
Полная версия:
Неприлично красив

Оксана Волкова
Неприлично красив
Я столько дорог исходил без тебя,
Менял адреса, обещанья, себя.
Умел улыбаться, умел уходить,
Но так и не выучил — рядом побыть.
Ты помнишь мальчишку, каким я тогда
Смотрел на тебя, не скрывая стыда.
Я вырос, стал смелым, красивым на вид,
А мальчик всё так же за дверью стоит.
Я помню твой смех и тот маленький зал,
И всё, что тебе никогда не сказал.
Теперь, если спросишь: «Ты помнишь меня?» —
Я больше не стану скрываться ни дня.
Часть первая. Я никому ничего не должен
Правило №1. Никогда не спрашивай имя, если спрашивать уже поздно.
Глава 1. Завтрак с незнакомкой
Меня разбудило прикосновение к волосам. Женщина сидела на краю кровати и медленно перебирала пряди, иногда задевая ногтями кожу у виска, а я лежал с закрытыми глазами и пытался вспомнить, чем закончился вчерашний вечер. Обычно я сначала выясняю, во что ввязался, и только потом открываю глаза.
От её пальцев пахло корицей. Значит, пока я спал, она уже успела похозяйничать на моей кухне. Корицы у меня в доме никогда не водилось, и запах был странный, тёплый и сладкий, как будто где-то рядом жарили хлеб с сахаром. На секунду мне показалось, что я его знаю, из тех времён, когда кухни были маленькие, а сахар сыпали прямо из пачки. Додумывать я не стал. В половине восьмого утра у нас с прошлым договор о ненападении.
Подушка давила на левое ухо так, как давит только моя подушка. Значит, ночевали у меня, и это осложняло дело. Из чужой квартиры я обычно уходил без затруднений: одевался, проверял, не забыл ли часы, и закрывал дверь достаточно тихо, чтобы никого не разбудить. Со своей квартирой так не выйдет. Из неё нельзя уйти первым, не выглядя при этом идиотом, и остаётся ждать, пока уйдут от тебя. Ждать я не люблю.
Пальцы исчезли, матрас качнулся, и босые шаги прошли по паркету, а потом по плитке. На кухне хлопнула дверца шкафчика, за ней вторая. Я мысленно пожелал гостье удачи. Сковородку я когда-то купил для съёмки каталога посуды и с тех пор ни разу не ставил на огонь, а куда её убирает домработница, не знал даже я. Через минуту зашипело масло.
Я попытался восстановить вчерашний вечер так, как восстанавливают тайминг после неудачного банкета, начиная с того места, которое ещё помнишь.
После встречи с подрядчиками я зашёл в бар на набережной выпить один бокал и выпил два. Для меня это почти загул. За сдвинутыми столами день рождения отмечали человек двенадцать. Рыжая именинница уже немного плакала от счастья, подруги пели вразнобой и снимали друг друга на телефоны, а саксофонист в углу играл громче, чем позволял ему талант. Одна блондинка у края стола не пела и не снимала. Она смеялась над чем-то своим, не в такт остальным, и я подошёл к ней с фразой, которую держу для таких случаев. Фраза проверена на трёх континентах и на одной свадьбе в горах, но приводить её я не буду: фирменные рецепты не раскрывают. Обычно на неё улыбаются сразу. Блондинка сначала долго меня разглядывала и улыбнулась только потом.
Имя она назвала в ту секунду, когда саксофонист взял свою главную ноту, и имя в этой ноте утонуло. Переспрашивать я не стал. Переспросить — значит признаться, что не расслышал, а оттуда недалеко до разговора о внимании, в который на первом свидании лучше не заходить.
Мы проговорили почти час. Вернее, говорил в основном я, а она слушала и иногда задавала вопросы, от которых я говорил ещё больше.
— А чем ты занимаешься? — спросила она.
— Устраиваю людям счастливый конец. Свадьбы, юбилеи. Последнее время всё больше разводы.
— Разводы?
— Вечеринки в честь развода. Торт, салют, сожжение фаты. Это сейчас очень востребовано.
— А себе?
— Что себе?
— Счастливый конец. Себе ты его устроил?
— Я пока в начале, — сказал я. — Меня рано заканчивать.
Она засмеялась, но не так, как смеются удачной шутке, и отпила из бокала. Я тогда решил, что она просто устала от громкой музыки.
Потом именинница попросила кого-нибудь снять всю компанию, и я, конечно, вызвался. Я расставил их так, как расставляю гостей на свадьбе: высоких назад, именинницу в центр, двух подруг, которые весь вечер друг с другом не разговаривали, по разным краям. Компания была в восторге и потребовала ещё три дубля. Блондинка в кадр вставать отказалась. Она стояла у меня за плечом и смотрела, как я командую чужими людьми.
— Ты всегда так делаешь? — спросила она.
— Как?
— Решаешь, кто где будет стоять.
— Это моя работа, — сказал я и сделал четвёртый дубль, хотя никто не просил.
Ближе к полуночи имениннице вызвали такси, и полстола уехало вместе с ней. Блондинка достала телефон, открыла пустой контакт и протянула мне экраном вверх.
— Обменяемся? — спросила она.
— Давай оставим себе что-нибудь на потом, — сказал я.
Это моя вторая фирменная фраза. Женщине кажется, что ей пообещали продолжение, мне кажется, что я ничего не обещал, и обычно все расходятся довольными. Она молча убрала телефон в сумку, и я решил, что она тоже довольна.
В такси она всю дорогу смотрела на реку. Я смотрел на неё и думал, что для половины первого ночи у неё слишком прямая спина.
Потом был лифт. Я прислонился плечом к стене и повернулся к ней. Она оглядела меня и покачала головой.
— Ты всегда так стоишь в лифте?
— Как?
— Как будто тебя сейчас будут фотографировать.
— Привычка.
— Отвыкай, — сказала она и шагнула ближе.
Она оказалась так близко, что я почувствовал её дыхание у воротника. Я положил ладонь ей на талию. Она не отстранилась, только посмотрела на мою руку, потом снова мне в лицо. Я решил, что фраза из бара сработала с опозданием. Зато наверняка.
Потом был её смех на лестнице, когда я не попал ключом в замок. Я выпил два бокала, а не десять, и помню всё. Просто среди всего, что я помню, не хватает одного слова.
— Я знаю, что ты не спишь, — сказала она из кухни. — Ты дышишь как человек, который думает.
Я открыл глаза. Брюки нашлись на полу, рубашка на спинке кресла, и на кухню я вышел босиком. Она стояла у плиты во вчерашнем платье и в моих носках, таких больших, что пятки торчали над щиколотками. Мокрые светлые волосы были собраны как попало, спину она держала очень прямо. На столе лежал бумажный пакет из пекарни и стояла открытая баночка сахара. Где у меня хранится сахар, я бы и сам искал минут десять.
— Доброе утро, — сказал я. Это единственное приветствие, для которого не нужно знать имя.
— Доброе, любимый.
В моей профессии слово «любимый» стоит дорого. В смете оно появляется не раньше знакомства с родителями, а вслух его начинают говорить месяца через три, когда пара впервые ругается в магазине из-за цвета салфеток. Мы были знакомы часов десять. Шесть из них я спал, три помню кусками, а один, кажется, был лучшим за месяц. Но даже за лучший час «любимого» не дают.
— Хлеба у тебя нет, масла тоже, — сказала она, не оборачиваясь. — Есть шампанское, оливки и три вида минеральной воды. Пришлось сходить вниз и купить.
— Ты выходила?
— Ключи висели на крючке у двери. Ты вешаешь их, как в гостинице.
Я действительно вешаю их, как в гостинице. Мне не приходило в голову, что это можно заметить за одну ночь.
Кухня у меня красивая. Её снимали для двух журналов и одного каталога, после чего готовить на ней стало жалко, и я перестал. Гостья хлопала дверцами, переставляла банки и вела себя так, будто эта кухня наконец кому-то пригодилась.
— Ты здесь живёшь или показываешь? — спросила она.
— Ночую. Живу я в агентстве.
— Это заметно. У тебя на холодильнике стоит свадебный торт.
— Это муляж. Остался после съёмки.
— Я знаю. Я его чуть не разрезала.
— Зачем три вида воды, тоже спросишь?
— Нет, — сказала она. — Это я как раз понимаю. Одна для тебя, одна для гостей, а третья на случай, если гости окажутся важнее тебя.
Я хотел возразить и не нашёл чем. Третья вода действительно стояла на случай клиентов, которые приезжают смотреть квартиру как образец моего вкуса.
Она выложила на тарелку первые куски хлеба, обжаренного в масле и обсыпанного корицей с сахаром, поставила передо мной и положила на сковородку следующие. Спрашивать, буду ли я, она не стала. Первый кусок я съел из вежливости, второй уже без всякой вежливости. Хлеб был самый простой. Я заказывал завтраки в отелях, где сахарную пудру привозят отдельной машиной, и ни один не пах так.
— Вкусно, — сказал я. — Где ты так научилась?
Она пожала плечом и налила мне воды. Не той, что пью я, а той, что держу для гостей. Ошибка простительная.
Сама она почти ничего не ела: только отломила корку с моей тарелки, съела её стоя у плиты и стряхнула крошки в раковину. Я предложил ей сесть: стульев у меня шесть, и ни разу все шесть не были заняты одновременно. Она сказала, что насиделась вчера, и осталась стоять, опираясь ладонью о край столешницы. Я пытался понять, кем она работает. Для офиса у неё была слишком прямая спина, для бара слишком спокойные руки. За всё утро она ни разу не взглянула в телефон. Я свой проверил раз двадцать.
— А ты чем занимаешься? — спросил я, раз уж угадать не получалось.
— Учу людей стоять ровно.
— Это профессия?
— Ещё какая. Большинство не умеет.
Я выпрямился раньше, чем успел решить, нужно ли. Она это заметила и ничего не сказала.
Тогда я решил применить способ, который много лет выручает меня на свадьбах. Бывает, что имя гостя вылетает у меня из головы, хотя я сам сажал его за третий стол. Спрашивать, как его зовут, в такой ситуации нельзя. Я с озабоченным видом спрашиваю, как пишется его имя, через «е» или через «э»: мне якобы надо проверить карточку на столе. Девять человек из десяти тут же диктуют имя по буквам и ещё благодарят за внимательность.
— Слушай, — сказал я самым деловым голосом, — а твоё имя как правильно пишется? Через «е» или через «э»?
Она обернулась с лопаткой в руке.
— Через «и», — сказала она и снова отвернулась к сковородке.
Я подождал, не добавит ли она что-нибудь, но продолжения не было. Похоже, десятый человек из десяти всё-таки существует, и сегодня он жарил хлеб на моей кухне.
Она сняла со сковородки последние куски, выключила плиту и вытерла руки кухонным полотенцем. Пока я доедал, она ушла в ванную. Я слышал, как льётся вода и скрипит шкафчик над раковиной. Про этот скрип я давно собираюсь сказать мастеру и всё время забываю, потому что дома почти не бываю.
На спинке стула осталась её сумка, кожаная, с латунной застёжкой и без логотипа. Имя обычно живёт в сумке: на пропуске, на банковской карте, на квитанции из химчистки. Мне нужны были полсекунды. Я протянул руку, и вода в ванной стихла раньше, чем я рассчитывал.
Она вышла, вытирая ладони о платье, посмотрела на мою руку, которая уже почти дотянулась до застёжки, и спокойно сняла сумку со стула. Повесила на плечо и ничего не сказала. Я тоже промолчал. Мы помолчали на секунду дольше, чем молчат люди, которым удобно, и за эту секунду я успел подумать, что латунь, наверное, холодная. Этого я так и не узнал.
Потом она подошла к окну и подняла жалюзи. Утренний свет у меня в квартире очень честный, я из-за него её и купил. Окна выходят на реку, штор нет, и при таком свете хорошо видно, кто вчера соврал о своём возрасте. Она стояла у окна и смотрела на меня. Лицо у неё было красивое и упрямо незнакомое.
— Ты правда хочешь знать, кто я? — спросила она.
Спросила тихо и без игры. Каждую неделю какая-нибудь невеста спрашивает меня, правда ли фата её не старит. Это был другой вопрос.
— Я хочу знать, кто научил тебя так жарить хлеб, — сказал я. — Остальное, по-моему, детали.
Она улыбнулась так, как улыбаются ребёнку, который уверенно врёт и вот-вот сам в это поверит. Потом опустила жалюзи до половины, и свет лёг на пол полосами.
Темнота. Я тянусь к лампе на тумбочке, и её голос совсем рядом: «Не включай». Её ладонь у меня на глазах. Счёт у самого уха, почти беззвучный, так считают про себя, когда боятся сбиться: раз, два, три. Я решаю, что это игра, и мне нравится игра. Её пальцы находят шрам у меня под левым коленом и задерживаются там дольше, чем нужно. Я дёргаюсь. Этого шрама не трогает никто.
Когда я снова посмотрел на неё, она уже надевала пальто. Волосы за ухом у неё ещё не высохли, и мне захотелось встать, подойти и убрать их с её шеи, просто чтобы проверить, такая ли она тёплая при свете, какой была в темноте. Желание было настолько некстати, что я остался сидеть и крепче взялся за стакан с водой. На такой случай у меня есть протокол выпроваживания. Шагов в нём три: случайный взгляд на часы, звонок, который якобы нельзя не принять, и такси, заботливо вызванное заранее. Я повернул запястье для первого шага и только тогда вспомнил, что часы лежат в ванной. Смотреть на голую руку глупо даже по моим меркам.
Пока я с этим разбирался, она застегнула пальто, достала из пакета чек и написала на обороте номер моей ручкой, которую нашла неизвестно где. Чек она положила на стол и придавила баночкой с сахаром.
— Если захочешь, — сказала она.
Я кивнул. Кивок ни к чему не обязывает.
— Посмотрим, — сказала она.
У двери она сняла мои носки, сложила их на тумбочку под крючком с ключами и обулась. Вчера в баре она предлагала обменяться номерами, а я отшутился. Дверь закрылась тихо. Ни «напиши мне», ни «я позвоню», ни взгляда через плечо. Всё было так правильно, что я немного обиделся.
Квартира после чужого ухода всегда кажется больше. Я постоял в прихожей, потом зачем-то прикрыл дверь в гостевую комнату, хотя там никто никогда не ночевал. Минут пять я убирал следы, как после банкета: сковородку и тарелку отнёс в раковину, носки бросил в корзину для белья. Бумажный пакет из пекарни я сложил вчетверо и выкинул вместе с чеком, не прочитав названия. Чеки я не храню. Кто хранит чеки, тот потом пишет сообщения в два часа ночи.
Сообщение я всё-таки начал. Открыл новый чат и набрал: «Прекрасно провёл время. Повторим?» Хорошее сообщение, проверенное: за последний год я отправлял его, наверное, раз двадцать. Поле «Кому» осталось пустым. Я посмотрел на него, потом на мусорное ведро и закрыл чат. Черновик сохранился сам.
Черновики у меня вообще живут дольше, чем надо. Внизу списка заметок лежала одна, двенадцатилетней давности. Четыре телефона сменилось, а она всё переезжала вместе с остальными. В списке под датой виднелось начало: «Я помню тот мост…». Открывать её я не собирался.
Тут же написал Оскар. Оскару двадцать три, он работает у меня второй год и пишет так, будто за каждую букву с него берут деньги:
«Ферран. 11:00. Договор. Вы обещали прочитать».
Я ответил «Прочитал». Через секунду пришло:
«Пункт 9.4 тоже?»
«Особенно 9.4», — написал я. Это было не совсем правдой, но до одиннадцати оставалось три часа, а читаю я быстро, когда захочу. Потом я пошёл бриться.
На зеркале в ванной было написано красной помадой. Помада была та самая, которую я весь вечер разглядывал у неё на губах, так и не узнав оттенок. Буквы крупные и ровные, с наклоном вправо, как пишут на доске учительницы:
«Ты меня опять не узнал».
Я прочитал это дважды и во второй раз задержался на слове «опять». Потом провёл пальцем по первой букве. Помада была ещё мягкой. Похоже, она написала это, пока я сидел на кухне и доедал её хлеб, а за стеной скрипел шкафчик.
Женщина, с которой у меня есть прошлое, — дело обычное, таких у меня полгорода. Но с этой прошлого не было, иначе я бы запомнил. Пусть не всегда по именам, но по деталям я помню всех: кто пьёт кофе без сахара, кто плачет на чужих свадьбах, кто носит одну серёжку.
Для очистки совести я сел на край ванны и пролистал контакты. Это заняло больше времени, чем хотелось бы. Женщины записаны у меня так, как мне удобно их вспоминать: «Дафна, кейтеринг, смеётся басом», «Лея?? бар у моста», «Ивон, рыжая, лофт, не звонить по пятницам», «Карин (торт с инжиром)». Блондинок нашлось четыре. Одна давно уехала из страны, для другой я сам организовывал свадьбу, а двух оставшихся я помнил достаточно хорошо, чтобы знать, что ни одна из них не стала бы жарить хлеб на моей кухне. Корицы в приметах не было ни у кого.
Оставалось самое простое объяснение: она меня с кем-то перепутала. Я много лет работаю на чужих свадьбах, за вечер пожимаю руки сотне людей, и половина из них потом уверена, что мы давно знакомы. Меня легко с кем-нибудь перепутать. Я решил, что это даже немного лестно, и мне стало легче.
Зеркало я сфотографировал. Это привычка: всё, что подрядчики сделали не так, я фотографирую, чтобы потом не спорить. Потом намочил полотенце и провёл им по зеркалу, но помада только размазалась розовыми полосами, и буквы стали ещё шире. Пришлось искать под раковиной средство для стёкол, которое оставила домработница. Я тёр минут десять, пока в зеркале не остался обычный я, небритый, в полотенце и с розовыми пальцами. Потом побрился, надел рубашку, в которой подписываю договоры, и застегнул часы.
В лифте я ещё раз открыл фотографию. В галерее она встала между схемой рассадки на субботу и тортом, который на прошлой неделе съехал набок за двадцать минут до выноса. Слово «опять» было написано чуть мельче остальных. Мне показалось, что она сомневалась, писать ли его.
Двери открылись на первом этаже. Я убрал телефон в карман и пошёл подписывать договор.
Глава 2. Счастье по договору
Пункт 9.4 договора с семьёй Ферран начинался словами «Исполнитель обязуется не разглашать сведения о Заказчике, его гостях и членах его семьи», и на этом месте у меня зазвонил телефон. Он лежал экраном вниз возле моего локтя и звонил уже третий раз за пять минут. Три звонка подряд в субботу утром означают одно: на площадку что-то привезли, и привезли не того цвета.
Я сбросил звонок и улыбнулся невесте.
Изабель Ферран сидела напротив меня на диване в приёмной, держа на коленях папку с журнальными вырезками, перетянутую резинкой для волос. Ей было двадцать шесть, свадьбу она хотела в конце января, «чтобы снег и никаких ос», и за час нашей встречи ни разу не прислонилась к спинке. Рядом сидела её мать в пальто, которое так и не сняла, хотя у нас в приёмной тепло. Жених не пришёл. По словам Изабель, он подписал бы что угодно, лишь бы его не звали подписывать. Таких женихов я встречал десятками и искренне их уважаю: с ними легко работать.
Договор занимал двадцать две страницы. Составлял его юрист семьи, человек, судя по тексту, очень любивший слово «надлежащий». Первые восемь пунктов я прочитал честно. Про девятый Оскар утром спрашивал отдельно, и я открыл его специально, чтобы потом с чистой совестью сказать, что открывал. Пункт 9.4 занимал полторы страницы. Я пробежал глазами первую строчку, перевернул страницу и решил, что конфиденциальность я и так соблюдаю лучше любого юриста. Я шесть лет вижу людей в тот день, когда они хуже всего собой владеют, и ни одна тёща ещё не узнала от меня, что делал её зять в два часа ночи у фонтана.
— Вы дочитали? — спросил Оскар. Он стоял у кофемашины с папкой под мышкой и смотрел на меня так, как кассир смотрит на купюру, которую ему протянули мокрой.
— До главного, — сказал я, поставил инициалы в углу каждой страницы, включая ту, где пункт 9.4 переходил в 9.5, а на последней расписался полностью.
Изабель следила за моей ручкой, пока я не дошёл до подписи, и только тогда сняла с папки резинку.
— У меня вопрос по торту, — сказала она. — Можно, чтобы он был не белый?
— Можно любой.
— Мама считает, что свадебный торт должен быть белый.
— Мама права, — сказал я, — для маминой свадьбы.
Мать Изабель поправила на коленях сумку и ничего не сказала. Изабель вытащила из папки вырезку с тёмно-синим тортом, похожим на ночное небо в звёздах из сахара, и положила её поверх договора. Я сфотографировал вырезку и пообещал три эскиза к среде. Торт стоил примерно как подержанный мотоцикл, и я впервые за утро улыбнулся по-настоящему.
Потом Оскар положил на стол предварительный список гостей, собранный из таблицы, которую Изабель прислала на прошлой неделе. Сто сорок человек и четыре колонки: имя, сторона, кем приходится, аллергии. Я люблю такие таблицы, в них сразу видно, где будет скандал. Две тёти с одинаковой пометкой «не рядом», двоюродный брат с пометкой «не наливать после девяти», чей-то сосед с аллергией на всё, кроме шампанского.
Изабель взяла у матери ручку, нашла строку в середине второй страницы и провела по ней черту. Потом провела вторую, прямо поверх первой, так что имя прочитать стало нельзя.
— Его вычеркните, пожалуйста, — сказала она. — И никуда не сажайте. Совсем.
В колонке «кем приходится» осталось одно слово: «крёстный». Я кивнул и сделал пометку в планшете. Минус один гость — это минус горячее, минус бокал, минус стул, а если гость приходит с парой, то всё это дважды. Я проверил, стоит ли рядом «+1». Не стояло.
— Без вопросов, — сказал я.
Мать Изабель отвернулась к окну. Смотреть у нас за окном не на что: двор старого центра, мусорные баки и чужая вентиляционная труба. Я решил, что она устала от свадебных разговоров, у матерей невест это начинается примерно со второй встречи. Изабель вернула ручку, и мать, не глядя, убрала её в сумку.
Мы попрощались в одиннадцать сорок. В одиннадцать сорок две я сидел в такси, а Оскар рядом со мной раскладывал на коленях коробку с карточками для рассадки, и я наконец перезвонил флористу.
Флорист плакала. Для арки на церемонии мы заказывали цветы оттенка «пыльная роза», а оптовая база прислала оттенок, который она назвала «варёная свёкла». Церемония на крыше начиналась в половине второго. Площадку с восьми утра собирали бригада ресторана и наш декоратор, стулья и свет были на месте, не хватало только арки. Я сказал ей то, что всегда говорю в таких случаях: гости запомнят невесту, а не арку, а белые хризантемы, которых у неё полный фургон, отлично закроют всё, что не надо видеть. Она перестала плакать и начала ругаться. Это хороший знак: ругаются те, кто уже работает.
Пока такси стояло на мосту, пришло письмо от юриста Ферран. Он подтверждал, что договор подписан надлежащим образом, что аванс в размере сорока процентов будет перечислен в течение часа, и прикладывал график: второй платёж двадцать девятого декабря, остаток за семь дней до мероприятия. Подпись у него занимала четыре строки, а под ней мелким шрифтом стояло предупреждение, что письмо может содержать конфиденциальную информацию. Я подумал, что человек, который ставит такое предупреждение под графиком платежей, и на холодильнике у себя дома, наверное, пишет «не разглашать».
Аванс пришёл, когда мы съезжали с моста. Сумма была красивая, с тремя нулями на конце и приличными цифрами перед ними. Я посмотрел на неё секунды три, как смотрят на торт перед тем, как его разрезать, а потом продиктовал Оскару список. Флористу за сентябрь. Прокату света за две свадьбы, которые мы отыграли в долг. Пиротехнику, который вторую неделю присылал мне смайлик с бомбой и больше ничего. Хозяину лофта за два месяца аренды.
Оскар платил с телефона, держа коробку с карточками коленями. Последний скриншот он прислал мне, хотя я сидел в полуметре от него.
— Остаток? — спросил я.
Оскар повернул ко мне экран. Остаток на счёте агентства был похож на чаевые, которые оставляют в кафе, когда торопятся.
Резервов у меня нет, и я этого не стыжусь. Резерв — это деньги, которые лежат и ничего не делают, а у меня деньги работают, обычно ещё до того, как приходят. До свадьбы Ферран почти четыре месяца, до второго платежа три, а до второго платежа у нас ещё пять свадеб и, если повезёт, пара разводов. Я так живу шесть лет, и ни одно мероприятие у меня ещё не сорвалось из-за отсутствия резерва. Срывались они из-за погоды, родственников и кондитеров.
Ресторан на крыше в октябре — это решение, которое пара принимает в мае, когда смотрит площадку на закате и держится за руки. В октябре на крыше дует так, что карточки для рассадки приходится придавливать бокалами, гости сидят в пальто, а официанты раздают пледы с вышитым логотипом ресторана и следят, чтобы их не унесли домой. Жених с невестой, Лукас и Ноэми, о мае не жалели. Ноэми ходила по крыше в свадебном платье и чужом пуховике и показывала подругам вид на реку так, будто сама его построила.
Хризантемы флорист вставила так густо, что арка стала похожа на сугроб, из которого кое-где торчит свёкла. Я сказал, что это зимнее настроение и что на фото будет выглядеть дорого. Она посмотрела на меня с недоверием и пошла курить.

