
Полная версия:
Савелиса
Мишка рос здоровым, плечистым увальнем — ходил вразвалку, чуть шаркая, штаны вечно сползали. Любил задираться. Окончил Тереньгульскую десятилетку, поработал трактористом — не понравилось. А тут как раз подошёл срок в армию. Под погонами он быстро освоился, даже успел в горячих точках побывать, героем стать, медальку получить, да дослужиться до старшего сержанта — оставили на сверхсрочную контрактную службу.
Но что-то не заладилось: то ли с начальством что не поделил, то ли с «духами» в части. Вернулся «на гражданку».
Месяц пил беспробудно. Друзья разбежались, а он нет — к самогонщикам пойдёт, возьмёт бутылку и снова в запой. На тридцатый день проснулся на чужом сеновале и стал размышлять «за жизнь».
— Куды податься? Как жить? Что дальше делать?
Тут мимо бабка Агафья проходила, услышала, что паренёк сам себе вопросы риторические задаёт, да сдуру и крикни:
— В милицию, сынок, иди! Тама тебе самое место!
Мишка у виска покрутил да побрёл к озеру. А сам размышляет: «С колхозом всё ясно — разворовали. Камня на камне не оставили. Зарплату годами не платят. Махнуть в город? Тоже не сахар. Квартиру сними, еда, одёжа, — опять же деньги, и молодой ведь — погулять охота. Да и зарплата не бог весть какая, а работать везде надо. А может, и впрямь в милицию?» Ему уже намекали в военкомате. Бурханыча, их участкового, перед самым Мишиным приходом из армии проводили на пенсию, а на его место желающих в деревне не нашлось. Наездами бывает соседский участковый, но тож разве работа…
Подумал Миха, подумал и решил идти в милиционеры. Работа не пыльная — сиди да старых бабок вопросы решай, кто в чей огород залез, какая коза чью капусту сожрала. Отправили Мишку на краткосрочные курсы в школу милиции, что в Ульяновске. А через три месяца заявился Мишаня домой — по всей форме, так сказать.
Нет никого, пусто, пошел к соседке, бабке Агафье.
— Младший лейтенант Гончаров Михаил Игнатьевич для прохождения дальнейшей службы в село Андреевка прибыл! — Довольно улыбаясь, выставляя кривые зубы, крутнулся на каблуках новоиспечённый участковый.
— Боженьки-ты мои!
— Ну как, бабка Агафья, сидит на мне форма? Блеск, правда?
Старая чуть в обморок не хлопнулась. На табурет присела, платок потуже затянула под подбородком, а когда отошла, запричитала:
— Чучело ты огородное! Людей смешить надумал? Ну какой из тебя милиционер? На позор только?
— Ты ж сама мне эту идею подала, старая! — обиделся Мишка. — Ты это брось, Агафья. У меня в роте по струнке ходили. Я им не Бурханыч. Вмиг в Андреевке порядок наведу.
— Одной фуражки с кокардой мало, коли ветер в голове гуляет.
— Будь спок, бабуля! Увидишь: через год — лейтенант, через три — страшный лейтенант и так далее. Молодёжь сейчас в цене. Нас мало! Не то что раньше…
— А коли убийство в селе, или чего хуже?
— Бабуля, какое убийство? Старухи да старики по печам сидят. Какое у нас хоть преступление, когда было? Ну, разве что корова в лесок забредёт, а так…
— Смотри, не было, не было, а счаз народ чужой в деревню едет. Може, и случится чего. А ты-то что… и следствие нормально провести не сможешь. Вот я тут по телевизору видала…
— Ага, ты ещё про «Бандитский Петербург» мне расскажи, баб Агафь.
— Вот увидишь, Мишка, сядешь в лужу, а там начальство приедет, да вытурят тебя, а то и ещё хуже.
Бабка махнула на гостя рукой и направилась к новенькой газовой плите — недавно газ в деревню провели. Надо было новоиспеченного участкового, да борова Витьку кормить.
Запомнился Михе первый рабочий день.
С девяти сидел он за расшатанным, покрытым чернильными пятнами столом, внимательно считая галок на проводах за окном. Во дворе сельсовета мужики явно соображали на троих. Ещё вчера Мишка бы, не раздумывая, направился к ним, но сейчас… Участковый горестно вздохнул, с тоской отвёл взгляд от окна — надо было привыкать к своему новому положению.
Под конец рабочего дня стукнула дверь и на пороге возникла Галя Рудакова — крикливая, толстозадая баба с вечно грязными волосами. Заскочила, плюхнулась на видавший виды стул и заявила:
— Попугал бы ты моего, а, дядь Миш!
Миха поморщился, словно от зубной боли, от панибратства, но смолчал, уставился в стол, буркнул:
— Какой я тебе дядя, племянница нашлась? Давно ли за косы драл? Обращайся по форме: товарищ младший лейтенант.
— Так вот, — Галка хлопнула муху, которая села на стол. На поверхности осталось красное пятнышко, а посетительница потёрла руки и продолжила: — Поговори ты с моим.
— А что, бьёт, что ли?
— Не, не бьёт. Кабы бил, значить, любил-то, — а этот щиплется.
— Как щиплется? — удивился Мишка.
— А так… — она вскочила, ухватила участкового за руку пальцами и больно ущипнула.
— Ты чего, с ума сошла? — вытаращил глаза Миха.
— Синяк же будет!
— Да, синяк! Да он ещё с вывертом норовит, а ручищи у него видал какие? Не чета моим.
Мишка молча соображал.
— Попугай ты его, сил уже терпеть нет. Прямо гестаповец какой — в синяках хожу, аки ёлка в игрушках. Сейчас вона на речку купаться ходят, а я не могу. Ты ж глянь, всю исщипал, как гусак! Живого места не оставил… — Галя стала расстёгивать кофту и задирать подол.
Мишка не ожидал такого поворота, покраснел до корней волос, вскочил:
— Ты куда пришла? В баню?
— А я что… я показать, доказать, то есть… Следственный эксперимент как-бы…
— Галина Степановна, срочно приведите себя в порядок, ненароком кто заглянет. Берите бумагу и пишите заявление.
— Чё писать-то? — насторожилась Галя.
— Заявление. Не могу же я с твоих слов…
— А его не посадят?
— Ты зачем пришла? — Мишка начал терять терпение.
— Мне пугануть только…
Взяла ручку, почесала ухо, начала писать.
— А как про места писать-то?
— Какие места?
— Ну, где щиплется?
— Пиши, как умеешь, чай, одну школу заканчивали, там разберёмся.
Зарегистрировав заявление, Мишка с важным видом поинтересовался:
— Он когда у тебя с работы явится?
— Так он-то сейчас не работает.
— Значит так: сегодня приду, поговорю. Только ты ему пока не сказывай, что у вас буду, не предупреждай, лады?
— Угу.
Галина развернулась, с шумом выдохнула и вышла за дверь.
— Да, вот и начало… Убийства, грабежи, разбой… Бабы дурные, да алконавты, чтоб им пусто было!
С тех пор минуло много годков. Он действительно ходил в звании старшего лейтенанта. Съездил на полгода в Чечню, привёз деньжат и женился на девушке из хорошей семьи. Остепенился, подтянулся, бросил курить и каждое утро бегал трусцой до генеральского дома и обратно. Но всё равно оброс жирком и уважением. Однако не так давно на его голову посыпались одна за другой проблемы: то корова пропадёт в лесу, а после издохнет, то человек пропадёт — выловят из озера, то пожар… Не успевал крутиться, да отписываться. Даже компьютер старенький в управе выпросил, принтер раздобыл, модем за свой счёт поставил, интернет подключил. Но новомодная всемирная сетка мало помогала — не успевал Миха разобраться с одним, как тут же наваливалось другое.
Бабка когда-то оказалась права: много приехало народа из бывших республик СССР. Народ разный, дяде Мише непонятный. Люди стали злые, чёрствые. А тут ещё напасть — заявилась молодая красивая девушка на старую мельницу, предъявила какие-то документы и стала жить в покосившейся избенке. Оформила всё по закону, как частную собственность. Первые полгода люди молчали, а потом, как с цепи сорвались: «Ведьма! Савелиса вернулась! Быть беде!» Пошла молва по деревне: старухи, как за коровами пойдут, так и давай молодым легенду пересказывать. А те — народ молодой, ветреный, горячий — понесли черт-те что по всей округе.
Дядя Миша ходил к молодой «ведьмочке». Хороша, ох хороша! Познакомился — зовут, правда, не Савелиса, а Василиса. По его мнению, имя нормальное. Одним словом, криминала в том, что молодая бабёнка решила заняться бизнесом, он не видел.
Но сельчане его благодушие по отношению к Василисе не разделяли. Впрочем, женская половина села была настроена более враждебно, чем мужская, — и понятно… Красавица!
Василисе было около тридцати, когда она появилась в деревне. На людях не мелькала, гулять выходила редко — всё больше у себя, на чёрном озере, хлопотала по хозяйству. Парни, конечно, засматривались — молодой женщине не откажешь в красоте, — но что-то в ней отталкивало сильнее, чем притягивало. При всей её ухоженности, при гармонии и правильности черт, да изяществе манер, у мужчин она вызывала не восхищение и симпатию, а глухую, почти животную неприязнь. И причиной тому, казалось, были её глаза — холодные, зелёные, с притаившейся где-то в глубине насторожённостью. В них было что-то неуловимое, что заставляло держаться на расстоянии.
Говорила она редко, но если уж начинала, её внимательно слушали — речь лилась ровно, складно, без деревенской тягучести и без городской скороговорки. Слова подбирала точные, сдержанные. Изъяснялась так, будто знала о том, о чём вела речь, и ведала больше собеседника. Многие хотели понять, кто она на самом деле. Откуда пришла? Правда ли она та самая Савелисина дочь? Но на такие вопросы молодая женщина не отвечала — резко обрывала разговор и уходила. Сельчане наблюдали и ждали. Никто так и не узнал, откуда она взялась и действительно ли она дочь той самой Савелисы, что, по слухам, заманивала деревенских парней к чёрному озеру.
У Василисы явно водились деньги — одевалась она дорого, со вкусом, вещи носила брендовые. Ездила на ярко-красной «Ниве-Шевроле» последней модели. В общении была ровна, суха, но не раздражительна. Лишь единожды изменила она своему обычному спокойствию — когда Галка Рудачиха в сельмаге обозвала её ведьмой.
— На себя посмотри, — цыкнула на неё Василиса. — Собака кудлатая! Ты лукава и зла, впрочем, как все, — и повадки у вас шакальи…
Галина остолбенела. Василиса же презрительно посмотрела на неё, расхохоталась, развернулась и вышла из магазина, так ничего и не купив.
А спустя несколько дней Галка вдруг заболела — покрылась прыщами, врачи разводили руками: аллергия, мол. Но Рудачиха твердила своё: «Ведьма проклятье нашептала! Не иначе, ведьма! Ведьма с черного озера проклятая, не жить мне теперь!»
Случайность ли или, и, правда «ведьма нашептала» дядя Миша не знал. Но в последнее время все напасти приходили именно с того конца деревни, где поселилась Василиса. Да что сделаешь — не докажешь. Домыслы и сплетни к делу не пришьешь.
……………………………………………………………
У сельсовета собралась шумная разномастная толпа. Милицейские УАЗики стояли носами к главному входу, а чуть поодаль, будто нарочно бросая вызов, алела ярко-красная «Нива-Шевроле». У крыльца толпились и местные, и тереньгульские — мужчики и бабы, все вперемешку. Со всех сторон летели обрывки фраз: «Слыхано ли такое?», «Да неужели правда?», «Игоря чуть ведьма не утопила!». Галина Рудакова, распихивая толпу локтями, кричала громче всех:
— Убийца она! Говорю вам, люди добрые — убийца!
Толпа волновалась, крики Галины будоражили собравшихся. Вопли множились, точно вирусная эпидемия, перелетали от одного зеваки к другому, росли и обрастали новыми слухами, пока Михаил Игнатьевич Гончаров пробирался к дверям сельсовета. Внутри, в зале заседаний, уже находилось несколько милиционеров из Тереньги, московские гости, которых дядя Миша определил на ночлег к бабке Агафье, и Василиса. Пострадавшего уже увезла «Скорая» в Тереньгульскую ЦРБ. Молодая женщина выглядела спокойно, даже как-то отрешенно, будто происходящее её не касалось. И только сцепленные в замок пальцы на коленях выдавали, как сильно она напряжена. В комнате тянуло сыростью, махоркой и тем особым тревожным запахом, который появляется в деревне, когда случается что-то из ряда вон выходящее в представлении сельского обывателя.
Дядя Миша зашёл в зал чинно, поздоровался, и следом за ним сразу же повалил народ — словно все только его и дожидались.
Люди хлынули в зал так, будто случилась не трагедия — покалечился один из самых видных комбайнеров перед уборочной страдой, — а праздник: пробирались по двое, некоторые семьями, с детьми, с любопытством заглядывая поверх голов. У окон сбилась в кучу перепуганная мелюзга — глазели, перешёптывались, прижимались курносыми носами к грязным стёклам сельсовета, что-то доказывая друг другу. На траве валялись брошенные кепки и картузы, кто-то второпях оставил на крыльце пустую авоську. А из соседнего двора тоскливо и тревожно мычала недоенная корова.
Василиса сидела в углу на скамейке и молча смотрела на дядю Мишу. Её зелёные глаза странно мерцали, будто она видела что-то особенное, недоступное другим. Но губы были плотно сжаты, точно красавица боялась ненароком проговориться о том, что остальным знать явно не следовало.
— Товарищи, уважаемые, выйдите из помещения! — резко, с металлом в голосе, перекрывая гул, крикнул дядя Миша.
— Как это покиньте… Я мать! Почему я должна уходить? Пусть эта, прости господи, расскажет, как она мне чуть сына на тот свет не отправила!
Владимир, который сидел поодаль от виновницы происшествия, вскинулся со стула и заявил:
— Бог с вами, она не виновата! Всё произошло на наших глазах, и потом он жив…
Но его не дослушали.
— А ты кто? — влезла Галина Рудачиха. — Спонсор ея? Знамо мы таких! Сговорились!
— Чушь мелете, женщина! Мы с Василисой даже не знакомы!
— С Василисой, — передразнила Рудачиха, — не знакомы! Знаем мы про вас всё. Из самой Москвы к ней сразу два кобелька прилетели…
Глаза женщины потемнели, зрачки расширились — в них сверкнули то ли слёзы, то ли ненависть. Василиса обвела людей тяжёлым, горящим взглядом:
— За что вы ненавидите меня? Как вы можете судить?
— Можем, можем, — опять взвилась Рудачиха. — Допрыгалась, мадама! Ведьма гадкая!
— Меня? — спросила Василиса, пронзая горлопанку горящим, диким взглядом, и невыразимо надменная, почти демоническая усмешка исказила её красивые алые губы.
— Тебя!.. — прошипела Галина, в то же время бессознательно крестясь и стуча зубами.
Обе женщины смерили друг друга ледяными взглядами. На минуту воцарилось страшное молчание. Дядя Миша подошёл к женщинам:
— Всё, без тебя, Галина, разберёмся. Иди. Нам работать надо, так и до вечера не закончим.
— Знамо мы, как разберётесь! В тюрьму её сажать надо, точно вам говорю. Не посадите — горе будет. Всем легче жить станет, да и тебе, дядя Миша, работы поубавится!
— Ох, и зла же ты на язык, Галина!
— Правду я говорю! То, что вы по углам шушукаете, я в лицо ей говорю, хоть и страдаю потом. А всё одно — она жить здесь не будет! Или мы все подохнем!
— Смотри, Галина, к суду привлеку. Нечего тут самосуд устраивать. Иди домой подобру-поздорову.
Дядя Миша, достал из кобуры пистолет, помахал им над головой и вытеснил посторонних из залы. Закрыл плотно дверь.
— Ну что, приступим, благословясь?
Достав нужные бумаги, дядя Миша важным видом начал заполнять протокол.
Глава 7
Побег
Телегу трясло на ухабах, и когда колесо наезжало на булыжник, её подбрасывало так, что дух захватывало. Савелиса вдруг вспомнила, как в первый раз в жизни ей разрешили покататься верхом. Тогда, давно, сильные руки взметнули её в воздух и усадили в седло серого в яблоках красавца. Нет, страшно не было — только ветер в лицо и то самое чувство, будто летишь.
Рядом с детским домом пасся табун, и старый конюх из соседней деревни однажды разрешил ей прокатиться. Она до сих пор помнила, как лихо проскакала тогда на глазах у мальчишек из детского дома: ветер бил в лицо, раздувал волосы, а из-под копыт вылетали такие же чёрные комья земли, как сейчас из-под колёс телеги.
Помнила, как с завистью из окна смотрела Васька, и как мальчишки чуть позже наперебой упрашивали старика: «Дядь, ну дай хоть разок!», «Ну хоть просто постоять!», «А чё ей можно, а нам нельзя?» Но конюх никому не разрешил, даже ружьём пригрозил для острастки. Савелиса тогда чувствовала себя чуть ли не королевой.
Теперь она впервые ехала в телеге, свесив босые ноги. Колёса неторопливо крутились, то и дело швыряя в неё большие чёрные комья грязи. Ночью прошёл дождь, и дорога, по которой ещё полчаса назад она шлёпала по колено в жиже, была почти непролазной. Ехала она с незнакомым, молчаливым, но симпатичным старичком-возницей, который подобрал её — мокрую, грязную, замёрзшую — и, конечно, сразу догадался, что девочка сбежала из детского дома. Дедушка внимательно выслушал сбивчивый рассказ Савелисы о тётке в Инзенском районе, молча кивнул, давая понять, что отвезёт. Дорога убегала через редкий лесок туда, назад — к её казенному дому, в котором она прожила почти двенадцать лет.
Маму она не помнила. У сестры была карточка — красивая молодая женщина, но Савелиса не верила, что это их мать. «Васька всегда что-то придумывает, веры ей нет. Стащила где-то фотку, а выдаёт, будто это наша мамка!»
Это был третий побег в её жизни. Но либо она была слишком мала, либо ей просто не попадались такие добрые старички — раньше её всегда ловили, наказывали, а потом строго следили за каждым шагом. Савелиса терпеть не могла этот контроль. А Васька, сестра, наоборот, бегала к воспитателям и докладывала обо всём — и о сестре, и о других ребятах.
Нынешний побег был самым неожиданным в её жизни. Для неё самой неожиданным! Нет, в этот раз убегать она и не думала — всё вышло спонтанно, после ссоры с сестрой.
Савелиса очень любила Василису, но у той был ужасный характер. Просто отвратительный! Впрочем, по заключению педагогического совета, плохой характер был именно у Савелисы, а вот у сестры — образцовый. Ваську всегда ставили в пример. Её больше любили воспитатели и учителя — и в детдоме, и в школе. И друзей у неё было больше. У неё вообще всего и всегда было больше. Если в детдом приезжали гости — она получала самые красивые подарки. Но самое неприятное — Васька пользовалась успехом у мальчишек. В драматическом кружке, где они были задействованы обе, сестре всегда доставались главные роли, а Сявке — так дразнили Савелису сверстники — второстепенные, а однажды и вовсе пришлось играть жабу в «Дюймовочке».
И, наконец, Василиса была красивее. Хотя они были очень похожи: лицо, губы, разрез глаз, даже фигура, как под копирку. Отличались только волосы и цвет глаз. У Василисы густая, тёмно-каштановая грива, переливающаяся и искрящаяся на солнце всеми цветами радуги, а у Савелисы — светлые, с рыжеватым отливом, тонкие волосёнки. Правда, они вились от природы мелкими кудряшками, но это как раз больше всего бесило воспитательницу.
«Срочно пойди и приведи волосы в порядок! — кричала Ирина Борисовна. — Посмотри на Василису: ребёнок как ребёнок, а ты — чёрт-те что и сбоку бантик! Пеппи Длинный Чулок!»
А еще глаза… Да, глаза у них были разные. У Василисы — зелёные, точно море на той картине, что висела в фойе. А у Савелисы — серые, с мелкими зеленоватыми пятнышками. И не зелёные, и не серые. Опять — чёрт-те что и сбоку бантик.
И вот побег свершился! Теперь Савелиса знала твёрдо: ни за что не вернётся в этот дурацкий детский дом. Пусть Васька остаётся там одна. Пусть её все там любят!
В Малиновке жила тётя Зоя — подруга матери. Когда-то, как писала она в письмах, они с мамой работали в Казахстане, поднимали целину. Сейчас тётя Зоя работала дояркой на ферме. Женщина объявилась не так давно — вернулась из Казахстана в родную деревню и разыскала сестёр. Василиса тогда ничего слушать не стала, развернулась и ушла. А тётя Зоя Савелисе рассказала, как умерла их мама, и показала документы на дом, который, по её словам, принадлежал девочкам. Документы подруга матери отдала директору детдома, а сама оставила адрес — на всякий случай. Больше не приезжала, но на каждый Новый год присылала игрушки, открытки и изредка письма.
И вот этот самый «всякий случай» и наступил.
Савелиса ехала к ней на Первомайскую улицу дом номер семь, хотя ей туда ехать и не очень хотелось. Девочка понимала, что тёте Зое не до нее, у нее у самой пятеро детей, но других знакомых у девочки не было, кроме старой бабки, которая находилась в сумасшедшем доме. Впрочем, и не бабка ей она была, а какая-то дальняя родственница, которая воспитывала их с сестрой до трех лет, а за тем, зачем-то убила козу и бросила ее в озеро…
Но всё равно, несмотря ни на что, было ужасно интересно ехать в телеге навстречу чему-то незнакомому, болтать босыми грязными ногами и знать, что тебя никто не будет ругать за чумазое лицо и растрёпанные волосы. А самое классное — напевать про себя давнишнюю, слышанную ещё в далёком, ярко-солнечном младенчестве песню:
Ой, пойду в зеленые я горы,
Где шумит сосновый бор, как море,
Понесу туда я свое горе,
Кину его в мутные просторы.
Я свою кручину
На сосну закину,
В лес пущу свою тоску я —
Пусть найдет другую…
И вот теперь она едет в телеге, сидя задом наперёд, и на голые ноги шлёпаются большие, чёрно-жирные комья грязи — хорошо, ой как хорошо, даже необыкновенно чудно! Ещё только вчера утром эти такие красивые, стройные ноги Савелисы были обуты в ярко-красные атласные чешки, и она легко порхала по сцене в пышной пачке из накрахмаленной марли, с крыльями из проволоки и блестящей бумаги за спиной. Она порхала и пела нежным голосом: «Ах, недолог мой век, он не долее дня! Будь же добр, человек, и не трогай меня…»
Никогда Савелиса так ещё не старалась.
И этот идиотский конкурс — конкурс красоты и эрудиции, к которому она столько времени готовилась, втайне надеясь на успех, — кончился её позорным провалом. Звание «Мисс года» присудили сестре с её «Дамой пик», а махаон Савелисы никого не тронул. Девочка с полчаса ревела в укромном уголке под лестницей, пока Василиса не доложила воспитательнице, выдав потаённое место сестры.
«У-у, Дама пик!» — прошипела она на прощание безмятежно посапывающей во сне «мисс-сестре», на цыпочках пробираясь между койками. В комнате были открыты окна, и всем в отряде хорошо спалось под шелест майского дождя.
С собой она не взяла даже зубной щётки. Только в кармане платья лежала смятая и вымокшая под дождём не меньше самой Савелисы пятисотрублёвка, которую она вытащила из сумочки Ирины Борисовны.
Телега выбралась из пролеска и въехала в густой, настоящий лес — с елями и белоствольными берёзками. Стало холоднее, и сразу сделалось жутковато. Леса Савелиса боялась и не любила с семи лет — после той страшной встречи с лесным оборотнем, один на один, на узенькой тропинке.
Тогда она в первый раз решила сбежать из детского дома. Готовилась: нашла старую сумку, забытую кем-то из техперсонала, насушила сухарей, положила несколько котлет, даже воды налила в пластиковую бутылку. Рано утром вышла за территорию и пошла в сторону леса через поле. Тогда казалось, что именно там её не догадаются искать.
В лесу Савелиса увлеклась сбором лесной земляники. Она шла через поляну, в одной руке держала сумку, другой придерживала подол платья с ягодами, как вдруг на узенькую, едва протоптанную тропинку наперерез ей вышел человек. Он вышел из-за деревьев — высокий, весь в чёрном: длинный плащ, старомодная фетровая шляпа, надвинутая на глаза. В руке незнакомец держал что-то длинное — то ли палку, то ли зонт, но Савелиса не стала разглядывать. Она остановилась как вкопанная, и он тоже замер в нескольких шагах, словно специально перегородил ей тропинку.
— Здравствуйте, — сказала Савелиса, поначалу не очень испугавшись. — А можно мне пройти?
Тогда он присел на корточки и медленно поманил её пальцем:
— А ну поди-ка сюда, красавица. Ох, как ты хороша!
В его хриплом, сипящем голосе и в елейных словах не было и тени настоящей ласки. Длинный палец, точно как в сказках у Кощея, манил к себе. И в этом было что-то страшное, неестественно жуткое: в словах, в глазах, в лице, в этом длинном чёрном плаще и в шляпе. Савелиса почувствовала это кожей, всем телом — душа ухнула куда-то вниз, в самые пятки.
Девочка бросила сумку, а подол платья сжала и накрутила на руку — ярко-красные ягоды давились, окрашивая пальцы и ткань в цвет крови. Тогда незнакомец отбросил зонт, выпрямился во весь рост, растопырил руки, словно капканы, и сделал огромный резкий шаг — пытаясь схватить её.
Савелиса рванулась в сторону, в чащу, как загнанная лань от охотника. Может быть, он и пытался догнать её — она не знала. Девочка неслась к детскому дому, не разбирая дороги, не чувствуя тела, онемевшего от страха, исхлёстанного и исцарапанного ветками. Тогда ей казалось, что дом — это то место, где с ней никогда и ничего плохого уже не случится. В голове билась только одна мысль: «К дому, там спасение».
Но силы быстро покидали её. К опушке она вышла не сразу, задыхаясь от быстрой ходьбы. Сначала к ручью, за которым стеной стояли тёмные деревья с чёрными, непроницаемыми кронами — они совсем не пропускали солнечный свет. Там, за стволами, было темно, хоть глаз выколи, словно наступила ночь, хотя где-то высоко, над верхушками, всё ещё сияло яркое солнце.

