дадут.
— Точно, точно не дадут, милок, — вмешалась вновь в разговор старушка, — у нас народ злой, завистливый к чужим деньгам.
— Это верно, бабка, — согласился водитель. — А ведь неплохо было бы восстановить особняк Стабровского. А то стоит в центре Тереньги — точно бельмо на глазу у красивой бабёнки.
Сергей же про себя подумал, что командировка вряд ли принесёт что-то особенное. «Просто времена трудные — вот и завидуют», — пронеслось в голове.
— Что, уже хочешь уезжать? — спросил Владимир.
— А ты, случаем, не ведьмак? — попытался пошутить Сергей.
Владимир заразительно рассмеялся, и Сергей, осознав, что сенсации, скорее всего, не выйдет, улыбнулся в ответ.
— Нет, напрасно ты так думаешь… Серьезно! Раз уж приехали — надо встретиться с ведьмочкой, — сказал Владимир. — Люди просто так болтать не станут.
— Смотрю, ты неравнодушен к прекрасному полу, — с иронией заметил Сергей.
— Это ты меня из-за проводницы дразнишь? — он скорчил рожицу, как ребёнок, у которого отобрали конфету, — она ведь тебе тоже приглянулась, да, скажи честно, да? — засмеялся Владимир.
Сергей пожал плечами и замолчал. Каждый погрузился в свои мысли. Водитель включил музыку, и в салоне стало заметно веселее.
Через некоторое время водитель объявил:
— Приехали, вот и ваша Андреевка! Следующая остановка Тереньга.
Дорога взобралась на холм, и среди стройных сосен и белых берез показались деревенские избы. Водитель пояснил, что несколько деревень слились в одну — теперь это всё Андреевка. Машина остановилась у кирпичной остановки с вывеской на синем фоне.
— Вам дальше вниз, по просёлочной дороге. Администрация там, — указал грязным пальцем в сторону водитель, — кто-нибудь встретится или довезёт.
— А церковь где? — поинтересовался Сергей.
— Церковь разрушили коммуняки, — вновь вмешалась в разговор бабка, с кряхтением выбираясь с пожитками из машины. — Кирпич понадобился для коровника в шестидесятых. Разобрали, и дело с концом! Если бы в доме Стабровского школу не разместили, так и усадьбу разрушили бы! Хотя, может, и нужно было этот чертов дом порушить! — прошамкала старушка.
— Это чего вдруг такое желание вандализма? — с ядом в голосе спросил Сергей.
— Пропадают в этом доме люди, часто пропадают…
Владимир подхватил тяжелую корзину бабки, взгляд его лукаво блеснул:
— На озере топятся, в доме люди пропадают! Не район у вас, бабушка, а настоящий бермудский треугольник!
— Пора бы уж и причаститься, — пробурчал Сергей, скорее шутя, чем всерьез.
Бабка прищурилась и погрозила друзьям сморщенным пальцем, но губы ее тронула теплая улыбка.
— Бабушка, а вы тоже в Андреевку? – поинтересовался Сергей, слегка запыхавшись.
— Туды, сынки, туды, – отозвалась старушка, – а не откажетесь помочь доброй душе донести нехитрый скарб?
— Конечно, поможем, — кивнул Сергей, — а вы нам администрацию покажете?
— Лады, сынки, лады. Живу напротив неё.
— А ночлег не предложите? — поинтересовался Владимир.
— Ой, быстрый ты, сынок.
— А чего ждать? Куй железо, пока горячо! — Сергей ткнул пальцем в небо, в сторону солнца.
— Документы покажете нашему участковому. Если разрешит — пущу.
— Всё покажем, бабуля, — улыбнулся Владимир. — Покажем, расскажем, подмажем, если надо будет.
Сергей понял, что с таким попутчиком не пропадёт, и весело зашагал по пыльной дороге.
Просёлочная дорога оказалась изрядно разбитой, щедро усеянной колдобинами и рытвинами, но оттого не менее живописной. С одной стороны, к ней вплотную подступал густой ельник, с другой — расстилалось поле, уже пустое, с пожухлой, поблёкшей травой и кое-где торчащими, почерневшими от времени копнами, явно забытыми здесь с прошлого года. Бабка шла неторопливо, опираясь на клюку, но охотно отвечала на вопросы.
Звали её Агафьей, и в деревне она прожила всю жизнь, да и корни её уходили глубоко в эти места. Агафья поведала, как после распада Союза и закрытия семилетки жизнь в деревеньке начала чахнуть. Молодежь покинула родные гнезда, старики, уставшие от бремени лет, отходили в мир иной. А начальная школа, словно последний маяк, еле теплилась, удерживая деревню от окончательного забвения.
— Школа, которая осталась начальной, как последний оплот, держит деревню на плаву. Правда, и там-то всего ничего ребятишек осталось, – проскрипела старуха, и голос ее дрогнул.

