
Полная версия:
Неприлично красив
Было жарко и неудобно, и неудобство было частью дела. Окна запотели так, что мир снаружи перестал существовать: не было ни склада, ни фонаря, ни дождя, только стук воды по крыше и её дыхание. Ада всё делала сама. Она решала, когда сдвинуться, когда замереть, когда взять мою ладонь и переложить туда, где она должна была быть. Я давно не чувствовал себя таким нужным.
Я думал о её муже. Я не хотел о нём думать, но думал: о том, что он сейчас дома, ставит чайник, смотрит на часы, может быть, звонит ей, а она не берёт трубку, потому что она здесь, со мной, на заднем сиденье, среди миллиметровки. Это была опасная мысль, и от неё было жарче.
Потом мы сидели рядом, плечом к плечу, и Ада смотрела на запотевшее лобовое стекло между передними креслами. Она протянула руку вперёд и написала на стекле пальцем дату, я понял это по точкам между цифрами. Прочитать я не успел: она провела по стеклу ладонью и стёрла всё целиком. На стекле осталась чистая полоса, и в ней был виден фонарь у шлагбаума.
— Что это? — спросил я.
— Ничего. Срок.
— Сдачи объекта?
— Можно и так сказать, — сказала Ада.
Я решил, что это день, когда она уйдёт от мужа. Не знаю почему. Мне понравилась эта мысль, и я её оставил.
В бардачке я искал салфетки. Салфеток там не было, зато лежали ключи с биркой «Склад, ворота 2», рулетка, пачка мятных леденцов и детский рисунок, сложенный вчетверо. Я его развернул, прежде чем подумал, стоит ли. Рисунок был фломастерами: дом с треугольной крышей, в доме окно, в окне кровать под розовым одеялом, а над кроватью кто-то нарисовал звёзды и луну с глазами. В углу неровными печатными буквами было написано: «МОЯ КАМНАТА».
— Это кто рисовал? — спросил я.
Ада взяла у меня рисунок, посмотрела на него и сложила обратно по тем же сгибам.
— Заказчик, — сказала она и убрала его в бардачок. — Очень требовательный. Хочет звёзды на потолке и чтобы луна смотрела.
Она улыбнулась так, что спрашивать дальше было неудобно. Я и не спрашивал. Я решил, что у неё есть ребёнок, о котором она не говорит, и что по вечерам она проектирует ему эту комнату, пока папа смотрит телевизор.
Ада наклонилась ко мне и поцеловала ещё раз, уже медленнее. Я обнял её, и в эту секунду у неё в сумке зазвонил телефон.
Ада отстранилась сразу. Она не вздрогнула и не испугалась. Достала телефон из сумки, посмотрела на экран.
— Да, — сказала она в трубку. — Да. Через сорок минут. Нет, корм я купила. Хорошо.
Голос у неё был ровный, домашний, без всякого напряжения. Она слушала, кивая, и одновременно другой рукой нашла на полу свой свитер, расправила его на коленях и вывернула правильной стороной.
— Хорошо, — сказала она ещё раз. — Пока.
Я сидел рядом и чувствовал, как у меня колотится сердце. В кино в этом месте женщина говорит мужу, что задерживается на работе, и голос у неё дрожит, а любовник смотрит на неё из темноты и понимает, какой ценой ей дались эти полчаса. Я смотрел на неё из темноты и понимал. Голос у неё не дрожал, но я решил, что это высший класс самообладания, которому учит долгий несчастливый брак.
— Это был он? — спросил я.
Ада надела свитер через голову и поправила воротник.
— Нам пора, — сказала она.
— Ада, — сказал я. — Ты не обязана так жить.
Я сказал это тихо и серьёзно, глядя на неё сбоку, как говорят такие вещи в кино. Мне казалось, что эта фраза давно ждала, чтобы её кто-нибудь сказал.
Ада повернулась ко мне. Она посмотрела на меня с интересом, без всякой обиды, как смотрят на студента, который на защите проекта уверенно предлагает снести опорную колонну.
— Как «так»? — спросила она.
— Так. Под дождём, на парковке. Врать по телефону.
— Я не врала, — сказала Ада. — Корм я правда купила.
— Ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю. — Она поправила зеркало заднего вида на сантиметр влево. — Это несущая стена, Алекс. Её не трогают.
Я не понял, что она имеет в виду, и решил, что это метафора её брака, которую она сама боится договорить до конца. Мне стало её очень жаль. Это было приятное чувство, и я его не торопил.
Она перебралась на водительское место, вернула спинку кресла в прежнее положение, проверила зеркала и включила печку на полную мощность, чтобы отпотели стёкла. Пока стёкла отпотевали, она достала из бардачка мятный леденец, положила в рот, а второй протянула мне. Я взял. Мы ждали, пока станет видно фонарь. Ада смотрела на часы на приборной панели. Было 19:52. От 19:06 прошло сорок шесть минут. Я отметил это машинально, по привычке человека, который всю жизнь считает тайминг, и сразу забыл: у нас с ней никто ничего не засекал.
Обратно мы ехали молча. Ада вела медленно и по правилам, включала поворотники даже на пустых перекрёстках и пропускала каждого пешехода. Я смотрел на её руки на руле. Кольцо на безымянном пальце поблёскивало, когда мы проезжали под фонарями, и гасло между ними. Я подумал, что через несколько месяцев она его снимет, и что я буду помнить эту машину, этот дождь и этот запах кальки, и что, может быть, она тоже будет их помнить. Мне нравилось быть тем, кого помнят.
Она довезла меня до агентства и остановилась напротив, на другой стороне улицы, у закрытой химчистки. Дождь почти кончился, и дворники работали медленно, с одинаковым скрипом. Ада не глушила двигатель.
— В четверг, может быть, — сказала она. — Я напишу.
— Я буду ждать.
— Не надо ждать. Просто ответь, если сможешь.
Я взялся за ручку двери. Ада смотрела на вывеску над входом в агентство через дорогу. Вывеску мне делали шесть лет назад: «Хэппи Энд», белыми буквами на тёмно-зелёном, буква «Э» чуть ниже остальных, потому что мастер прикрутил её на день позже. Я так и не стал переделывать. Клиенты считают, что это задумано.
— Кстати, — сказала Ада. — Я всё собираюсь спросить мужа, кто тогда посоветовал нам твоё агентство на свадьбу.
Я так и остался сидеть, держась за ручку двери.
— Какую свадьбу?
— Нашу. Пять лет назад. Вы нам делали.
Она сказала это тем же тоном, каким говорила прорабу про колонну. Не спросила, помню ли я. Она, судя по всему, и так знала, что не помню.
— Не знаю, — сказал я. — Нас многие советуют.
— Наверное, — сказала Ада.
Она дождалась, пока я выйду и закрою дверь, включила поворотник и уехала.
Я стоял на тротуаре и смотрел ей вслед, пока задние огни не свернули за угол. Потом перешёл дорогу, открыл агентство своим ключом и, не снимая мокрого пальто, сел за компьютер Оскара. Папка «Архив» у нас разложена по годам. Пароль Оскар меняет каждый месяц и каждый месяц приклеивает его на жёлтом листочке под клавиатуру, считая, что это надёжно. Я открыл год пятилетней давности. В нём была сорок одна свадьба. В каждой папке лежали смета, договор, тайминг и фотографии, и я пролистал превью: торты, арки, первые танцы, невесты в фате и без, женихи, которые смотрят в камеру, и женихи, которые смотрят на невесту. Свадьбы я помню по провалам и по тортам. В тот год и тортов, и провалов хватало, а лиц я не помнил ни одного.
В списке заказчиков тоже не нашлось ни одного знакомого имени, потому что фамилии Ады я не знал. Я её ни разу не спросил.
Глава 6. Обратная связь
«Я решила, что больше не буду приезжать по средам».
Этой строкой начиналось письмо, которое пришло мне в среду в 8:14. В теме стояло «Обратная связь», и это было единственное, что в нём напоминало рабочую почту. До сих пор письма с темой она присылала мне только одного вида: приглашения в календарь с кнопками «Принять» и «Отклонить».
Прочитал я его в агентстве, у кофемашины. Кофемашина в то утро наливала только горячую воду, и я стоял с чашкой кипятка, а Оскар за своим столом разговаривал по громкой связи с пиротехником. Ещё в гостинице Марго спросила у меня, сколько стоит одна минута салюта, и с тех пор этот вопрос жил своей жизнью.
— Он спрашивает, считать ли паузы, — сказал Оскар и прикрыл телефон ладонью.
— Какие паузы?
— Между залпами. Минута с паузами выходит дешевле.
— Паузы не считаем.
Оскар убрал ладонь и сказал в телефон: «Без пауз». Пиротехник начал что-то долго объяснять про ветер. Я открыл письмо целиком.
Обратная связь
От: Тори · Среда, 08:14
Алекс, привет.
Я решила, что больше не буду приезжать по средам. Хотела сказать лично, но тогда опять пришлось бы выделять время в календаре, а это уже какой-то абсурд.
Мне было хорошо с тобой. Правда. И дело не в том, что ты сделал что-то не так.
В прошлую среду я ушла от тебя в 14:52, а на созвон подключилась в 15:03. Никто не заметил. Я заметила. И задержалась я сама, так что не вздумай брать это на себя.
Запуск отдали мне. Весной, скорее всего, перееду в Сингапур. В пятницу на ревью поймала себя на том, что думаю о нашей среде. Мне сейчас нельзя отвлекаться настолько.
Знаешь, что я ещё заметила? Ты четыре раза спрашивал, как у меня дела с Сингапуром. А как прошёл созвон, так ни разу и не спросил. И когда тебе неловко, ты начинаешь поправлять вещи, которые и так лежат ровно.
Я всё обдумала. Продолжать не хочу.
И ещё щётка. Заберу сегодня в 13:10, буду возле твоего подъезда. У меня пять минут.
Встречу на следующую среду отменю сама.
Спасибо за наши среды.
Тори
Второй раз я прочитал письмо медленнее, чем за всю жизнь читал хоть один договор.
В моей работе такие письма приходят именно по утрам. Невеста пишет в восемь утра «мы всё отменяем», а к обеду выясняется, что ей нужен другой торт, другая ведущая и чтобы её немного поуговаривали. Свадьбы, которые отменяют всерьёз, отменяют иначе: звонком в слезах или письмом от юриста. Письмом с темой «Обратная связь» отменяет тот, кто хочет поторговаться. Я поставил чашку на кофемашину и стал искать в письме, где торг.
Торг нашёлся в третьем абзаце. «Задержалась я сама». Я отлично помнил, на что ушли её лишние минуты: на поцелуй после таймера, медленный, с ладонью у меня на затылке. Неделю назад я решил, что ей понравилось больше обычного. Теперь выходило, что понравилось настолько, что она опоздала на главный созвон своей карьеры, испугалась и села писать мне письмо. Женщина, которая из-за тебя опаздывает в Сингапур, а потом пишет «не вздумай брать это на себя», уже отдала это тебе в руки. Я перечитал этот абзац ещё раз, и с каждым разом он нравился мне больше.
С её замечанием про созвон было хуже. Я стал вспоминать наши среды и ни в одной не нашёл вопроса «как прошло». «Как дела в Сингапуре» я спрашивал в дверях, потому что в дверях это хорошо звучит, а к 14:52 разговор всегда был уже о другом: о кроссовках, о медленном лифте, о двенадцати процентах. В прошлую среду она узнала, кто ведёт запуск. А я потом пробовал фисташковый бисквит и спорил с кондитером о креме.
Пакетики с сахаром в коробке у кофемашины стояли по цветам, белые к белым, коричневые к коричневым. Я заметил, что выравниваю их, и убрал руку в карман.
— Вам кофе? — спросил Оскар. С пиротехником он уже закончил.
— Она наливает воду.
— Её надо выключить и включить.
— Я выключал.
— Не так, — сказал Оскар.
Он встал, вытащил вилку из розетки, постоял, шевеля губами, и воткнул обратно. Кофемашина загудела и налила мне эспрессо. Оскар сел на место и ничего не прокомментировал. У Оскара это высшая степень вежливости.
— Ферран? — спросил он, кивнув на мой телефон. Я, оказывается, всё ещё держал его в руке экраном к себе.
— Нет. Небольшой клиент. Передумал.
— Предоплата была?
— Не было.
— Тогда ладно, — сказал Оскар. Что лежит у нас на счёте после аванса Ферран, он знал лучше меня, и клиенты без предоплаты его не волновали. Он вернулся к салюту.
Телефон у меня в руке дрогнул. «Серия встреч отменена организатором: по средам, 14:10–14:50 — А.» Следующую среду Тори отменила, как и обещала, а вместе с ней и все остальные. Я открыл календарь. Зелёных прямоугольников больше не было ни в одной среде.
Оставалась щётка.
Всю неделю, бреясь по утрам, я видел в стакане у раковины две щётки: свою и её, белую, с зелёной полоской на ручке. Каждое утро я говорил себе одно и то же: она оставила у меня щётку. Женщины не оставляют щётки где попало. Щётка в чужом стакане — это бронь, а площадку бронируют, когда собираются вернуться. В четверг я даже отодвинул свою к стенке, чтобы её щётке было свободнее. Теперь бронь снимали, и я уже начал думать, что Тори забирает назад свою территорию, когда вспомнил, как всё было.
«Оставь здесь. Раз уж у нас по средам».
Это сказал я. Она стояла над раковиной с мокрой щёткой и уже открывала футляр, а я стоял в дверях ванной. Она посмотрела на стакан, на меня и сказала: «Окей. Логично». Бронь поставил я, а она просто не стала спорить с логистикой.
Я допил эспрессо. Было без двадцати девять.
В десять у меня была примерка. Невеста выходила замуж в платье своей бабушки и хотела, чтобы никто не догадался, что платье бабушкино. Портниха хотела отрезать рукава. Обе ждали, что я их рассужу, и обе заранее были уверены, что я на их стороне.
— Рукава тянут, — сказала портниха. Говорила она сквозь булавки, зажатые в губах, и поэтому коротко. — Их надо убирать.
— Бабушка была в рукавах, — сказала невеста.
— Бабушка была в шестьдесят втором году.
Невеста стояла на табурете посреди мастерской и держала руки чуть на отлёте, чтобы не задеть булавки. Кружево на рукавах пожелтело ровно настолько, чтобы его можно было назвать «цвет слоновой кости» и взять за это лишние деньги.
— Рукава оставляем, — сказал я. — Только до локтя. В рукаве до запястья невеста не может одновременно держать бокал и букет, я это видел на одиннадцати свадьбах. А бабушкины манжеты перешьёте на край.
Портниха вынула булавки изо рта, подумала и воткнула их в подушечку на запястье.
— До локтя можно, — сказала она таким голосом, будто это была её идея.
Невеста согнула руку в локте, оглядела рукав и сказала, что вчера показывала платье маме.
— И как прошло? — спросил я.
Невеста удивилась. Обычно я спрашиваю, во сколько мама приедет на сборы.
— Хорошо, — сказала она. — Мама плакала. Это хорошо?
— Для мамы — да.
Она слезла с табурета, придерживая подол, и сказала, что у меня сегодня очень спокойное лицо. Я поблагодарил. Работаю я хорошо в любом настроении.
В 12:30 я надел пальто.
— Вы куда? — спросил Оскар.
— Домой. За щёткой.
— Ага, — сказал Оскар и записал что-то в планшет.
Я не стал спрашивать что.
Такси довезло меня за восемнадцать минут. Её щётка стояла в стакане там, где я её оставил, ближе к краю. Я вынул её, зачем-то сполоснул, хотя она была сухая, и только тогда понял, что не знаю, во что её положить. Отдавать щётку голой, из рук в руки, посреди двора было как-то неправильно. Голыми из рук в руки передают ключи от машины.
Пакетов на кухне не нашлось: всё, что приносит домработница, она и уносит. В шкафу в прихожей стояла коробка с образцами, оставшимися со съёмки для каталога, — маленькие белые коробочки для бонбоньерок с тиснением «Хэппи Энд» и атласные ленты трёх оттенков. Я выбрал коробочку, положил в неё щётку, и щётка легла по диагонали так точно, будто коробку делали под неё. Ленту я сначала взял цвета шампанского и завязал бантом. Получился подарок гостю на свадьбе, после которого гость ищет внутри конфету. Я развязал бант и завязал ленту простым узлом. Так было больше похоже на возврат товара. Узел я оставил. Было 13:02, и вниз я спустился за восемь минут до назначенного.
Во двор Тори вошла в 13:09. Пальто на ней было застёгнуто на все пуговицы, под ним виднелся всё тот же серый костюм, на ногах белые кроссовки. Шла она быстро, но без той скорости, с какой шла в среды. Увидев меня у подъезда, она кивнула.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Она посмотрела на коробку у меня в руках.
— Это что?
— Щётка.
— В коробке?
— Так мы упаковываем бонбоньерки.
— Что такое бонбоньерки?
— Подарки гостям. Обычно внутри конфеты.
Тори кивнула, развязала мой узел, открыла коробку и достала щётку. Из кармана пальто она вынула пластиковый футляр, тот самый, дорожный, и защёлкнула щётку в нём. Футляр она убрала обратно в карман, ленту положила в коробку, а коробку протянула мне.
— Оставь себе, — сказала она. — Для конфет.
Я взял коробку. Она была пустая и почти ничего не весила, а я держал её двумя руками.
— Как прошёл созвон? — спросил я.
Тори подняла на меня глаза.
— Неделю назад? Хорошо. Я же написала.
— Я хотел спросить сам.
— Окей, — сказала она. — Засчитано.
— Поздравляю.
— Спасибо. Сегодня утверждали команду. Дану забираю к себе.
Про Дану она сказала с большим удовольствием, чем про всё остальное. Я не знал, кто такая Дана, кроме того, что в календаре у Тори она стояла в синем прямоугольнике «1:1», и что в прошлую среду она подождала. Спрашивать сейчас было поздно.
Её часы коротко дрогнули. Тори глянула на экран, не поднимая руки.
— У меня обед с командой в 13:20, — сказала она. — За углом. Я его сама назначила, опаздывать нельзя.
— В субботу, — сказал я. — Ужин. Не в среду и без таймера. Есть место у моста, там для меня держат столик у окна.
Я говорил быстро, с коробкой в руках, и слышал, что говорю быстро. Следующую встречу я никогда в жизни не предлагал первым. Обычно мне хватало на неё соглашаться, и я плохо представлял, как это делается, но был уверен, что делается это без коробки.
— Нет, — сказала Тори.
— Ты даже не подумала.
— Я думала с пятницы. Поэтому и письмо.
— В субботу вечером у тебя ничего нет. Ты сама говорила: по вечерам тренировки, ночью ты спишь. А по субботам тренировка утром.
— Алекс, — сказала она. — Нет.
Сказала она это без всякого нажима, тем же голосом, каким в прошлую среду сказала в дверях «Сорок минут». Я замолчал. С таким голосом можно спорить, только если у тебя есть цифры, а цифр у меня не было.
— Это из-за царапины? — спросил я.
— Какой царапины?
— На ремешке. На часах.
Тори подумала. Было видно, что она честно ищет это где-то у себя в голове и не находит.
— А, — сказала она. — Нет. Это из-за меня. Весной у меня будет другой часовой пояс. Я не запускаю то, что потом не смогу поддерживать.
Часы у неё дрогнули ещё раз. Теперь она подняла руку и прочитала. На экране я успел увидеть чьё-то имя и слово «ну?». Имя я не разобрал.
— Подруга, — сказала Тори. — Спрашивает, как прошло.
— И что ты ей ответишь?
— Что нормально.
— Нормально — это высокая оценка, — сказал я.
— Да, — сказала Тори. — У меня шкала короткая.
Она протянула мне руку. Я переложил коробку в левую и пожал её руку, потому что не придумал, что ещё с ней сделать. Ладонь у неё была прохладная и сухая. Пожала она коротко, один раз, как после подписанного акта, и отпустила.
— Пока, Алекс.
— Пока.
Она пошла через двор к улице. На переходе горел красный, машин не было, и в прошлую среду она перешла бы не глядя. Сегодня Тори остановилась у края тротуара, достала телефон и, пока горел красный, что-то печатала большим пальцем. Было 13:14. Я стоял у подъезда с коробкой для конфет и смотрел, как она ждёт зелёного, и думал, что уходить ей всё-таки не хотелось, иначе зачем человеку, который всю жизнь переходит на красный, стоять на пустом перекрёстке. Потом загорелся зелёный. Тори перешла, не оглядываясь, убрала телефон в карман и свернула за угол.
В агентство я вернулся в начале третьего. Оскар сидел над сметой Марго и при моём появлении ни о чём не спросил. Коробку я поставил на стол рядом с клавиатурой, ленту положил сверху.
В 14:10 я посмотрел на часы. Обычно в это время Тори уже поднималась ко мне по лестнице, а я ждал у двери. Сегодня я сидел в агентстве, и никто никуда не спешил. Свободную среду я тратил на то, чтобы смотреть на коробку для конфет. Потом открыл календарь и поставил на следующую среду, на 14:10, встречу с пиротехником. Пиротехнику было всё равно, когда встречаться, он сам предлагал любой день.
Отвечать я не собирался. Письмо, в котором написано «Я всё обдумала. Продолжать не хочу», ответа не требует, а мужчина, который всё-таки отвечает, выглядит как жених, который пишет невесте длинное сообщение после того, как она вернула кольцо курьером. Таких женихов я видел. Их сообщения потом читают вслух подружки невесты, на девичнике, с выражением.
В 14:20 я открыл новое письмо.
Тему я оставил её: «Re: Обратная связь». Первый вариант начинался словами «Тори, я и сам как раз собирался тебе написать», и это было неправдой ровно настолько, чтобы звучать убедительно. Я его стёр. Второй начинался словами «Ты права», и его я стёр ещё быстрее. Тогда я решил написать коротко. Без объяснений, без просьб и без всего, что могло бы выглядеть как попытка её вернуть.
Оскар подошёл к моему столу с распечаткой.
— Пиротехник прислал смету. Без пауз дороже на треть.
— Оставь.
Оскар положил распечатку и посмотрел на мой экран. Чужие экраны Оскар читает быстрее, чем свои.
— Это ответ на тендер? — спросил он.
— Это обратная связь.
— Ага, — сказал Оскар и вернулся на место.
Дольше всего я сидел над словами о таймере. Первым вариантом было «Ты всегда уходила первой». Я посмотрел на эту строчку и стёр её: она была похожа на жалобу клиента. Мне нужно было оставить в письме одно место, после которого она вспомнит те десять секунд у кровати, и при этом такое, чтобы его нельзя было предъявить мне как просьбу. Четыре раза я переписывал это предложение, прежде чем оно стало похоже на шутку. Поздравление с запуском я написал последним и долго решал, оставить ли его, потому что в нём я ничего не выигрывал. Оставил. Подписался я «А.», как она подписывала меня в календаре.
Re: Обратная связь
От: А. · Среда, 14:31
Тори, привет.
Прочитал твоё письмо. Дважды. Хотя с первого раза всё было понятно.
Ты всегда приходила в 14:09. Я даже начал открывать дверь заранее. Не думал, что когда-нибудь буду скучать по человеку, который ставит таймер на свидании.
Кстати, его можно было ставить на 14:50. Последние две минуты ты всё равно потратила на меня.
Щётку передал. Коробка осталась, если вдруг понадобятся конфеты.
Поздравляю с запуском. Ты этого хотела и добилась. Двенадцать процентов, а не «около двенадцати». Я запомнил.
А.
Отправил я в 14:31. Ответ пришёл, пока я ещё смотрел на слово «Отправлено».
«

»
Я ещё минуту держал письмо открытым, на случай, если под пальцем появится что-нибудь ещё. Ничего не появилось. Поздравление с запуском она приняла тем же пальцем, что щётку и таймер. Про столик у окна я ей так и не успел толком рассказать.
Я закрыл почту и взял со стола распечатку пиротехника. Треть сверху за минуту без пауз выходила суммой, которую Марго, скорее всего, вычеркнет, не дочитав.
— Пиротехник перезвонил, — сказал Оскар. — Спрашивает, точно ли паузы не считаем.
— Точно, — сказал я и убрал коробку для конфет в ящик стола.
Глава 7. Условия Марго
Марго не снимает часы. Я понял это в пятницу, без четверти одиннадцать вечера, когда всё остальное она уже сняла.
Приглашение пришло в среду, через несколько часов после «

». Марго пишет так же, как говорит:
«Пятница, 20:00. 1412. Смета, финальная версия. Ужин не нужен».
Я ответил «Буду». Больше она ничего не прислала, и я решил, что «ужин не нужен» — это кокетство. Других причин писать про ужин человеку, которого зовёшь на смету, я не нашёл.
В пятницу в семь Оскар увидел, что я надеваю пиджак.
— Марго? — спросил он.
— Смета.
— В восемь вечера. В гостинице.
— Финальная версия.
Оскар посмотрел на свой монитор, где эта встреча стояла у меня в календаре с пометкой «смета, М.», и ничего не сказал. Потом протянул мне распечатку пиротехника.
— Возьмите. Она спросит, почему без пауз дороже.
— Не спросит. Она вычеркнет.
— Возьмите, — повторил Оскар.
Я сложил распечатку вдвое и убрал во внутренний карман, чтобы он отстал.
— И ещё, — сказал Оскар. — Аванс она переводит после финальной версии.
— Я знаю.
— Нам он нужен до понедельника.
Это я тоже знал. Оскар сказал это, чтобы потом можно было сказать, что он говорил.
В этот раз я надел рубашку, в которой подписываю договоры, и ничего с собой не взял. Вино у Марго и так уже было моё.
У двери номера опять стоял поднос: чашка из-под кофе и печенье в нераспечатанной упаковке. Ужин ей действительно был не нужен, она поужинала кофе. Марго открыла сразу. Она была в джинсах и сером свитере, босиком, с очками на лбу. Чемодан теперь стоял закрытый у стены, на кресле у окна лежал плед, а на покрывале — книга с закладкой. Калькулятор стоял на прежнем месте, рулон ленты в нём был новый. Номер начинал выглядеть так, будто в нём живут.

