Читать книгу Савелиса (Ольга Яцких) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Савелиса
Савелиса
Оценить:

4

Полная версия:

Савелиса

— Учителя-то есть? – спросил Владимир.

— Есть, учительница приезжает, молодая, образованная, старается. А что ей не стараться-то? Миллион ей отвалили, вот и пляшет. – Эти слова Агафья пробормотала уже больше для себя, чем для слушателей.

Показалась администрация – небольшой деревянный домик с покосившимся крыльцом. На крыльце, закатав форменные милицейские штаны до колен, сидел крепкий мужичок лет тридцати пяти и сосредоточенно ковырялся в зубах ножом. Агафья представила его как участкового, дядю Мишу.

Дядя Миша оказался немногословным, но добродушным. Проверив у Сергея и Владимира документы, чуть нахмурился, но, взглянув на умоляющее лицо Агафьи, махнул рукой:

— Живите, если бабка берет на поруки.

Владимир тут же принялся расхваливать Агафью, уверяя, что она — святая женщина, а Сергей поблагодарил участкового за оказанное доверие крепким рукопожатием. Участковый лишь усмехнулся и посоветовал не шалить, предупредив, что церемониться не станет. Почесав подбородок, заросший щетиной, тем же ножом, он потерял всякий интерес к Агафье и ее постояльцам.

Когда солнце коснулось верхушек высоких сосен, Андреевка притихла. Деревенька, пропахшая сеном, глиной и дымом дровяных бань, провожала вновь прибывших цепкими взглядами из-за кисейных занавесок.

Дом бабки Агафьи состоял из двух изб. Одна — крепкий деревянный пятистенок, крытый новомодной металлочерепицей. Рядом — старая, покосившаяся изба, вросшая в землю, словно гриб; её кровля была покрыта дырявым, местами ржавым железом.

Бабка Агафья, бодро ступая, протянула Сергею плоскую подушку и указала на железную кровать, покрытую побитым молью одеялом, приглашая обустраиваться на ночлег. Рядом стояла раскладушка.

– Коли что, зовите, сынки, не стесняйтесь.

Владимир, скинул рюкзак, сразу отправился топить баню, а Сергей на мгновение задержался у маленького окошка вросшей в землю столетней избы. Сквозь стекло, мутное от времени, он видел поле, на которое ложились длинные вечерние тени. Далеко, на опушке ельника, словно мелькнул белесый силуэт — слишком высокий, слишком странный и никак не похожий на человеческий.

— Смотри-ка, – тихо позвал Сергей Владимира, – там кто-то есть…

Но когда Владимир подошёл, фигура исчезла, словно и не было никого. Только ветер шевелил высокую траву.

— Привыкайте, — раздался тихий голос Агафьи за спиной, — в нашей деревне всякое случается. Особенно — к ночи. Много у нас тут теней бродит. При генерале люди пропадали, при советской власти сотни сгинули, да и теперь…

— Странно все это, — прошептал Владимир.

— Чего странного? — неприкаянные души.

Сергей обернулся, но старушка уже исчезла за дверью основной избы, оставив их вдвоём в полутёмной старой избушке и с необъяснимым, затаённым ощущением, что в этой деревне все же найдется что-то интересное. Ночь в Андреевке только начиналась.

Глава 2

То ли быль, то ли небыль

Следующее утро в Андреевке выдалось хмурым. Сергей проснулся от того, что по жестяной крыше старой избы хлестал дождь, отбивая дробь, точно по барабану. Этот монотонный, звонкий стук действовал на нервы. Он сел, и кровать отозвалась томным, глухим скрипом.

Владимир ещё спал, уткнувшись лицом в подушку, и тихо посапывал рядом на раскладушке. Бабка Агафья уже хлопотала по хозяйству — на кухне мелодично позвякивала посуда, а по избе разносился тёплый, домашний запах свежих пирогов.

Недолго думая, Сергей накинул спортивную куртку и, бесшумно проскользнув через тёмные сени, соединявшие две избы, вышел в светлую общую комнату. Агафья сидела за столом у печи, перебирая какие-то пожелтевшие бумаги.

— Здравия желаю, баб Агафь, — поздоровался Сергей.

— И тебе не хворать, сынок, — ответила старуха, не поднимая головы. — Аль ты военный?

— Было дело, — Сергей смутился, — воевал. Да у нас в России-матушке много кто под ружьё вставал.

— Прав, соколик, ох, прав, — бабка отложила бумаги и в упор посмотрела на Сергея. — Смотрю вот на старые выписки из архива. Когда школьный музей закрывали, я кое-что прихватила, чтобы добро не пропадало. Я ведь, сынок, в школе работала, правда уборщицей, да только в школе. Давно уж это было…

Агафья снова принялась аккуратно перебирать пожелтевшие листы.

— А что за бумаги-то, бабушка? — в тон старухе спросил Сергей.

Агафья вновь подняла на него глаза — выцветшие, но по-прежнему цепкие, живые:

— Садись, журналист. Думаю, тебе это знать не помешает. Про то, с чего всё началось в здешних местах. Про проклятую усадьбу Стабровского.

— Проклятую? — брови Сергея поползли вверх. — Почему проклятую?

— Ишь ты… загорелся, всполошился… Сколько вопросов! Садись, милок, расскажу.

Сергей метнулся в избу за диктофоном и тут же вернулся. Владимир, разбуженный вознёй и дразнящими запахами, тоже выполз из спальни, протирая заспанное, помятое лицо.

— О чём разговор? — зевнул он, щурясь от света.

— У нашей хозяйки сохранились документы ещё со времён генерала — того, что в усадьбе жил, — отозвался Сергей.

— Ах, что за страсти-мордасти! — фыркнул Владимир, всё ещё не проснувшись как следует. — Очередная деревенская байка. Про мертвецов, небось?

— Про них, грешных, да и про любовь! — обиделась было Агафья, но снова заговорила, глядя на Сергея.

— В начале девятнадцатого века началась эта история, сынок, — произнесла Агафья, явно адресуя свой рассказ Сергею, который слушал с неподдельным интересом.

Владимир, впрочем, ничуть не оскорбился. Он молча полез в эмалированный тазик, выудил из-под белоснежного махрового полотенца румяный, с пылу с жару, пирожок, надкусил и от восторга закатил глаза.

— Так вот, без малого двести лет минуло. Семь сотен душ, не меньше, из самой Рязанской губернии согнали в Тереньгу — завод бумажный да суконную фабрику ставить. Ан нет, не вышло. Потому как земли те прибрал к рукам генерал Стабровский, Алексей Никифорыч. Шишка важная, тайный советник, при государе ходил с «Анной» на шее — нам, простым людям, и не понять такого. Да только нечистый он был на руку, ох нечистый! Шептались люди, что на военных поставках душу загубил, карман набил, а народ для него — тьфу, как сор под ногами. Что сорная трава, что мужик — одна цена.

— Да, я что-то читал об этом генерале. Сказывали, жестокий был, почти как та самая Салтычиха, — перебил старуху Сергей.

— Да, да, в народе его так и звали — «Тереньгульский владыка», — продолжала Агафья, водя пальцем по пожелтевшим бумагам. — Богат был, аки черт, знатен. Соседи завидовали, крестьяне — боялись. Стабровский не просто владел землями — он властвовал над ними, над душами крепостными. Даже после воли, после шестьдесят первого года, не дал свободы своим. Любимая забава у генерала была — за работами в поле наблюдать. Для того он велел балкончик к спальне пристроить да из самой столицы подзорную трубу выписал. И горе тому, кто попадался генералу под руку в недобрый час: ленивый мужик, што без дела слоняется, аль бабы свару учиняли — расправа короткая была да беспощадная.

— Эх, ты, дядька, какой крутой! — заинтересовался рассказом Владимир, дожёвывая пирожок и вольготно размещаясь на единственном кресле в комнате, предварительно отвернув его от телевизора.

— Многие крестьяне знали, — не обращая внимания на Владимира, продолжила Агафья, — что в подвале барского дома Стабровский оборудовал настоящие пыточные камеры. Там они с мельником и кузнецом орудовали такими чудовищными приспособлениями, что не всякий живым на свет божий выходил. Слухи по всей округе расходились. Своих крепостных Стабровский пугал лично: «У меня так: плутуй, воруй, да концы хорони, а попался — пеняй на себя!»

— Вот Ирод! — Владимир надкусил следующий пирожок.

— Людей, замученных до смерти, списывали на несчастные случаи — кто угорел в бане, кто в озере утонул. Но больше всего генерал любил над девками измываться.

— Над девками? А с этого места поподробнее, — оживился Владимир, протянув руку к тазику за очередным пирожком, но Агафья медленно встала и убрала тазик в буфет.

— Да, девок генерал любил, но была в жизни барина одна женщина, — голос Агафьи дрогнул, — крепостная девка Пелагея. Невиданной красоты, лицом пригожа, статна, а главное — не глупа. Читать, писать умела. Сделал он её своей наложницей. Но когда она забеременела — не приблизил, так и оставил дворовой девкой, услаждал своё тело, когда вздумается.

Сергей и Владимир слушали, затаив дыхание.

— Однажды ночью, — продолжала Агафья, разразилась страшная гроза. Генерал проснулся от боли в колене и вышел на балкон. Молнии резали небо, ветер гнул деревья. И вдруг — стук в дверь.

Секретарь генерала Савелий принёс весть: «Пелагея рожает. Деревенские же, вторя друг другу, шепчутся и сплетни по всей округе разносят, что родить полюбовница ваша должна не дитя, а черта!»

Александр Никифорович, хоть и не верил в колдовство, но во избежание пересудов велел тотчас перевезти роженицу в подвал.

Девочка родилась на рассвете. Не закричала — только всхлипнула и уставилась в потолок белёсыми, как дым от костра, глазами. Повитуха перекрестилась: «Не к добру такие глаза у ребенка, ох, не к добру…»

— Назвали девочку Савелисой, — прошептала Агафья, а Сергей почувствовал, как по спине побежали мурашки. — В честь той самой утопленницы-русалки, что сто лет назад мужиков в озере топила.

Пелагею же генерал оставил при себе в доме — как грелку в кровати да безропотную наложницу. Грошовая жизнь красавицы Пелагеи пошла вразнос: в мучениях и роскоши, в тайных вздохах и слезах. К тридцати пяти годам бывшая красавица превратилась в старуху.

А Савелиса росла — вся в мать. Красавица, глаз не оторвать, так была хороша. Когда девушка заневестилась, старый, уже больной подагрой генерал потребовал и её в свои покои. Пелагея всё поняла. Пришла к нему, упала на колени, молила о пощаде. Но генерал не соизволил даже взглянуть на бывшую полюбовницу, избил до полусмерти и выбросил с балкона второго этажа.

— Эх, какой дядька жестокий, бабушка! Прямо с балкона сбросил? — усмехнулся Владимир, но в глазах его мелькнул интерес.

— Да, — серьёзно, без тени улыбки, ответила Агафья, — только прокляла его Пелагея в ту ночь, перед самой смертью. — Голос старухи вдруг стал глубже, точно в нём проснулась былая сила. — Страшно прокляла. Все в доме генерала слышали те слова, — тут Агафья подняла палец к потолку, — все слова её запомнили навек и сказывали друг другу:

«Не будет в доме твоём, генерал, ни покоя, ни радости, ни роду. Сын твой умрёт в муках лютых, а на гробу его грязные мужицкие пятки плясать будут. Пресечётся род твой, оборвётся, а золото, кровью политое, в сыру землю уйдёт. Души замученные, что в подвалах твоих стонут, навек останутся там, сторожить дух твой проклятый! До скончания веков…»

— Да, круто, — почти серьёзно мотнул головой Владимир.

— Да, и еще, после смерти Пелагеи генерал, брезгливо окинув взглядом истерзанное тело женщины, которое он когда-то очень любил и велел привести к нему дочь. Савелиса, ещё почти девочка, вошла, но не отвела глаз под тяжёлым взором Стабровского. И генерал впервые в жизни почувствовал страх. Что-то холодное, липкое, словно тина болотная, поднялось мутью в душе — чёрной, вязкой, точно болотной воды напился. Он никогда прежде не знал такого чувства. Но отступать было не в его натуре.

— Так надругался он над девчонкой-то? — Владимир даже привстал с кресла.

— Кто ж знает, милок, что там, за дверями опочивальни, творилось, — Агафья вздохнула, — да только утром на лице генерала ни тени радости не было. Хмурый ходил, злой.

А в первую годовщину смерти Пелагеи объявился в усадьбе странник — юродивый, хромой, с бельмом на глазу, в рванье, прости господи. Подошёл к воротам, стукнул деревянной колотушкой и громко так потребовал:

— Савелису сюды! Видеть желаю фею!

Привели девчушку, а он глядит на неё так пристально, будто душу её видит, и молвит:

— Зови, деточка, меня Кудесник. Фея ты, как есть фея. Жизнь у тебя трудная, но много добра людям сделаешь, только не оценят они, не оценят…

Тут жена генерала подошла, а кудесник как зашипит на неё, как плюнет ей в самые очи! — Проклят дом сей! — возопил кудесник, а бельмо на глазу засветилось багровым, точно уголь в печи. Сам же колотушкой стучит, прыгает, словно бес в него вселился. — Пресечётся род генерала, как свеча на ветру! Увидят стены эти чужих людей, детским смехом наполнятся, да только не смоют они проклятья. Сгинете все, и память о вас сотрётся! Золото, кровью омытое, в землю прорастёт — не будет пользы, в пыль превратится. Проклято злато!

Той же ночью Савелиса впервые увидела во сне свою мать — молодую, печальную, с цветком папоротника в руке.

— Наутро, слышь, обрушилась стена в подвале. Та самая, под которой в сене Пелагея Савелису рожала. И по всему дому трещины пошли, аки паутина.

Очень быстро старый генерал Стабровский сдал — совсем плох стал, с именьем уже управиться не мог. Перешло поместье к сыну его, Константину. Да только и тот недолго продержался. В семидесятых годах, ещё при царе-батюшке, крестьяне — замученные, изведённые — не стерпели, настрочили в город бумагу. Кто-то из своих, видать, грамотный отыскался. Всё выложили, все зверства генеральские, что в подвалах творились, все описали. Следствие-то было строгое, без поблажек. Константин допросов не вынес, слёг в горячке и преставился в Симбирске. Молодой был, всего тридцать с хвостиком.

А мужики, когда гроб с барином домой везли, с радости-то в первом же кабаке напились. И до самого села, слышь, песни непотребные горланили да на телеге, где гроб стоял, плясали. Вот так-то, сынки. На власть и злато надейся, а правда своё возьмёт.

Сам генерал Стабровский умер четыре года спустя. На его счетах не осталось ни копейки. Народ поговаривал: спрятал богатства в подвале своего дома хитрый генерал.Многие лазали в дом, после смерти хозяина, но найти богатства так и не смогли — как не смогли найти и вход в подземелье. Либо он был изначально потайным, либо старый генерал велел замуровать его перед смертью.

Усадьба перешла во владение дочери Алексея Никифоровича, а после её смерти к племяннице. Савелису, внебрачную дочку генерала, отослали в Симбирск — помогать новой хозяйке.

— И что с ней стало? — спросил Владимир, когда Агафья замолчала.

— А то и стало, — вздохнула старуха. — Она той самой ведьмой и обернулась, про которую вам водитель в маршрутке рассказывал. Савелису после смерти генерала отдали замуж за старого мельника, когда племянница генерала решила пожить в поместье. Мельник — тот самый черт, что вместе с генералом над местным людом измывался. Савелиса его очень скоро и извела. Стала полноправной хозяйкой мельницы. Сказывают, в том озере много покойников — мельник притапливал там замученных в барской усадьбе. Так что озеро наше кровью и проклятием напоено. Слышала я сама, как по ночам выходят души убиенные генералом на берег и о судьбе своей горькой сказывают.

— Но это же легенда… — неуверенно протянул Сергей.

Агафья посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Легенды, сынок на пустом месте не рождаются. А то, что Пелагея прокляла генерала моя бабка сама слышала. Работала она тогда кухаркой в барском доме. Всё, как перед смертью сказала мученица, да кудесник сказывал — то всё и сбылось. Род Стабровских пресёкся. Дом стоит ничейный, никто в нём надолго не задерживается. Даже бездомные, кто пытаются переночевать — пропадают. И золото никто не нашёл. Хотя искали многие… Один кладоискатель до сих пор в психушке лежит — нашли его в подвале, без глаз и без языка. Сидел, тихонько так, в углу подвала у лестницы и улыбался.

Владимир нервно усмехнулся. Сергей невольно поёжился.

— А при чём тут сегодняшние ведьмы? — спросил Владимир, пытаясь вернуть разговор в практическое русло. — Василиса эта, про которую говорил водитель?

Агафья не спеша дотронулась до самовара, налила себе кипятку, опустила в кружку пакетик с чаем и маленькими глотками отпила. Помолчала. Потом подняла глаза на Владимира.

— А при том, — ответила она наконец — что проклятие не умирает вместе с людьми. Оно живёт в крови. В земле. В воде озёрной.

— Как это понимать? — нахмурился Сергей.

— Вот ты, сынок, спросил про Василису… А знаешь, какая у неё фамилия?

— Нет, — развел руками Сергей. — Откуда нам знать-то? Мы только приехали…

— Курчавая она, — тихо сказала Агафья. — Василиса Ивановна Курчавая. Прямая потомка того самого Ваньки Курчавого, из-за которого первая Савелиса утопилась. Не верите — в сельсовете сходите, в документах гляньте. Я своими глазами видала, мне участковый дядя Миша показывал.

В комнате повисла тишина. Даже дождь за окном, казалось, стих.

— То есть, — медленно проговорил Сергей, чувствуя, как от бабкиного рассказа по спине побежал холодок, — если легенда о проклятии правдива, выходит, Василиса — носитель этого проклятия?

— Кто ж её знает, — покачала головой Агафья. — Правнучка она Курчавого, али однофамилица. Революция, война — всё перепутали, род-то запутался. А вот что в ней кровь того самого Ваньки — это уж точно. Чую я… А коли проклятие и вправду на крови держится, значит, быть беде.

— Но сейчас двадцать первый век, — попробовал возразить Владимир. — Верить в проклятия, в русалок и колдуний… Это всё предрассудки.

— Да, соглашусь, всё это предрассудки.

— А ты, журналист, — старуха вдруг сжала его руку сухой, жёсткой ладонью, — ты в то, что в доме генерала люди пропадают, тоже не веришь? Спроси у местных. Спроси у участкового. Спроси у тех, кто детей в подвалах слышит.

— Детей? — переспросил Владимир, и голос его дрогнул.

— А то! Хочешь верь, хочешь проверь, — Агафья понизила голос до шёпота, почти до тяжкого придыхания. — По ночам из усадьбы, из той самой, что в Тереньге, плач доносится. Будто дитя малое плачет, надрывно так, жалостливо. А в подземельях — стоны, глухие, протяжные. Мужики наши не раз слухали, бывало, и в милицию-полицию звонили. Да толку-то? Спустятся: тишина, никого. Стоны притихнут, затаятся, а в лунную ночь — опять… Опять, сынки, слышно…

Сергей на мгновение задумался, глядя в исписанный блокнот. Убористый, мелкий почерк покрывал уже несколько страниц, но всё, что он успел записать, казалось журналисту чем-то почти сказочным, фантазийным, выдумкой! А ему были нужны не байки, а то, что можно проверить. Нужны были сухие, точные, настоящие факты.

— Бабушка Агафья, только, пожалуйста, не подумайте, что я вам не верю, — осторожно начал Сергей. — Просто мне надо всё проверить и перепроверить. Но если это действительно так… если проклятие и правда существует… тогда, возможно, очень скоро в вашу глухомань хлынут потоки туристов и… вполне возможно, дом генерала Стабровского восстановят. Нынче такое в моде.

— Ничего не восстановят, — резко повысила голос Агафья. — Всё по карманам рассуют. Нынче власть не лучше прежней. Вот только при Брежневе жили более или менее нормально. Да и с проклятием, милок, не спорят. Его либо принимают, либо оно принимает тебя. Иного не дано.

Она поднялась из-за стола, взяла клюку и направилась к печи. Владимир взял несколько листов, лежащих на столе, повертел их в руках.

Агафья достала из буфета пироги, сметану, зелень.

— Давайте завтракать, милки, заболтала я вас, да и самовар остыл.

— Ваши пироги, бабушка Агафья, я готов есть хоть целый день, — улыбнулся Владимир.

Старушка внимательно посмотрела на гостя потеплевшим взглядом.

— Вы пока думайте да помогите бумаги убрать со стола, а я быстро соберу на стол.

Когда дверь за Агафьей закрылась, Сергей и Владимир переглянулись.

— Ну и как ты к этому относишься? — спросил Сергей.

— Я детектив, — устало сказал Владимир. — Я привык доверять фактам. Но здесь… здесь всё слишком странно.

— В каком смысле?

— Люди исчезают — и никто будто бы этого не замечает. Эти бумаги, — Владимир показал пальцем на стол, — нужно проверять и перепроверять, но толика истины в рассказе старушки явно есть. И потом, рядом с мельницей действительно поселилась загадочная незнакомка в чёрном, а сто лет назад в этих местах утонула её тёзка. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Твоя статья о нечистой силе, моя клиентка-гадалка Василиса… Слишком много совпадений. А так не бывает — так подсказывает мой опыт. На случайность уже не тянет.

— Значит, ты думаешь, всё это как-то связано?

— Вот это нам и предстоит понять, — Владимир встал, подошёл к окну. — Смотри, дождь почти закончился. Может, сходим к мельнице? Пока распогодилось в этой деревне «Гадюкино»…

Сергей кивнул, но тут же поморщился:

— Что-то есть расхотелось, но бабушку обижать нельзя. Надо позавтракать.

Вернулась Агафья — принесла свежий редис и домашнюю колбасу. Друзья быстро позавтракали, а Сергей, взяв блокнот и диктофон, ещё раз пробежал глазами по записям: Стабровский, Пелагея, первая Савелиса, вторая — в этих именах уже начинал путаться даже он, хотя привык держать в голове сотни фактов. Проклятый дом, проклятое озеро, золото, усадьба, Курчавый, ведьма… Всё сплелось в один тугой гордиев узел, который предстояло разрубить.

Глава 3

Усадьба

Погода в Поволжье в первой декаде августа почти всегда балует. Июльский зной уже позади, и его место занимают свежие «мятные» деньки, которые Владимир за утренним кофе называл «настоящим летом». Самая лучшая пора года: воздух пропитан запахом прелой травы после тёплого дождя, а по утрам в ней уже прячутся маслята — только успевай срезать да в лукошко класть. Когда вода в прудах и реках ещё хранит дневное тепло и манит окунуться, нырнуть в прохладу, переливающуюся на солнце бликами прозрачной, точно хрусталь, воды. Да, лето на исходе, и оттого каждый погожий день бережёшь, словно кладёшь в закрома — на долгую, слякотную, полугодовую зиму.

Владимир вернулся в избёнку, навёл порядок, разложил вещи в древний шифоньер со скрипучими дверцами и заявил, что готов к путешествию.

Пока Хеба возился с раскладушкой, Сергей смотрел в маленькое оконце с треснувшим от времени стеклом. Смотрел на поле и думал о своём. О том, что в таком же доме жила его бабушка. О том, что большинство людей в России родом из деревни. О том, что помещики — злые и жестокие, либо уехали в Европы, либо, как этот генерал, не оставили после себя ничего…

Но что в итоге? Советский Союз рухнул, семьдесят лет большевистской власти превратились в ничто, и страна уже несколько десятилетий живёт по инерции в капитализме. Преданы подвиги дедов и прадедов, забыты лозунги… Капитализм в России приобрёл странное, порой уродливое лицо.

— Ну что, идём? — гаркнул прямо в ухо Владимир. — Уже посветлело.

Сергей вздрогнул и обернулся к товарищу.

Снаружи и правда посветлело. Сквозь низкие тучи то и дело прорывалось солнце, и его блики дрожали в лужах на разбитой просёлочной дороге. Влажный воздух был напитан запахом листвы, сырой земли и ещё чем-то неуловимым, деревенским, умиротворяющим до боли в сердце.

Агафья осталась на крыльце, кутаясь в новомодную китайскую шаль, задумчиво смотрела им вслед — точно жалела, что друзья ушли, оставив её одну в этой тишине.

— У дома генерала будьте осторожнее, — бросила она вдогонку. — А то, глядишь, и душу там оставите. Или наткнётесь на то, что лучше бы никогда не находить.

— О чём вы? — Владимир обернулся.

— А о том я толкую, — старуха размашисто перекрестила друзей, — токмо есть вещи, кои вовек не должны наружу вылезать. Иное знание, иной секрет в земле гнить должен. Рядом с золотишком Стабровского. Рядом с проклятьем Савелисы. Дак вы, родимые, уж поберегитесь тамо…

Она хотела добавить ещё что-то, но лишь махнула рукой, резко развернулась и скрылась в полумраке сеней.

Идти до рабочего посёлка, куда собрались друзья, по словам Агафьи, было чуть меньше часа. Дорога оказалась знакомой: вчера они шли по ней от остановки, только возле лесочка нужно было свернуть на неприметную тропинку.

Дышалось легко, воздух пах луговыми травами и навозом. Чуть левее молодой пастушок пас небольшое стадо коров. Животные хлопали длинными, как у модных молодых девушек, ресницами и меланхолично жевали траву. Поёжившись от свежего ветерка, друзья двинулись вперёд.

Солнце выглянуло из-за серой тучки, и на склоне оврага заблестели крыши и окна деревенских домов. До Тереньги оставался с километр. Людей на окраине посёлка видно не было. Стояла неимоверная тишина — молчали даже петухи и собаки.

Владимир, подмигнув Сергею, первым ступил на тропинку, которая постепенно сворачивала в сторону. Через четверть часа они вышли к Тереньге — посёлок приближался и разворачивался перед ними справа от дороги. Над его домами шумела, омытая утренним дождём, листва.

Друзья зашагали вниз по тропинке — к ельнику, за которым угадывалась гладь озера.

— Ты ей веришь? — спросил Сергей, когда деревня совсем скрылась за поворотом.

bannerbanner