
Полная версия:
Неприлично красив
— Проходи, — сказала она.
Две недели назад она говорила мне «вы». Я отметил это и записал себе в плюс. Босые ноги на деловой встрече я записал туда же.
Стул стоял у стены, там же, где в прошлый раз. Я подвинул его к столу сам, не дожидаясь, пока это сделает она. Марго села, опустила очки на нос и положила перед собой распечатку. Смета занимала четыре страницы, и на каждой уже стояли карандашные пометки её мелким почерком.
— Салют, — сказала она. — Почему дороже, чем в прошлый раз?
— Без пауз. Минута идёт целиком, залп за залпом.
Я достал из кармана распечатку пиротехника и положил перед ней. Марго посмотрела на распечатку, потом на меня.
— Кто решил, что без пауз?
— Я.
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Почему?
— Потому что в паузе гости достают телефоны, — сказал я. — Первый залп они смотрят глазами, а остальные уже через экран. Без пауз никто не успевает. Шестьдесят человек целую минуту смотрят в небо. Потом это вспоминают.
Марго ничего не сказала. Она нажала несколько клавиш на калькуляторе, и бумажная лента поползла со стола на ковёр.
— Оставляем, — сказала она и поставила рядом с салютом галочку.
Пиротехнику я ещё в среду обещал, что Марго эту строку вычеркнет. Пиротехник будет рад.
Дальше мы шли по списку. О деньгах Марго почти не спорила. Она спорила о том, зачем нужна каждая строка.
— Ведущий, — сказала она. — Кто?
— Два варианта. Тео, он вёл у нас три развода. И Ирма, она спокойнее.
— Чем плох Тео?
— Ничем. Он шутит про бывших мужей.
— Сколько шуток?
— За вечер? Штук шесть.
— Две, — сказала Марго и написала на полях: «Тео, 2 шутки». — И вступление полторы минуты. Ни секундой больше.
— Я ему передам.
— Не передавай. Впиши в договор.
Я вписал это прямо в черновик договора. Тео подписывает всё не читая, так что ничего не потеряет.
— Скрипка, — сказала Марго. — До горячего. А после горячего что?
— Диджей.
— Зачем?
— Чтобы танцевали.
— Кто?
— Гости.
— Моим гостям за пятьдесят, — сказала Марго. — Половина из них танцевала последний раз на моей свадьбе, и у половины колени.
— Колени у них, пока не заиграла музыка их выпускного, — сказал я. — Список песен я соберу по годам. Я знаю, кто в каком году заканчивал школу, это есть в вашей таблице дней рождения.
Марго посмотрела на меня поверх очков дольше, чем смотрела до этого.
— Собирай, — сказала она. — Если к одиннадцати никто не встанет, диджея я не оплачиваю.
— Договорились.
Она подчеркнула диджея дважды и потёрла шею под затылком, там, где у людей, которые много сидят над бумагами, к вечеру всё каменеет.
— Могу помочь, — сказал я. — У меня хорошие руки.
— Страница три, — сказала Марго.
Мы перешли на страницу три. На ней она двух гостей из списка обвела карандашом.
— Эти двое придут с ним? — спросил я.
— Он не приглашён.
— Это его друзья.
— Это мои друзья. Он с ними познакомился у меня на дне рождения девятнадцать лет назад. Он об этом забыл, они нет.
— Посадить их с краю?
— В центр, — сказала Марго. — За мой стол. Пусть всем будет видно, где они сидят.
Я предложил, чтобы в начале вечера она сама сказала гостям несколько слов. Две минуты, бокал в руке, свет на неё. Хозяйка, которая сама открывает свой праздник, — это лучшее, что можно сделать в первые десять минут.
— Нет, — сказала Марго.
— Гости ждут, что хозяйка…
— Гости ждут горячего. Я на своих праздниках не говорю. Я за них плачу.
Я вычеркнул пункт из тайминга. Спорить с человеком, который держит палец на калькуляторе, я не умею, и учиться не собирался.
В половине одиннадцатого Марго перевернула последнюю страницу. Потом вернулась к первой и поставила инициалы в углу каждой, включая ту, где была только таблица подрядчиков с телефонами. Перед этим каждую она перечитала. Я смотрел, как она читает таблицу подрядчиков, и вспоминал, что договор Ферран я подписывал быстрее.
Она закрыла ноутбук, сняла очки и положила их на смету. Потом встала, открыла мини-бар и достала мою бутылку. Бутылка две недели простояла рядом с её водой, и этикетка немного запотела.
— Я говорила, что пригодится, — сказала Марго.
Штопор она нашла в ящике стола, под калькулятором. Бокалы принесла с подноса на комоде. Налила себе и мне, поровну, и села на край кровати, а не обратно за стол. Я остался на стуле.
— У меня предложение, — сказала Марго. — Не по смете.
Я поставил бокал. Я знал, что будет дальше, с того самого галстука на крыше.
— Я хочу, чтобы ты сегодня остался, — сказала она. — Один раз. Утром ты снова подрядчик. Во вторник у нас встреча по рассадке, и смета от этого не меняется ни в одну сторону. Если не хочешь, допиваем и прощаемся. Смета тоже не меняется.
Она сказала это ровно, тем же голосом, каким говорила про полторы минуты для ведущего. Пальцы у неё лежали на колене спокойно.
— Это условия? — спросил я.
— Да.
— А если я захочу второй раз?
— Это обсудим не сегодня.
— Хорошо, — сказал я. — Только учти, я обычно ухожу до утра.
— Я на это рассчитываю, — сказала Марго. — Мне вставать в шесть.
Я сказал это «хорошо» так, будто делаю ей одолжение. Мне казалось, что я три недели веду эти переговоры и наконец подписываю то, к чему вёл: галстук, «стойте» у стеклянной двери, калькулятор вместо свидания. Всё это вдруг сложилось в одну аккуратную линию, и в конце этой линии стоял я. Марго кивнула и допила вино.
Я встал и шагнул к ней, чтобы поцеловать. Она остановила меня ладонью, не отталкивая, просто положила её мне на грудь.
— Сядь, — сказала она.
И показала на кресло у окна.
Кресло было низкое, гостиничное, с плюшевыми подлокотниками. Я сел, и колени оказались выше, чем мне нравится. Плед съехал на пол, и поднимать его никто не стал. За спиной у Марго горел мост, тот самый, напротив которого гостиница, и она стояла против этого света так, что лица я почти не видел. Обычно я выбираю, где кому стоять. В этот раз меня посадили.
Сначала она расстегнула на мне рубашку. Рубашку, в которой я подписываю договоры, она расстегнула сверху вниз, по одной пуговице, не торопясь, и на каждой задерживалась ровно столько, сколько задерживалась над строкой сметы. Я сидел и не помогал, потому что меня не просили. Свитер она сняла сама, через голову, и бросила на кровать. Потом джинсы. Часы остались. Мужские, тяжёлые, на кожаном ремешке, застёгнутом на последнюю дырку, и всё равно они съехали ей на косточку запястья. Я потянулся к ней, и она взяла мои руки и положила их на подлокотники.
— Здесь, — сказала Марго.
Я оставил их там. Она наклонилась и поцеловала меня медленно, держа меня за подбородок двумя пальцами. Я поднял к ней лицо и поцеловал её в ответ, уже не так медленно. Потом я повернул голову и поцеловал ей запястье, под ремешком часов, там, где кожа была теплее. Марго на секунду замерла. Руки с подлокотников я так и не убрал.
Она села ко мне на колени боком и перекинула ноги через подлокотник, потому что по-другому в этом кресле было не поместиться. Подлокотник упёрся ей под колени, кресло скрипнуло, и мы оба замерли, как будто скрип мог разбудить соседей.
— Неудобное, — сказала Марго.
— Его делали для чтения.
Она засмеялась, коротко, первый раз за вечер, и прислонилась лбом к моему виску. Глаз она не закрывала. Её рука лежала на подлокотнике рядом с моей, и часы при каждом её движении стукались о деревянный край у самой моей ладони. Я ждал, что она скажет дальше, и заметил, что жду этого больше, чем всего остального. Ничего страшнее за весь вечер со мной не случилось.
— Можно я встану? — спросил я.
Марго подумала.
— Можно.
Я встал, не отпуская её. До кровати было три шага, и на втором она сама передвинула мою ладонь у себя на спине, чуть выше, чем я её положил. Книгу с закладкой она переложила с покрывала на тумбочку, закладкой вверх, чтобы не потерять страницу. Дальше мы говорили мало. Один раз она засмеялась снова, когда я сказал что-то, чего не собирался говорить вслух. Что именно, я потом так и не смог вспомнить.
Я лежал на спине и смотрел в потолок, где от моста ходили светлые полосы. Мне хотелось, чтобы она положила голову мне на плечо, и я уже приготовил для этого руку.
— Тебе было хорошо? — спросил я.
— Да, — сказала Марго.
Она встала, надела гостиничный халат, завязала пояс двойным узлом, взяла со стола очки и села обратно за смету.
— Ледяная скульптура, — сказала она. — Ты её вычеркнул или я?
— Ты.
— Почему?
— Потому что к десяти вечера она становится лужей, и гости в эту лужу ставят бокалы.
— Правильно. — Она что-то пометила карандашом. — Подай ручку. Синюю.
Я подал ей ручку с тумбочки, голый, придерживая простыню. Мои часы лежали там же, на тумбочке, циферблатом вверх. Я снял их, как всегда, когда она ещё стояла у окна. Её часы были у неё на руке, над листом сметы.
— Это его? — спросил я. — Часы.
— Мои. — Она не подняла головы. — Купила на первую премию. Мужские, потому что на женских тогда цифр было не разглядеть.
Я посмотрел на свои. Сказать мне было нечего, и я спросил, сколько у неё было премий с тех пор.
— Достаточно, — сказала Марго. — Почему у тебя аванс сорок процентов, а не тридцать?
— Подрядчикам надо платить вперёд.
— Или тебе нужно сейчас.
Я улыбнулся так, как улыбаюсь клиентам, которые спрашивают, почему торт дороже машины. Марго не улыбнулась, ничего не записала и перевернула страницу.
Телефон у неё зазвонил в десять минут первого. Она посмотрела на экран и ответила сразу, не выходя из-за стола.
— Да. Нет, не сплю. — Она слушала, держа ручку над сметой. — Пианино твоё. Бабушка оставила его тебе, это записано. Нет. Он может говорить что угодно. Кран будет в четверг, до крана пианино должно уехать. Грузчиков я закажу на среду, будь там с девяти. Ключи у тебя есть. Хорошо. Поешь что-нибудь. Пока.
Голос у неё за весь разговор не изменился. Ни одного лишнего слова, как в моих звонках поставщикам за час до выноса торта.
Она положила телефон экраном вниз и записала на полях сметы: «Грузчики, ср, 9:00».
— Пианино можно перевезти завтра, — сказал я. — У меня есть бригада, они возят рояли на свадьбы. На шестой этаж без лифта, в дождь. Ни одной царапины за шесть лет.
— У меня есть свои грузчики, — сказала Марго.
— Мои лучше.
— Возможно. — Она поставила точку после «9:00». — Но это мой дом.
— Дочь? — спросил я.
— Дочь.
— Сколько ей?
— Двадцать два.
Как её зовут, я не спросил. Это вышло само собой, по привычке.
Я лежал и складывал то, что знал о Марго. Номер тысяча четыреста двенадцать. Выходила замуж в шляпе. Клятвы длились одиннадцать минут, и он читал по бумажке. Часы купила себе сама. Теперь к этому добавились дочь двадцати двух лет, бабушкино пианино и дом, где в четверг будет кран. Получилось меньше, чем я знаю о гостях Ферран по колонке «аллергии». Про кран я спрашивать не стал. Чужой ремонт меня интересует ещё меньше, чем чужие свадьбы.
Без пяти час Марго сняла очки.
— Тебе пора, — сказала она. — Мне вставать в шесть.
Я оделся. Она тем временем сложила смету в прозрачную папку, надела пиджак поверх халата и сунула ноги в туфли.
— Мне всё равно вниз, — сказала она. — Лиаму нужна папка к утру.
Кто такой Лиам, я не спросил. Утром я это узнал.
В лифте опять играла музыка, которую никто никогда не выбирал. Марго держала папку обеими руками и смотрела на цифры этажей. Я стоял рядом и смотрел на неё. Халат под пиджаком был виден, туфли она надела на босу ногу, и её это не беспокоило.
— Может, завтра? — спросил я. — Без сметы.
За одну неделю я второй раз предлагал женщине следующую встречу. Статистика у меня портилась.
— Во вторник, — сказала Марго. — В одиннадцать, у тебя в агентстве. Рассадка.
— Это рабочая встреча.
— Да.
— А сегодняшнее?
Лифт остановился на втором, хотя никто не нажимал. Двери открылись в пустой коридор и закрылись обратно.
— Сегодняшнее было сегодня, — сказала Марго.
Я хотел сказать, что сегодня кончилось час назад, а сейчас уже суббота. Я даже начал, но лифт поехал дальше, и Марго посмотрела на меня так спокойно, что продолжать стало глупо. Я поправил манжету, которая сидела ровно.
На первом этаже она подошла к стойке и отдала папку ночному администратору.
— Для Лиама, — сказала она. — Утром.
Администратор кивнул и убрал папку под стойку, как будто ему каждую ночь в час приносили сметы женщины в халатах и пиджаках. Марго повернулась ко мне.
— Спокойной ночи, Алекс.
Она вернулась в лифт и нажала кнопку. Двери закрылись, цифры над ними поползли вверх. Из гостиницы я в ту ночь вышел первым, но это не считалось: меня проводили до лифта и отправили вниз.
Такси я вызывать не стал и минут пять стоял у входа, хотя было холодно. На четырнадцатом этаже в одном окне горел свет. Я не был уверен, что это её окно, и всё равно смотрел, пока свет не погас. Погас он быстро.
В субботу я проснулся в восемь и первым делом посмотрел на телефон. От Марго ничего не было. Я сварил кофе, принял душ и посмотрел ещё раз. В девять тоже ничего не было, и в половине десятого. Я сказал себе, что женщина, которая встаёт в шесть, в субботу утром занята. В 10:12 пришло письмо.
Смета: вечер Марго, финальная версия
От: Лиам · Суббота, 10:12
Добрый день, Алекс.
Направляю смету с правками Марго от вчерашнего дня. Подписанный экземпляр передам курьером в понедельник.
Встреча во вторник в 11:00 подтверждена.
С уважением,
Лиам, помощник Марго
Я прочитал его на кухне, стоя у кофемашины, которая у меня дома, в отличие от агентской, работает. Потом прочитал ещё раз. Марго в копии не стояла. В письме было «от вчерашнего дня», и больше ничего. Я открыл вложение. Все её карандашные пометки Лиам аккуратно перенёс в таблицу: полторы минуты ведущему, скрипка до горячего, а у ведущего в примечании стояло «не более двух шуток о бывших супругах». Грузчиков в среду в девять он, к счастью, переносить в смету не стал. Ни в письме, ни в смете ничего не говорилось ни о кресле, ни о вине, ни о том, что я сказал вслух и не помню что.
Я ответил Лиаму: «Получил, спасибо». Лиам через минуту пожелал мне хороших выходных. Я открыл смету ещё раз и нашёл седьмую строку. Салют, одна минута, без пауз. Это была единственная строка, на которой не стояло ни одной её пометки, кроме галочки.
Глава 8. Интервью без разрешения
Расшифровка: Алекс, агентство «Хэппи Энд»
От: Стелла · Четверг, 23:40
Алекс, добрый вечер. Во вложении расшифровка нашего разговора. Отметьте, пожалуйста, цитаты, которые не хотите видеть в тексте, до понедельника. Остальное я считаю согласованным.
Стелла: Почему вы не женаты?
Алекс: [смеётся] [пауза 4 сек.] Потому что я видел слишком много свадеб изнутри.
Четырёх секунд я не помнил. Я помнил, что ответил сразу и что ответ был хороший. Я перечитал строчку ещё раз и посчитал про себя до четырёх. Выходило долго. За четыре секунды на свадьбе успевают уронить кольцо и поднять его.
Расшифровка была на четырнадцать страниц. Я читал её в постели, с ноутбуком на коленях, и на второй странице нашёл, что Стелла записала даже, как Оскар у меня за спиной уронил степлер: «[шум]». Дальше шли мои истории. Свои истории я помнил, все до одной, и в каком порядке рассказывал, тоже помнил. До понедельника было три дня. Я закрыл ноутбук и решил, что отвечу ей в понедельник утром, что всё в порядке.
Сам разговор был в понедельник, за три дня до этого.
Стелла позвонила в агентство в понедельник утром. Трубку взял Оскар, послушал, прикрыл микрофон и сказал мне через стол:
— Журналистка. Колонка «Почему они не женятся». Хочет вас.
— Злая колонка?
— Читаемая, — сказал Оскар.
Я сказал, что могу сегодня в четыре. Оскар передал, послушал ещё и прикрыл микрофон снова.
— Спрашивает, не опоздаете ли.
— Почему она спрашивает?
Оскар пожал плечами и сказал в трубку: «Не опоздает».
К четырём я переставил приёмную. Кресло для гостьи развернул к окну, чтобы свет падал на неё, а не на меня, себе оставил диван у стены, под фотографией свадьбы на крыше, той, где невеста в пуховике. На журнальный столик поставил две чашки и вазочку с миндалём. Миндаль я держу для клиентов, которые волнуются: им нужно что-то делать руками.
— Это интервью или фотосессия? — спросил Оскар.
— Это рассадка.
— На двоих.
— Рассадка на двоих — самая сложная, — сказал я. — Все остальные можно испортить чуть-чуть.
Оскар кивнул и вернулся к монитору. Через минуту он сказал, не оборачиваясь:
— Она пишет то, что слышит.
— Все пишут то, что слышат.
— Ага, — сказал Оскар.
В половине четвёртого я открыл её колонку. Последняя называлась «Почему они не женятся: пилот». Пилот был без имени, но с самолётом, с бывшей женой в другом часовом поясе и с фразой, которую он, судя по всему, сказал между делом: «Я привык садиться там, где нет людей». Фразу Стелла вынесла в подзаголовок. Под колонкой было четыреста комментариев, и в половине из них пилота жалели, а в другой половине узнали. Я подумал, что пилот, наверное, сам виноват: зачем говорить журналистке такие вещи. Я бы не сказал.
Она пришла в 15:58. Ей было лет тридцать, короткая стрижка, пальто она не сняла, а расстегнула. Кресло у окна она обошла и села на край моего дивана, под фотографию с крышей, так что свет теперь падал на меня. Мне пришлось сесть в кресло. Миндаль она отодвинула, не попробовав.
— Здесь удобнее, — сказала она. — Я плохо вижу против света.
На колени она положила блокнот на резинке, а на журнальный столик поставила диктофон. Диктофон был старый, кнопочный, серый, с красной лампочкой сбоку. Такими пользовались, когда я учился на первом курсе.
— Телефону я не доверяю, он слишком много умеет, — сказала она, заметив, как я на него смотрю. — Этот пишет только то, что я включила. Я включаю. Предупреждаю: всё, что вы скажете, пока горит лампочка, я могу использовать. Потом пришлю расшифровку на согласование.
— А если лампочка не горит?
— Тогда я не пишу. Но я помню.
Оскар подошёл с кофейником.
— Кофе?
— Спасибо, нет, — сказала Стелла. — Я на интервью не пью ничего, кроме воды. От кофе я начинаю перебивать.
Оскар налил мне одному, поставил кофейник на подоконник и ушёл к себе. Стелла посмотрела на окно.
— У вас на вывеске «Э» ниже остальных букв, — сказала она.
— Это задумано.
— Нет, — сказала Стелла. — Там винт другой, светлее. Его докручивали отдельно.
Я посмотрел на неё внимательнее. Вывеску шесть лет видели все мои клиенты, и ни один не заметил винт.
Лампочка загорелась.
— Понедельник, шестнадцать ноль две, Алекс, агентство «Хэппи Энд», — сказала Стелла в сторону диктофона, ровно, как регистратор перед церемонией называет имена.
Оскар за своим столом перестал печатать, потом начал снова, тише.
— Почему вы не женаты? — спросила Стелла.
Я засмеялся и ответил, что видел слишком много свадеб изнутри. Мне показалось, что ответил я сразу.
— А вы? — спросил я.
— Это интервью с вами, — сказала Стелла.
Дальше всё шло так, как я люблю. Она спрашивала, я рассказывал.
— Самый короткий брак, который вы видели?
— Сорок минут, — сказал я. — Жених после регистрации сел в такси и уехал. Невеста стояла на ступеньках с букетом, гости делали вид, что фотографируют фасад. Через сорок минут то же такси вернулось. У таксиста не было сдачи с крупной купюры, и они всё это время ездили по городу, искали, где разменять. За это время жених успел передумать.
— Он вернулся из-за сдачи?
— Он так и сказал в тосте. Это был лучший тост на той свадьбе.
Стелла сделала пометку в блокноте.
— Самая дорогая ошибка?
— Павлин. Тёща заказала живого павлина, чтобы ходил между столами. На третьем тосте павлин перелез через живую изгородь и ушёл к соседней свадьбе. Там его приняли за подарок от нас. Возвращать не стали.
— Чью свадьбу считали вашей?
— Обе, — сказал я. — Соседняя потом заказала у нас юбилей.
Стелла улыбнулась и сделала вторую пометку. Я видел, на чём она их делала: на сдаче у таксиста и на тёще. Павлина она не записала.
— Как вы пришли в эту работу? — спросила она.
На этот вопрос у меня есть история про смех. Я рассказал её так, как рассказываю всегда, с теми же паузами.
Мне было восемнадцать, я подрабатывал официантом на свадьбах. Однажды на банкете, за три минуты до выноса, у кондитера сломалась тележка, и трёхъярусный торт лёг лицом на паркет. Все замолчали. На этом месте я всегда делаю паузу. Стелла в эту паузу ничего не сказала и не кивнула, и пауза вышла длиннее, чем обычно. Мать невесты закрыла лицо руками. Отец молча пошёл искать кондитера. А невеста посмотрела на торт и засмеялась. Громко, на весь зал, до слёз. Через секунду смеялся жених, через минуту смеялись все, и этот вечер, судя по фотографиям, которые мне потом присылали, стал лучшим в их жизни. Я тогда стоял с подносом у стены и понял, что люди запоминают не торт. Они запоминают, как смеялись.
— Как звали невесту? — спросила Стелла.
— Не помню. Я был официантом, у официантов нет списка гостей.
— А торт какой был?
— Шоколадный, с вишней. Три яруса.
— Торт помните, — сказала Стелла, — невесту нет.
— Невесту я помню по смеху.
— И вы открыли агентство, — сказала Стелла.
— Не сразу. Сначала десять лет работал на чужих свадьбах. Потом открыл своё. Семь лет назад.
У Оскара за спиной что-то упало на пол, кажется, степлер.
— Шесть, — сказала Стелла.
— Простите?
— Шесть лет назад. В марте. Я смотрела реестр. — Она сказала это без всякого торжества, тем же тоном, каким спрашивала про павлина, и записала в блокнот одну цифру. — Если хотите, напишу «семь». Но тогда это будет ваша ошибка в моём тексте.
Я смотрел на неё и не нашёл, что ответить. Обычно в этом месте женщины говорят «как интересно» и трогают волосы. Стелла смотрела в блокнот и ждала. Мне вдруг захотелось, чтобы она проверила всё остальное, что я сказал за этот час, и сказала, где ещё я ошибся.
Телефон у меня на колене завибрировал. Звонил флорист. Я сбросил звонок и перевернул телефон экраном вниз, чего не делаю даже на дегустациях.
— Шесть, — сказал я. — Пишите шесть.
— Спасибо. — Она подняла глаза. — Значит, агентство вы открыли в двадцать восемь?
— Да.
— Шесть лет организуете чужие свадьбы. Свою так и не захотели?
— Я каждый день вижу, чем это заканчивается.
— Вам не кажется, что это немного похоже на кондитера, который не ест сладкое?
— Кондитеры не едят сладкое, — сказал я. — Это профессиональное.
— Кондитеры едят сладкое, — сказала Стелла. — Я писала про кондитеров.
Оскар кашлянул. Я обернулся. Оскар смотрел в монитор.
— Брак — это мероприятие, — сказал я. — А любое мероприятие нужно уметь вовремя заканчивать.
— Кто его заканчивает?
— Организатор.
— Свадьбу заканчивает организатор, — сказала Стелла. — Брак заканчивают те, кто в нём живёт. Это разные профессии. Вы на своих свадьбах до какого момента остаётесь?
— До первого танца. Дальше гости справляются сами.
— И как они справляются?
— Не знаю. Я уже ухожу.
— Вот, — сказала Стелла и ничего не записала.
— Что «вот»?
— Вы спросили, почему меня интересует ваша личная жизнь. Вот поэтому.
Я не спрашивал, почему её интересует моя личная жизнь. Я хотел ей это сказать и понял, что за последние десять минут ответил на все её вопросы, а она не ответила ни на один мой. Мой вопрос о том, замужем ли она сама, так и висел где-то в самом начале разговора, ещё до павлина. Кольца у неё не было. На среднем пальце правой руки было синее пятно от ручки, старое, въевшееся. Такое бывает у людей, которые пишут от руки каждый день, и я поймал себя на том, что смотрю на это пятно дольше, чем на её губы.
— В чём вы уверены? — спросила она вдруг.
— В смысле?
— Вы человек, который давно не сомневается. В чём вы уверены?
— Во многом.
— Например, — сказала Стелла, — вы хороши в постели. Это одна из трёх вещей, в которых вы уверены. Две другие — шампанское и уходить до завтрака. Так?
Я замолчал. Эту фразу я сказал один раз в жизни, в своей квартире, в среду, в 14:30, женщине, у которой на запястье тогда как раз дрогнули часы. Больше её никто не слышал. Я сказал её, глядя на Тори снизу вверх, и она спросила «А две другие?», и я ответил, а она сказала «Не отвлекайся».
Я поправил диктофон на столике. Он и так лежал ровно, параллельно краю. Стелла посмотрела на мою руку и ничего не сказала.

