
Полная версия:
Неприлично красив
— Откуда это у вас? — спросил я.
— Это не пойдёт в текст, — сказала Стелла. — Мне было интересно, вы правда так говорите или она приукрасила.
— Кто «она»?
— Тори. Мы три года снимали одну квартиру. Она сказала, что вы согласитесь на интервью, потому что любите рассказывать о себе. И что придёте вовремя.
— Тори приукрашивает, — сказал я. — На самом деле вещей четыре.
— Какая четвёртая?
— Четвёртая… — начал я и понял, что четвёртой у меня нет. Я хотел сказать «уходить до завтрака», но это была третья. — Четвёртую я держу в секрете.
— Хорошо, — сказала Стелла.
— А в остальном она угадала?
— Пока всё сходится.
— Что ещё она сказала?
— Что вы хорошо слышите цифры, — сказала Стелла. — Про людей она не уверена.
Я вспомнил двор, коробку для конфет в руках и часы Тори, на которых мелькнуло чьё-то имя и слово «ну?». Имени я тогда не разобрал. Теперь оно сидело у меня на диване в расстёгнутом пальто. Тори ответила ей тогда «нормально», и я попробовал угадать по лицу Стеллы, что ещё поместилось в это слово. По лицу Стеллы угадать ничего не получалось.
— Она вам много рассказывает? — спросил я.
— Достаточно, чтобы я позвонила, — сказала Стелла. — Не так много, как вам сейчас кажется. Вернёмся к работе?
Лампочка на диктофоне всё это время горела. Я про неё забыл. Мне хотелось как можно скорее перестать быть человеком из рассказа Тори, а для этого у меня есть одно средство. Я начал рассказывать истории. Лучшие, которые у меня есть.
— Расскажите что-нибудь, чего вы ещё никому не рассказывали, — сказала Стелла.
— Таких историй у меня нет. Я рассказываю всё.
— Тогда что-нибудь свежее. Этого месяца. — Она открыла блокнот на чистой странице. — Самая странная просьба невесты?
— Без имён?
— Как хотите.
— Без имён, — сказал я. — Невеста, свадьба в январе. Хочет зимой, чтобы снег и никаких ос. Хочет торт тёмно-синий, как ночное небо, со звёздами из сахара, и мама сидит рядом в пальто и не снимает его весь час, хотя в приёмной тепло. Договор на двадцать две страницы, юрист семьи любит слово «надлежащий». И вот мы смотрим список гостей, и невеста берёт у мамы ручку и вычёркивает одного человека. Потом вычёркивает его ещё раз, поверх первой черты, чтобы совсем нельзя было прочитать. «Его никуда не сажайте». А в колонке «кем приходится» стоит: «крёстный».
— И кто это?
— Понятия не имею. Я не спросил. Минус один гость — это минус горячее, минус бокал и минус стул. Мама при этом отвернулась к окну и смотрела на наши мусорные баки так, будто это вид на море.
— А крёстный придёт? — спросила Стелла.
— Куда?
— На свадьбу.
— Его же вычеркнули. Двумя чертами. Если придёт, будет стоять у бара, у меня там всегда стоят те, кого не посадили.
Стелла засмеялась. По-настоящему, коротко и громко, запрокинув голову. Ручку она держала над блокнотом, но ничего не записала. Я следил за ручкой. Ручка не двигалась.
Оскар перестал печатать совсем. Я заметил это и обернулся. Оскар смотрел на меня. Я решил, что ему нравится, как я рассказываю, и подмигнул ему. Оскар снова уставился в монитор. Печатать он так и не начал.
Имён я не называл, и я был спокоен. Январских свадеб у нас в этом сезоне четыре. Мамы в пальто сидят у меня на диване на каждой второй встрече. Слово «надлежащий» любят все юристы города. Крёстных вычёркивают каждый год, я мог бы составить из них отдельный банкет. Это был анекдот, какие рассказывают в любом баре, и Стелла даже не сочла нужным его записать. Если бы она собиралась его взять, она спросила бы фамилию. Фамилию она не спросила. Мне даже было немного жаль, что такая история пропадёт. Про диктофон я в эту минуту не думал. Лампочка на нём горела ровно, совсем не мигала.
Мы проговорили ещё минут двадцать. У Стеллы дважды вибрировал телефон, она глянула на экран и перевернула его.
— Редактор, — сказала она. — Если колонка выйдет хорошей, её поставят в субботний номер. Там читают в два раза больше.
— Значит, мне надо постараться.
— Вам ничего не надо, — сказала Стелла. — Это мне надо.
Она спросила про вечеринки в честь развода, и я объяснил, что фату жгут после горячего, а не в первые полчаса, потому что на голодный желудок гости принимают огонь слишком близко к сердцу. Это она записала.
— Вы сами бывали на чьём-нибудь разводе? Как гость?
— Нет.
— А на свадьбе? Не на работе. Просто гостем, с подарком, без телефона в руке.
Я подумал. Перебрал всех знакомых, свадьбу Марка, на которой я был свидетелем и при этом руководил выносом торта, свадьбы однокурсников, где я в итоге оказывался у пульта с музыкой.
— Тоже нет, — сказал я.
Это она записала тоже.
— Почему вы уходите после первого танца?
— Потому что организатор, который остаётся до конца, рано или поздно оказывается в кадре с чьей-нибудь тётей, — сказал я.
Эту фразу я говорю примерно раз в месяц, и обычно на ней смеются. Стелла не засмеялась. Она посмотрела на меня так, будто сверяла фразу с чем-то, что уже слышала, и перевернула страницу.
— Сколько свадеб вы делаете в год?
— Шестьдесят.
— Оскар, — сказала Стелла, не поворачивая головы, — сколько свадеб в прошлом году?
Оскар за своим столом ответил сразу, будто ждал:
— Сорок семь. И девять разводов.
— Спасибо, — сказала Стелла и записала цифры Оскара, а не мои.
— Разводы тоже мероприятия, — сказал я.
— Я так и записала, — сказала Стелла. — Отдельной строкой.
В 17:20 Стелла закрыла блокнот.
— Спасибо, — сказала она. — Расшифровку пришлю до конца недели. Вы сможете отметить, что нельзя.
— Я всё помню, — сказал я. — Ничего такого не было.
— Пилот тоже так сказал, — сказала Стелла и протянула руку к диктофону. Щёлкнула кнопка, и красная лампочка погасла. Она убрала диктофон в карман пальто, но вставать не стала и ещё секунду смотрела на меня, как смотрят на гостя, которого видят второй раз и пытаются вспомнить, где видели в первый. Миндаль так и стоял нетронутый.
— Теперь без диктофона, — сказала Стелла. — Сколько раз вы рассказывали историю про смех?
Глава 9. Раз, два, три
На фотографии было девять детей в позе ласточки. Восемь стояли на одной ноге, вытянув руки в стороны, а девятый, мальчик в футболке с динозавром, уже падал, и его поймали за мгновение до пола. Поймала его женщина в чёрном трико. Она стояла на одном колене, держала мальчика за локоть и смотрела не в камеру, а на него. Волосы у неё были светлые, собранные в тугой узел на затылке.
Я узнал узел раньше, чем лицо. Потом узнал спину. Потом телефон Марка выскользнул у меня из рук и упал в салат.
Салат был с майонезом, на двенадцать человек, в стеклянной миске, которую Хлоя достаёт два раза в год. Телефон ушёл в него экраном вниз, почти целиком. Наружу торчал только угол чехла с наклейкой в виде клубники.
— Ничего, — сказал Марк, вынимая телефон двумя пальцами. — Он водонепроницаемый. Майонез, правда, никто не проверял.
Он вытер экран бумажным полотенцем, потом ещё одним, потом посмотрел на салат.
— Хлоя не заметит, — сказал он. — Если ты не скажешь.
— Не скажу.
Марк ещё немного посмотрел на вмятину от телефона, вздохнул и вывалил весь салат в мусорное ведро.
— Делаем новый, — сказал он. — Яйца ещё остались.
— Слушай. Ты чего?
— Рука соскользнула.
Марк посмотрел на мою руку, потом на меня. Я взял нож и стал резать огурец, хотя огурцов в этом салате, кажется, не полагалось.
Был последний день октября, суббота, одиннадцать утра. Мии исполнялось семь. Каждый год на её день рождения я привожу торт: это единственная свадьба в году, которую я делаю бесплатно. В этот раз торт был в виде балетной туфли, розовый, с атласной лентой из мастики, и стоял в холодильнике Марка, занимая полку, на которой в остальное время лежат йогурты. Хлоя расписала праздник по часам ещё в понедельник. С десяти до половины двенадцатого в гостиной шла детская растяжка, «с тренером из Мииной студии», как было сказано в расписании на холодильнике. Взрослым в гостиную до половины двенадцатого не входить. Мы с Марком сидели на кухне и делали салаты, потому что это было единственное занятие, куда нас пустили.
Я приехал без десяти десять, с тортом в коробке размером с чемодан. Хлоя открыла дверь с листком в руке, приняла торт, как принимают посылку, и сверилась со списком.
— Торт есть, — сказала она. — Отлично. В гостиную не заходить до половины двенадцатого. Тренер просила: при взрослых дети отвлекаются.
— А я при чём?
— Ты взрослый, — сказала Хлоя. — Иногда.
Из-за двери гостиной уже доносилась музыка, тихая, на пианино, и детский визг, который постепенно стихал. Хлоя закрыла торт в холодильнике и ушла туда, к детям, с телефоном в руке. Мне досталась кухня, Марк и двенадцать варёных яиц, которые нужно было почистить к половине двенадцатого.
— Ночью был ребёнок, — сказал Марк, очищая яйцо так медленно, будто оно было пациентом. — Аппендицит. Восемь лет. Всё хорошо, утром уже просил телефон. — Он положил яйцо в миску. — А я пришёл домой, а тут семилетняя, и тоже всё хорошо. Странное ощущение. Как будто за ночь сходил на работу в другой день рождения.
— Ты спал?
— Час. В машине у подъезда. Хлоя не знает.
Он почистил ещё одно яйцо и вдруг спросил, не поднимая головы:
— А та, с зеркалом? Не объявилась?
— Нет, — сказал я. — И не объявится. Она меня с кем-то перепутала.
— Ага, — сказал Марк и посолил салат, который солить было ещё рано.
После ночного дежурства глаза у Марка были красные, рубашка глаженая и мятая одновременно. На холодильнике под магнитами висел список с двумя колонками: оранжевая — Хлоя, зелёная — Марк. В зелёной было «шары», «свечи», «салаты», «встретить Алекса». «Шары» и «встретить Алекса» были вычеркнуты. «Свечи» нет.
— Ты свечи купил? — спросил я.
— Слушай, — сказал Марк. — Не напоминай.
Телефон он после салата держал в руке и время от времени вытирал о брюки. Это был родительский чат Мииной студии. Хлоя создала его для мам детей, которые пришли на праздник, и выкладывала туда фотографии из гостиной, чтобы родители, высадившие детей у подъезда, видели, что всё в порядке. Марка в этом чате держали для порядка. Он показал мне ласточку, потому что Мия стояла на ней ровнее всех, и он ею гордился.
— Можно ещё раз? — спросил я.
Марк протянул телефон. Я пролистал вверх. Фотографий было много: дети на ковриках, дети с поднятыми руками, Мия с розовой резинкой в волосах, мальчик с динозавром, уже стоящий на двух ногах и очень довольный. Тренер была почти на каждой, но ни на одной не смотрела в камеру. На одной она стояла спиной, на другой поправляла кому-то колено, на третьей смеялась, отвернувшись к окну. Профиль на третьей был тот самый. Я видел его на своей кухне, у своего окна, когда утренний свет поднял жалюзи.
Между фотографиями шли сообщения. Чья-то мама писала «Какие они молодцы!!!», другая отвечала сердечками. Кто-то поблагодарил тренера, по имени, длинно, с тремя восклицательными знаками. Я пролистал это сообщение, не читая: под ним было фото покрупнее, и я хотел видеть её лицо, а не чужие восклицательные знаки. Ещё ниже одна из мам спрашивала, как записаться в студию, и Хлоя отвечала ей длинным сообщением с адресом и расписанием. Его я пролистал тоже. Адреса меня в ту минуту не интересовали.
Потом пришло видео. Хлоя сняла его с порога, телефон немного дрожал. Девять детей лежали на ковриках на спине и поднимали ноги, и женский голос, ровный, не громкий, считал:
— Раз, два, три. И опускаем. Раз, два, три.
На «три» кто-то из детей не выдержал и захохотал, и сразу за ним засмеялись все девять.
— Это Мия, — сказал Марк у меня над плечом. — Слышишь? Она первая всегда.
Темнота. Голос совсем рядом, у самого уха, тише, чем шёпот. Раз, два, три. Она считает, и я, сам того не замечая, подстраиваюсь под её счёт, как подстраиваются под ритм, когда идут рядом с кем-то по улице. На «три» она выдыхает. Я тогда решил, что это такая игра. Мне нравилась эта игра.
— Ты в порядке? — спросил Марк.
— Душно у вас.
Марк открыл форточку. С улицы потянуло мокрыми листьями. Я вернул ему телефон, и он вытер его о брюки ещё раз.
— Это тренер Мии? — спросил я как можно небрежнее.
— Ага. Хлоя от неё в восторге. Мия тоже. Дома теперь все ходят с прямой спиной, кроме меня. — Марк потёр глаза. — Хлоя к ней тоже ходит. По вторникам. Говорит, это единственный час в неделе, когда её никто ни о чём не спрашивает.
— А ты?
— А я по вторникам сижу с детьми.
Он сказал это без жалобы, как сообщают время. Я хотел спросить ещё что-то, как её зовут, например, и не спросил. Марк спросил бы, зачем мне. А я не придумал бы, что ответить, кроме правды, а правду про зеркало Марк уже знал.
В 11:28 я вытер руки и вышел в коридор. До конца растяжки оставалось две минуты, и я сказал себе, что иду проверить, не растаял ли торт. Холодильник был на кухне, а коридор вёл в противоположную сторону, но этого я себе не сказал.
Дверь в гостиную была стеклянная, с матовой полосой посередине. Ковёр в гостиной свернули и поставили в угол, мебель сдвинули к стенам, и на полу лежали девять разноцветных ковриков. Дети стояли теперь на коленях, вытянув руки вверх, и тянулись к потолку. Она ходила между ними босиком. Трико, серая кофта с длинными рукавами, закатанными до локтя, и тот самый узел на затылке. Шла она ровно, не торопясь, как будто под ней был не паркет, а сцена, и каждый шаг попадал в счёт, который слышала только она.
У Мии левое плечо было выше правого. Тренер остановилась рядом, положила ладонь Мие на плечо и надавила совсем чуть-чуть, двумя пальцами. Плечо встало на место. Мия засмеялась.
Тогда она подняла глаза.
Стекло было матовое только посередине. Над полосой я был виден весь, от груди и выше, в своей рубашке для выходных, с кухонным полотенцем, которое забыл бросить, на плече. Она посмотрела на меня. Не дольше и не короче, чем смотрят на любого взрослого, который подглядывает в дверь на детском празднике. Утром на моей кухне она смотрела на меня точно так же, когда спросила, правда ли я хочу знать, кто она. Тогда был свет из окна. Сейчас тоже был свет из окна, другой, октябрьский, дневной, и я впервые видел её не в темноте и не мельком, а целиком, при обычном субботнем свете, среди детей. На носу у неё были веснушки, бледные, осенние. Утром на кухне я их не заметил.
Она убрала ладонь с Мииного плеча и отвернулась к детям.
— Раз, два, три, — сказала она. — И руки вниз. Молодцы.
Ко мне она не подошла. Я стоял за стеклом и ждал, что она подойдёт, кивнёт, улыбнётся, сделает хоть что-нибудь, что делают женщины, увидев мужчину, у которого ночевали четыре недели назад. Она стала собирать коврики.
— Ты чего тут стоишь? — Хлоя вышла из ванной с полотенцем на плече, почти таким же, как моё. — Сказано же: до половины.
— Уже половина.
Хлоя посмотрела на часы.
— Через минуту, — сказала она. — Пойдём, поможешь с соком.
Через минуту дверь в гостиную распахнулась, и девять детей пронеслись мимо нас в кухню, где их ждали сок, салаты и мой торт в виде туфли. Хлоя пошла за ними. Я остался в коридоре.
Тренер вышла последней, с сумкой на плече и свёрнутыми ковриками под мышкой. Она обулась у двери, не наклоняясь, держась одной рукой за косяк.
— Алекс, — позвала Хлоя из кухни. — Иди сюда, познакомься. Это тренер Мии. Мия при ней даже суп ест молча. А это Алекс, наш друг, он делает свадьбы. Торт от него.
Тренер повернулась ко мне. Мы стояли в метре друг от друга, в коридоре Марка, у вешалки с детскими куртками.
— Очень приятно, — сказала она.
И протянула руку. Ладонь была сухая, тёплая, рукопожатие короткое и профессиональное, как у человека, который за неделю пожимает руки сорока родителям. Ногти коротко острижены, без лака. Глаза у неё были спокойные, совершенно спокойные. Ни тени того утра.
— Мы… — начал я.
— Торт очень красивый, — сказала она. — Мия будет рада.
Я сказал что-то про мастику и атласную ленту. Я сам не понимал, что говорю. Мне хотелось сказать: «Ты оставила мне номер на чеке», или «Что значит „опять“?», или хотя бы «Доброе утро», но в коридоре пахло сосисками, из кухни кричали девять детей, а Хлоя стояла в дверях с пакетом сока и смотрела то на меня, то на неё.
Я решил, что она меня не узнала. Это была самая удобная версия, и я в неё почти поверил. Блондинок с прямой спиной в городе много. Я был в рубашке, при свете, с кухонным полотенцем на плече. Ночью я выглядел иначе. Ночью все выглядят иначе. Потом я вспомнил, что она меня видела утром, при том же свете, и что запомнить меня, в общем, несложно. Тогда я придумал вторую версию: она узнала, но на детском празднике, при Хлое, при девяти детях и мамином чате, не хочет никаких историй, и это профессионально, и я сам на её месте поступил бы так же. Вторая версия мне понравилась больше первой. Она означала, что меня узнали.
— Мне пора, — сказала тренер. — У меня в двенадцать взрослая группа.
Мия выскочила из кухни с розовой мастикой на пальце.
— Ты уже уходишь?
— Ухожу. В четверг увидимся. — Тренер присела перед ней на корточки и поправила ей сбившийся воротник платья. Потом взяла Мию за плечи и чуть развернула. — И спину ровнее. Как будто тебя сейчас будут целовать.
Мия захихикала и убежала обратно в кухню.
Тренер встала, поправила ремень сумки, кивнула Хлое и вышла. На меня она больше не посмотрела. Дверь закрылась. Я слышал, как она спускается по лестнице, не дожидаясь лифта, шаги быстрые, ровные, без остановок, и через несколько секунд хлопнула дверь подъезда.
Окно в коридоре выходило во двор. Я подошёл к нему, хотя мне там было совершенно нечего делать. Она шла через двор с ковриками под мышкой, мимо мусорных баков, мимо детской площадки с пустыми качелями, и у арки остановилась, переложила коврики в другую руку и достала телефон. Постояла с ним, что-то прочитала и убрала, ничего не ответив. Наверх она не посмотрела. Я ждал, что посмотрит, и стоял у окна, пока она не прошла под аркой и двор не стал пустым.
«Как будто тебя сейчас будут целовать».
Я где-то это уже слышал. Не в кино и не на свадьбе, хотя на свадьбах фотографы говорят невестам вещи и похуже. Фраза была знакомая, как знакомы запах или мелодия, которые слышал очень давно и не можешь вспомнить где. Я стоял в коридоре и перебирал: фотограф на прошлой неделе, ведущая из «Вечного лета», которая так шутит на всех банкетах, чья-то мама, кто-то из инструкторов в спортзале. Ничего не подходило. Мне показалось, что если я вспомню, где это слышал, то вспомню и всё остальное, но вспоминалось только то, что когда-то, очень давно, кто-то сказал мне это в спину и я выпрямился, сам не зная зачем.
Я стоял так, пока Мия не дёрнула меня за рукав.
— А почему ты подглядывал? — спросила она.
— Я не подглядывал. Я проверял торт.
— Торт на кухне, — сказала Мия, облизала палец с мастикой и посмотрела на меня с тем выражением, с каким Хлоя смотрит на Марка, когда он говорит, что свечи купил.
Потом Хлоя тронула меня за локоть.
— Ты её знаешь? — спросила Хлоя.
— Нет, — сказал я. — Впервые вижу.
Хлоя посмотрела на меня, ничего не сказала и пошла на кухню раздавать сок.
Праздник шёл дальше без меня, хотя я в нём участвовал.
— Свечи, — сказала Хлоя, не оборачиваясь, и протянула руку назад, к Марку.
Марк посмотрел на холодильник, на зелёную колонку, на слово «свечи», которое так и не было вычеркнуто. Потом на меня.
— Сейчас, — сказал я.
В ящике под раковиной у Марка лежали спички, батарейки, два ключа неизвестно от чего и половинка свечи от торта, которому, судя по цвету, было года три. В кухонном шкафу, за банкой с рисом, нашлась вторая, витая, синяя. Я срезал с обеих оплывший край, подплавил срезы спичкой, прижал их друг к другу, подержал, пока воск не схватился, и воткнул в туфлю, туда, где должна была быть пряжка. Получилась одна свеча, двухцветная и немного кривая.
— Это задумано, — сказал я Хлое.
— Конечно, — сказала Хлоя.
Мия задула свечу с первого раза. Все хлопали. Марк хлопал медленнее всех и смотрел на Хлою, а Хлоя смотрела на детей. Потом я разрезал торт так, чтобы каждому ребёнку достался кусок с лентой, и, пока раздавали тарелки, смотрел в окно, на улицу, где уже никого не было.
Около двух я сказал, что мне пора на площадку, хотя на площадку мне было только в пять. Хлоя кивнула, не отрываясь от раковины, и попросила забрать с собой коробку от торта, потому что в мусорное ведро она не влезает. Я взял коробку. Марк проводил меня до двери.
— Слушай, — сказал он. — Спасибо за торт.
— Каждый год.
— Я не про торт, — сказал Марк. — Ты свечу сделал. Хлоя заметила.
Он постоял в дверях, держа телефон с клубникой на чехле, и я подумал, что он хочет спросить что-то ещё. Он не спросил. Я тоже ничего не спросил, хотя телефон с тем самым чатом, где кто-то длинно и с восклицательными знаками благодарил тренера по имени, был у него в руке, в полуметре от меня.
На лестнице я достал свой телефон и написал Оскару:
«Мне нужно имя. Тренер по растяжке, ведёт детскую группу, в которой Мия, дочь Марка. Блондинка. Узнай, где студия и как её зовут».
Оскар ответил через минуту:
«Суббота».
«Знаю».
«Почему не спросите у Марка?»
Я стоял на площадке между третьим и вторым этажом, с пустой коробкой от торта под мышкой, и смотрел на этот вопрос. Внизу, в подъезде, ещё пахло чужими духами, лёгкими, чем-то вроде мыла и ещё чем-то, что я не мог назвать. Корицей не пахло.
«Потому что прошу тебя», — написал я.
«Ок, — ответил Оскар. — В понедельник».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

