
Полная версия:
Неприлично красив
Хуже было с обогревателями. Их стояло четыре, высоких, похожих на уличные фонари, и один не зажигался. Стоял он как раз у ряда, где должны были сидеть бабушки. Техник ресторана сказал, что баллон пустой, запасной внизу, в подсобке, а грузовой лифт сегодня не работает. Баллон мы несли втроём по служебной лестнице на шестой этаж: техник впереди, официант сзади, а я посередине, потому что гости приходят через двадцать минут, а ждать, пока починят лифт, я не умею. На пятом этаже галстук съехал у меня набок, а на манжете появилась серая полоса неизвестного происхождения. Техник подключил баллон, проверил шланг и зажёг обогреватель с третьей попытки, и первая бабушка села под него раньше, чем он успел закрыть крышку.
— Беллами ушли, — сказал Оскар, пока я оттирал манжет салфеткой.
Беллами — пара, которая в четверг должна была подписывать с нами договор на весеннюю свадьбу. Сто двадцать гостей, загородный дом, лошадь для невесты. Лошадь я уже нашёл.
— Куда?
— В «Вечное лето». Двадцать процентов скидки, ведущий бесплатно.
— Ведущий Артура бесплатно стоит ровно столько, сколько стоит.
— Это третьи за месяц, — сказал Оскар. — Говорят, Артур после развода озверел.
Я не спросил, с кем развёлся Артур. Я видел его несколько раз на отраслевых вечеринках: безупречный костюм, машина, вежливость, рядом с которой хочется надеть шарф. Жены рядом не помню. Чужие свадьбы интересуют меня только по смете, а чужие разводы с того момента, как кто-нибудь готов за них заплатить. Развод Артура оплачивал, судя по всему, я. Мне это не понравилось, но лошадь можно было пристроить на другую свадьбу.
— И ещё, — сказал Оскар. — Вас ждут в баре ресторана. Марго. Писала в среду насчёт развода.
— На террасу её не пускать.
— Не пускаю. Сказала, хочет посмотреть, как вы работаете, когда всё горит.
Бар ресторана работал для всех, свадьба занимала только террасу, и от бара её отделяла стеклянная стена. Женщина у стойки стояла в тёмном брючном костюме, пальто она набросила на плечи, не продевая рук в рукава. Ей было за сорок, и она этого не скрывала. На левом запястье у неё были большие мужские часы, на правой руке, на безымянном пальце, бледная полоска кожи, ещё не успевшая загореть. Бокал шампанского стоял перед ней нетронутым. Она пришла смотреть на чужую свадьбу через стекло и ничего не заказала к шампанскому, а значит, пришла по делу.
— Вы Алекс, — сказала она. Голос у неё был низкий, такой голос хорошо слышно в переговорной без микрофона.
— А вы Марго.
— Вы опоздали на сорок минут.
— Я приехал за пятьдесят минут до начала церемонии.
— Ваш помощник говорит, что организатор должен быть на площадке за полтора часа.
Я посмотрел на Оскара. Оскар смотрел в потолок, как будто там тоже что-то привезли не того цвета.
— Вы меня проверяете? — спросил я.
— Я выбираю подрядчика. Трое мне уже показали красивые презентации. Мне интересно, что бывает, когда всё не по презентации.
— И что вы видели?
— Как вы сами возились с обогревателем вместо того, чтобы стоять в стороне, — сказала Марго. — Это плюс. И как ваша флористка после разговора с вами наконец занялась аркой. Это тоже плюс.
Я хотел спросить, почему это плюс, но церемония начиналась, и я ушёл на террасу к арке.
Церемония прошла хорошо. Регистратор приехал вовремя, кольца нашлись у свидетеля в нужном кармане, а Лукас, читая клятвы, сбился только раз и рассмешил всех, кроме своей матери. Я стоял сбоку с телефоном, сверял тайминг и смотрел на гостей. На свадьбах я всегда смотрю на гостей: кто замёрз, кто уже выпил, у кого сейчас разрядится телефон, кто из подружек сядет не на свой стул. Отец невесты весь обряд держал руку в кармане пиджака, где, судя по форме, лежала сложенная речь страниц на пять. Это я отметил отдельно: речи длиннее двух минут я обычно переношу на время после горячего, когда гости слишком сыты, чтобы страдать.
Когда молодые пошли к столу с шампанским, я поймал отца невесты у парапета.
— Вы говорите после горячего, — сказал я. — Это лучшее время. Все сидят и слушают.
— Я хотел сразу. Пока не замёрзли.
— Сразу они будут думать о закусках. А после горячего будут думать о вас.
Он похлопал себя по карману и согласился. Ему было лет шестьдесят, на нём был костюм, купленный, судя по плечам, к свадьбе старшей дочери, и он весь вечер оглядывался на Ноэми, как будто её могли перепутать с кем-то в пуховике и увести.
Марго стояла по ту сторону стекла и смотрела не на молодых, а на официантов. Когда Лукас наклонился поцеловать невесту, она посмотрела на часы.
— Четыре минуты двадцать секунд, — сказала она, когда я прошёл через бар за запасными пледами. — Клятвы.
— Это хорошо или плохо?
— Мои длились одиннадцать. Он читал по бумажке.
Сказала она это ровно, без всякого выражения, и я не стал спрашивать, кто именно читал. Это и так было ясно по пальцу.
После церемонии фотограф позвал меня строить общий кадр. Семьдесят человек на крыше при боковом ветре нужно расставить так, чтобы были видны и бабушки, и река, и платье не превратилось в парус. Эту работу я никому не отдаю. Я возвращался через бар с пледами, когда Марго остановила меня у стеклянной двери, взяв двумя пальцами за рукав.
— Стойте.
Она подошла ближе, взялась за мой галстук, ослабила узел, выровняла его и затянула заново, потом поправила кончик так, чтобы он лёг ровно по пуговицам. Пальцы у неё были прохладные и уверенные. Смотрела она при этом не в глаза, а на узел, внимательно, как поправляют раму картины, которая висит криво уже неделю. От неё пахло чем-то сухим и дорогим, без всякой сладости.
— Вас будут снимать, — сказала она.
Женщины не поправляют мне галстук просто так, это я знаю по опыту. Я поблагодарил её тем голосом, который приберегаю для таких случаев, на полтона ниже обычного.
Она кивнула и уже снова смотрела на часы. Я стоял с пледами в руках и чувствовал узел под горлом, затянутый чуть туже, чем затягиваю я.
— Мне нужна вечеринка, — сказала Марго. — В конце ноября. Шестьдесят человек. Торт, салют, ведущий без пошлости. Фату жечь не будем, я выходила замуж в шляпе.
— Шляпу можно сжечь.
— Шляпа мне нравится. — Она застегнула верхнюю пуговицу пальто, не надевая его. — Смету обсудим сегодня. Я пока живу в гостинице на том берегу, напротив моста. Номер тысяча четыреста двенадцать. В девять.
Я оставил пледы Оскару у входа на террасу и уже у арки поймал себя на том, что не помню, сколько гостей она назвала, а помню, какие холодные у неё пальцы. Она ушла раньше, чем подали горячее. Бокал так и остался на баре нетронутым, и официант унёс его с лицом человека, которому сегодня наконец повезло.
— Смета вечером, — сказал Оскар, глядя ей вслед.
— Смета, Оскар.
— Ага, — сказал Оскар и пошёл раздавать бабушкам пледы.
Общий кадр получился. Платье не стало парусом, река была видна, а отец невесты на фото держал руку в кармане. Речь он всё-таки прочитал после горячего: четыре страницы из пяти, я засёк. В половине восьмого, сразу после первого танца, я передал площадку Оскару вместе с планшетом, рацией и инструкцией по обогревателям и ушёл. Я всегда ухожу со своих свадеб после первого танца. Дальше гости справляются сами, а организатор, который остаётся до конца, рано или поздно оказывается в кадре с чьей-нибудь тётей.
Дома я принял душ и открыл шкаф. Рубашка, в которой я подписываю договоры, лежала в корзине с серой полосой на манжете, да и для вечера она не годилась: в ней я выгляжу так, будто уже подписал. Я достал тёмно-синюю, вечернюю. Две женщины в разное время спрашивали меня, где я её купил, и обе так и не узнали. Я застегнул её, посмотрел в зеркало шкафа и расстегнул верхнюю пуговицу. Потом застегнул обратно, вынул запонки и вдел другие, попроще, без камня.
Перед выходом я зашёл в ванную пригладить волосы и заметил в углу зеркала, у самой рамы, бледно-розовый след. Утром средство для стёкол до него не дотянулось. Я подцепил его ногтем, след сошёл, а розовое осталось под ногтем. Я вымыл руки, потом ещё раз вымыл руки, а потом решил, что опаздываю.
Цветы брать не стал: всё-таки деловая встреча. Взял бутылку красного из шкафа, где держу вино для клиентов, тоже деловую. Верхнюю пуговицу я в конце концов расстегнул уже в прихожей, надевая пальто.
Гостиница на том берегу оказалась из тех, где ковры в коридорах пахнут средством для чистки ковров, а в лифте играет музыка, которую никто никогда не выбирал. На четырнадцатом этаже было тихо. У двери номера тысяча четыреста двенадцать стоял поднос из-под ужина: тарелка с недоеденным салатом и чайник. Я поправил манжеты, взял бутылку на сгиб локтя этикеткой наружу и постучал в девять ноль-ноль.
Марго открыла сразу, как будто стояла у двери с часами. На ней был всё тот же брючный костюм, только туфли она сняла, а на лоб подняла очки для чтения. Мою рубашку она оглядела так же, как днём оглядывала узел галстука.
— Проходите, — сказала она.
Номер был большой и выглядел так, будто в нём живут уже несколько недель и не собираются привыкать. На кресле лежал чемодан с откинутой крышкой. Кровать была застелена, и на покрывале ровными стопками лежали папки, из каждой торчали жёлтые и красные стикеры. На верхней папке я успел прочитать слово «имущество», остальное закрывала соседняя стопка. Письменный стол был занят ноутбуком, распечатками, тремя ручками одного цвета и калькулятором.
Калькулятор был настоящий, бухгалтерский, большой, с бумажной лентой, которая уже свисала со стола до самого ковра.
Марго посмотрела на бутылку у меня на руке.
— Поставьте в мини-бар, — сказала она. — Пригодится, когда закончим.
Я открыл мини-бар. Там стояла одна бутылка воды и больше ничего. Я поставил вино рядом.
Марго села за стол, опустила очки на нос и подвинула ко мне второй стул, стоявший у стены, таким движением, каким двигают стул подчинённому на планёрке.
— Начнём с салюта, — сказала она. — Сколько стоит одна минута?
И положила палец на клавишу калькулятора.
Глава 3. Мужской разговор
— Только не рассказывай Хлое, — сказал Марк и вытянул сигарету из пачки, которую Раф положил на край стола.
Курить он бросил семь лет назад, когда Хлоя ждала второго ребёнка, и с тех пор, насколько я знаю, не сорвался ни разу. Зажигалку Рафа он отодвинул обратно. Сигарету он просто держал, перекатывая между пальцами, как держат ручку на совещании, где от тебя ничего не ждут.
— Что именно не рассказывать? — спросил я. — Что ты её держишь?
— Что я хотел.
Раф хмыкнул и записал что-то в телефон. Раф записывает в телефон всё, что может пригодиться для эфира, поэтому при нём лучше не болеть и не разводиться. Сам он развёлся три года назад и с тех пор рассказывает об этом раз в неделю, по вторникам, тридцать восемь минут без рекламы.
Насколько я помню, это был последний раз за вечер, когда кто-нибудь из нас подумал о Хлое.
Сидели мы в пабе в старом центре, который выбрал Раф. Хозяин паба слушает «Мужской разговор», и Рафу здесь всегда находят столик у окна и приносят орешки, которые остальным не положены. На стене у стойки висела его фотография с автографом, рядом с фотографией футболиста, которого я не узнал, и рыбы, которую, судя по табличке, кто-то поймал в позапрошлом веке. Был четверг, шёл дождь, и пальто на вешалке у двери пахли мокрой шерстью. Официантка носила по залу кружки по четыре в каждой руке и ни разу не пролила, и я дважды мысленно предложил ей работу.
Марк пришёл прямо со смены. От него пахло больничным мылом, глаза были красные, а рубашка мятая, хотя, судя по стрелкам на рукавах, утром её гладили. У Марка все рубашки такие: глаженые и мятые одновременно. В семь утра у него начинался операционный список, и он предупредил сразу, что уйдёт в десять.
Я пришёл из агентства. На этой неделе у нас было две свадьбы, один юбилей и одна смета на вечеринку в честь развода, которую я обсуждал в субботу в гостиничном номере до половины первого ночи. Из того номера я вышел с черновиком, исчёрканным чужой ручкой, и с неприятным чувством, что меня очень вежливо обыграли. Моё вино так и осталось в чужом мини-баре. Эту историю друзьям я рассказывать не собирался. Истории, в которых меня обыгрывают, я рассказываю через год, когда в них уже начинаю выигрывать.
Друзьям я обещал другую. Ещё в понедельник я написал в наш общий чат: «В четверг расскажу историю. Готовьтесь». Раф ответил тремя восклицательными знаками, Марк через шесть часов ответил «ок». Шесть часов для Марка — это быстро.
— Ну, — сказал Раф, когда официантка поставила перед нами кружки. — Мы готовы.
Я рассказал.
Рассказывать я умею. На свадьбах я иногда подменяю ведущего, когда тот опаздывает или напивается, и знаю, где сделать паузу, а где ускориться, чтобы зал засмеялся в нужном месте. Историю я начал с конца, с зеркала, потому что так всегда лучше: сначала надпись, потом всё остальное. Потом бар, саксофон, имя, утонувшее в главной ноте. Потом утро, корица, мои носки на ней, хлеб, обжаренный в масле. «Любимый» я перенёс поближе к началу, на вторую минуту знакомства, потому что так смешнее. Помаду сделал алой. Про сумку я рассказывать не стал. Про вопрос у окна тоже: он плохо ложился в ритм, и я не смог бы объяснить, почему не ответил на него нормально.
Раф перебивал. Он всегда перебивает, когда история ему нравится, и задаёт вопросы так, будто у него в ухе наушник и продюсер подсказывает, о чём спросить.
— Сколько ей лет?
— Около тридцати. Может, больше. При утреннем свете я бы сказал точнее, но при утреннем свете я смотрел на хлеб.
— Блондинка?
— Блондинка.
— Натуральная?
— Раф, я организатор свадеб, а не трихолог.
— Корица, — сказал Марк. Он до этого молчал. — У тебя же нет корицы.
— Не было. Она купила внизу, в пекарне, вместе с хлебом.
— В какой пекарне?
— Понятия не имею. Пакет я выкинул.
Марк кивнул и ничего не сказал. Марк знает мою кухню: он однажды две недели ночевал у меня, пока у них дома меняли трубы, и за две недели не нашёл у меня ничего, кроме оливок и шампанского. Тогда он сказал, что у меня кухня как у человека, который собирается сегодня же уехать. Я счёл это комплиментом.
— «Ты меня опять не узнал», — сказал я и сделал паузу.
Раф положил телефон на стол экраном вверх. Марк перестал крутить сигарету.
— Опять, — повторил Раф. — Значит, вы встречались.
— Значит, она меня с кем-то перепутала, — сказал я. — Меня часто путают. Я похож на человека, с которым хорошо провели время.
Раф засмеялся и записал фразу в телефон. Я видел, как он её набирает, и не возражал. Фраза была хорошая.
— Номер она оставила? — спросил Раф.
— Оставила. На чеке из пекарни, под банкой с сахаром.
— И?
— И я выкинул чек вместе с пакетом.
Раф посмотрел на меня так, будто я при нём выбросил в реку лотерейный билет. Марк ничего не сказал и положил сигарету на салфетку, ровно, как кладут инструмент на лоток.
— Я не храню чеки, — сказал я. — Кто хранит чеки, тот потом пишет сообщения в два часа ночи.
Раф записал и это.
— Фотография есть? — спросил он.
— Есть.
— Покажи.
— Не покажу. Там я небритый.
Это была правда, хотя не вся. Фотографию я с субботы не открывал, и она сползала в галерее всё ниже, под свадебные торты и схемы рассадки. Открывать её при Рафе мне почему-то не хотелось.
— А имя? — спросил Марк.
— Какое имя?
— Её.
— Марк, — сказал я, — если бы я знал её имя, это была бы скучная история про хорошую ночь. Таких у меня полгорода. А у тебя, между прочим, когда последний раз писали что-нибудь на зеркале?
— Пишут, — сказал Марк. — Мия пишет. Зубной пастой.
— Что пишет?
— Вчера было «ПАПА СПИТ». Крупно. С восклицательным знаком.
— Это просьба?
— Это констатация, — сказал Марк. — Я действительно спал. Стоя, пока чистил зубы.
Мы засмеялись. Марк засмеялся тоже, чуть позже нас, будто проверял, можно ли.
Я продолжил в том же духе, потому что вечер шёл хорошо, а когда вечер идёт хорошо, его не стоит останавливать. Я сказал, что в браке зеркало в ванной работает как доска объявлений: «купи молоко», «записать Мию к зубному», «не забудь, у мамы в субботу юбилей». Сказал, что у женатых людей помада на зеркале означает только одно: кто-то перепутал помаду с маркером для списка покупок. Сказал, что Хлоя, наверное, пишет Марку на зеркале расписание его выходных, и что это самое страстное, что пишут женатому мужчине после десяти лет брака.
— Двенадцати, — сказал Марк.
— Тем более.
— У нас график на холодильнике, — сказал Марк. — Магнитами. Кто забирает Мию, кто везёт старшего на футбол, кто выносит мусор. Я там зелёный.
— А Хлоя?
— Хлоя оранжевая. Оранжевого больше.
— Вот видишь, — сказал я Рафу. — Двенадцать лет брака, и человек сам выбрал быть зелёным магнитом.
— Мне достался, — сказал Марк. — Оранжевых было два.
Раф смеялся и записывал. Марк кивал, разглядывая пену в своей кружке, и я принял это за согласие.
Потом официантка принесла Рафу вино вместо пива, и я, пока Раф объяснял ей, что заказывал пиво, взял инициативу на себя. Бокал был тёплый, вино, судя по цвету, открыли вчера, а пиво Рафу так и не налили. Я подозвал официантку обратно и стал спокойно объяснять, что гость заказывал тёмное, что вино можно забрать, а если его всё-таки оставят в счёте, то я готов обсудить это с управляющим, который, кстати, слушает эфиры моего друга. Официантка выслушала меня с тем лицом, с каким мои официанты слушают мать невесты, и сказала, что вино за счёт заведения. Тогда я попросил оставить вино тоже. Раф смотрел на меня с восхищением, как смотрит человек, который сам никогда не умел вернуть в магазин неподошедшие ботинки.
— Слушай, — сказал Марк где-то посреди этого. — А у тебя школьные фотографии остались?
— Секунду, — сказал я. Официантка как раз несла Рафу пиво, и я хотел убедиться, что на этот раз оно тёмное.
Когда она ушла, Раф уже стучал ручкой по салфетке. Он всегда стучит ручкой, когда собирается о чём-то попросить и заранее стесняется.
— Слушай, — сказал Раф. Это у них с Марком общее, хотя Раф говорит «слушай» так, будто сейчас прозвучит заставка. — Можно я возьму это в эфир?
— Что «это»?
— Историю. С зеркалом. Без имён, разумеется. У меня есть рубрика «Разбор полётов». Мужчина просыпается с незнакомкой, не знает её имени, а она знает о нём что-то, чего он сам не помнит. Три ошибки, которые он совершил. Три вывода для слушателей.
— Какие ошибки?
— Я ещё не придумал. Придумаю к вторнику.
Он откинулся на спинку стула, понизил голос на тон и сказал в кружку, как в микрофон:
— «Друзья, добрый вечер, это „Мужской разговор“. Сегодня у нас история, которую прислал мой близкий друг. Имя я, разумеется, не назову. Он проснулся утром в собственной квартире…»
За соседним столиком две девушки обернулись. Раф заметил это и продолжил чуть громче, уже для них, и только когда официантка поставила перед ним блюдце с орешками, вспомнил, что мы не в студии.
Я засмеялся. Раф придумывает выводы к историям так же, как я придумываю тосты к свадьбам: сначала решает, как должен отреагировать зал, а потом подбирает слова.
— Бери, — сказал я. — Только скажи, что он был неотразим.
— Мужчина в эфире всегда неотразим, — сказал Раф. — Это первое, чему учишься на радио.
Он записал ещё что-то в телефон, потом подумал и записал ещё. Я посмотрел на Марка. Марк смотрел в окно. Сигарета торчала у него за ухом, и я не заметил, когда он её туда переложил.
Через полчаса Раф начал ходить вокруг да около. Он рассказал про рейтинги, про нового звукорежиссёра, который путает кнопки, про то, что хозяин паба предлагает ему вести вечер викторин. Потом сказал, что у него появилась женщина. Месяц назад, на презентации чьей-то книги. Она преподаёт историю искусств, у неё есть собака и вредная привычка смеяться над его формулами.
— И она хочет прийти ко мне в студию, — сказал Раф. — Посидеть на эфире. Говорит, ей интересно посмотреть, как я работаю.
— Не пускай, — сказал я.
— Почему?
— Женщина, которая хочет посмотреть, как ты работаешь, потом захочет посмотреть, как ты живёшь. А потом ты будешь объяснять ей, почему у тебя на кухне три вида минеральной воды.
— У меня один вид.
— Тем хуже.
— Она не такая, — сказал Раф. — Она вообще не задаёт вопросов. Мы гуляем с собакой, и она рассказывает мне про картины, а я молчу. Я на эфире говорю по сорок минут, а с ней молчу. Это нормально?
Он спросил это не эфирным голосом, а обычным, и сразу отпил пива, чтобы спрятать лицо. Я сказал, что это нормально, что женщины любят, когда мужчина молчит рядом с ними, это создаёт интригу. Сам я рядом с женщинами не молчу никогда, но Рафу этого знать было необязательно.
— Значит, пустить её на эфир? — спросил Раф.
— Не пускать, — сказал я. — Интрига.
Раф кивнул так, будто я сказал что-то глубокое, и снова записал в телефон. Я подумал, что через пару недель услышу собственную фразу в его эфире в качестве совета слушателям, и решил, что не возражаю.
— Мужчина должен держать дистанцию, — сказал Раф, уже репетируя. — Женщина ценит то, что не может получить сразу. Мужчина должен удивлять. На первом свидании мужчина должен…
— Слушай, — сказал Марк.
Он полез во внутренний карман куртки, достал кошелёк, старый, с протёртыми углами, и вытащил оттуда фотографию, сложенную вдвое. Разворачивал он её медленно, как разворачивают бинт, когда не уверены, присохло или нет. Положил на стол между кружками и придвинул к Рафу.
На фотографии были Марк и Хлоя. Марк лет на тринадцать моложе, худой, в куртке не по размеру, на коньках, с салфеткой, прижатой к носу. Салфетка была в крови. Хлоя сидела рядом на бортике катка, тоже в прокатных коньках, в огромной вязаной шапке, и смеялась так, что у неё были зажмурены глаза. Марк на фотографии смотрел не в объектив, а на неё.
— Первое свидание, — сказал Марк. — Каток. Я хотел её удивить. Показать, как умею тормозить.
— Удивил? — спросил Раф.
— Удивил. Она потом три часа сидела со мной в травмпункте. Говорила, что так интересно ей ещё ни на одном свидании не было.
Раф наклонился к фотографии ближе.
— Это что, правда кровь?
— Я тогда был на третьем курсе и прямо на льду объявил, что перелома нет. В травмпункте выяснилось, что перегородке всё-таки досталось. Хлоя сказала, что мой диагноз на льду — самое сексуальное, что она слышала в жизни, даже неправильный.
Я взял фотографию за край. Кадр был ужасный. Горизонт завален, слева в кадр влез чей-то локоть, вспышка выжгла Хлое половину лица, а Марк смотрел не туда. Я бы такой снимок в альбом не взял. Я сказал это вслух, а потом добавил, что если Марк когда-нибудь решит обновить свадебные клятвы, то я лично найду ему фотографа, который знает, куда смотреть жениху.
— И шапку эту тоже, — сказал Раф, — надо в музей. В отдел средневекового оружия.
— Хлое покажи, — сказал я. — Она тебе скажет, что ты тогда был худее.
— Она так и говорит, — сказал Марк.
Он забрал у меня фотографию, сложил её по старому сгибу и убрал в кошелёк, а кошелёк во внутренний карман. Застегнул карман на молнию.
— Слушай, — сказал он, глядя на молнию. — Я давно не видел, чтобы она так смеялась.
— Женщина смеётся, когда мужчина создаёт для неё ситуацию лёгкости, — сказал Раф. — Это доказано. Три простых шага…
— Мужчина должен выспаться, — сказал Марк. — Это первый шаг. Остальные я не помню.
Я засмеялся, потому что это было смешно, и сказал, что в таком случае лучший подарок Хлое на годовщину — путёвка для Марка в санаторий, одного, на две недели, с отключённым телефоном. Марк кивнул. Раф ещё что-то говорил про шапку, но Марк уже не слушал. Он посмотрел на запястье, хотя часов не носит: на работе их всё равно приходится снимать. На запястье у него была розовая резинка для волос. Мия надела её ему утром, и после смены он, видимо, первым делом надел её обратно.
— Мне пора, — сказал он. — Список с семи.
Было без четверти десять. Раф стал уговаривать его остаться хотя бы на одну, Марк покачал головой и положил на стол деньги, больше, чем выпил. Он всегда кладёт больше, чем выпил. Мы с Рафом давно перестали с этим спорить.
— Тебя подвезти? — спросил Раф, хотя сам приехал на автобусе.
— Вызову, — сказал Марк.
— Хорошая история, — сказал он мне, надевая куртку. — С зеркалом.
— Я знаю, — сказал я.
Он постоял ещё секунду, застёгивая куртку не на ту пуговицу, расстегнул и застегнул правильно. Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё, про санаторий или про магниты, но он только кивнул, как кивают коллеге после консилиума, и пошёл к двери. Сигарету он так и не вернул.
Я видел его в окно. Дождь к вечеру усилился, и улица была пустая, только у аптеки напротив горела зелёная вывеска. Марк перешёл дорогу, встал под козырёк аптеки и достал телефон. Сначала я решил, что он вызывает такси. Он что-то набирал, долго, большим пальцем, наклонив голову, потом остановился, вытер экран о рукав и стал набирать снова. Козырёк у аптеки был узкий, и вода с него капала Марку прямо на плечо. Он этого, кажется, не замечал.

