
Полная версия:
Неприлично красив
— Ещё по одной? — спросил Раф.
— Давай, — сказал я и поднял руку, чтобы позвать официантку.
— Он какой-то тихий сегодня, — сказал Раф, кивнув на пустой стул Марка.
— Он всегда тихий. У него двое детей и операционный список с семи.
— Раньше он смеялся громче.
— Раньше он спал, — сказал я. — Это медицинский факт. Спроси у него, он тебе объяснит на латыни.
Раф подумал и согласился. Он вообще легко соглашается, когда объяснение звучит как формула. Потом он начал рассказывать про викторины. Через стол я видел, как Марк под козырьком снова вытер экран и снова что-то набрал. Минут семь, наверное. В такую погоду машин в старом центре всегда мало, и я подумал, что надо было предложить ему подвезти, но я был без машины, а Раф живёт в другую сторону.
Когда официантка принесла кружки, я ещё раз посмотрел в окно. Под козырьком аптеки никого не было. Наверное, такси подъехало, пока я отворачивался.
Глава 4. Сорок минут
«14:10–14:50 — А.»
Это был скриншот, который Тори прислала мне в среду в одиннадцать утра без единого слова. Скриншот её рабочего календаря на день, весь в цветных прямоугольниках, как план рассадки на банкет, где никто ни с кем не хочет сидеть. Синие прямоугольники назывались «синк по продукту», «ревью метрик», «1:1 с Даной». Мой был зелёный и самый короткий. Сразу под ним, вплотную, начинался оранжевый: «15:00 — созвон, Сингапур».
Я ответил «Жду». Через секунду пришло «

». Тори не тратит слова на то, что можно выразить пальцем.
Я рассматривал скриншот дольше, чем требовалось. У всех остальных в её календаре были имена или хотя бы названия: Дана, продукт, метрики, Сингапур. Я был буквой. Сначала мне это показалось обидным, потом удобным, а потом я подумал, что в моём телефоне она записана как «Тори, календарь», и решил, что мы квиты.
Мы познакомились три недели назад на свадьбе её коллеги, которую делало моё агентство. Тори была единственной гостьей, которая подошла ко мне не за тем, чтобы пожаловаться на рассадку, а чтобы спросить, сколько у меня уходит времени на то, чтобы вернуть гостей с курилки на торт. Я сказал, что четыре минуты, если ведущий не пьян. Она записала это себе в телефон. В половине двенадцатого она уехала с той свадьбы первой из всех гостей, а через два дня прислала мне приглашение в календарь. Без вопроса, свободен ли я. Просто приглашение с двумя кнопками: «Принять» и «Отклонить».
Я принял. Это была наша четвёртая встреча, и все четыре прошли у меня. Моя квартира в шести минутах от её офиса, если идти быстрым шагом, а Тори ходит только быстрым. Вечера у неё заняты тренировками, звонками с другими часовыми поясами и подготовкой к повышению. Ночью она спит. Остаётся обеденный перерыв.
Меня это устраивало. Меня вообще устраивает всё, что заканчивается по расписанию.
Она позвонила в домофон в 14:09. Я к этому времени уже минуту стоял в прихожей, хотя ни за что бы в этом не признался. Поднималась она, судя по времени, по лестнице, потому что лифт у меня медленный, и Тори это уже знала. В дверях она стояла в сером брючном костюме, в белых кроссовках, с волосами, убранными так гладко, что на них можно было проверять уровень. На левом запястье у неё светились умные часы. Пальто она повесила на крючок сама, рядом с моими ключами, и разулась, не наклоняясь, одной ногой о другую.
— Привет, — сказала она и поцеловала меня в угол рта, на ходу, как ставят галочку.
— Кофе?
— Нет. Сорок минут.
— Как дела в Сингапуре?
— В три узнаю. — Она положила телефон на тумбочку в прихожей экраном вниз, потом подумала и перевернула экраном вверх. — Сегодня решают, кто ведёт запуск. Нас двое. Второй — мужчина пятидесяти лет, который говорит «коллеги, я буквально на секунду» и занимает сорок минут.
— Сорок минут — это много.
— Это вся моя среда, — сказала Тори и взяла телефон с собой.
Она прошла в спальню первой. Я уже говорил, что люблю, когда всё по расписанию. С Тори я начал подозревать, что люблю это меньше, чем думал, потому что расписание у неё было, а у меня теперь было только её расписание.
В спальне она сняла пиджак, повесила его на спинку кресла, расправила плечи пиджака ладонью и нажала что-то на часах. Часы коротко пискнули.
— Таймер, — сказала она. — Чтобы не смотреть.
— Ты могла бы просто не смотреть.
— Я бы смотрела. Так честнее.
Я снял часы и положил их на тумбочку, как делаю всегда. Механические часы не любят, когда их бьют о спинку кровати, а я не люблю чинить вещи, которые могу не ломать. Тори села на край кровати и посмотрела на них. Она вообще смотрит на вещи так, будто собирается их оценить и вывести в отдельную строку бюджета.
— Красивые, — сказала она. — Дорогие?
— Это часы отца.
— Подарок?
— Наследство.
Тут у меня есть история, и я её рассказал. Рассказываю я её хорошо, потому что рассказывал много раз, и всегда тем, кто знает меня меньше месяца. За эти годы она немного отшлифовалась. Платок, например, в первых версиях был клетчатый, а потом стал белый, потому что белый лучше смотрится в рассказе. Мама в первых версиях плакала, а потом перестала, потому что плачущая мама отвлекает от часов. Отец купил эти часы в тот год, когда я родился, на первую большую премию, и носил каждый день, даже в отпуске, даже на пляже. Когда мне было одиннадцать, его не стало. Часы мама отдала мне в восемнадцать, в день, когда я уезжал в город, завернув их в носовой платок. С тех пор я их не снимаю. Кроме таких случаев, как этот.
Старые друзья этой истории не слышали. Марк знает, что мой отец ушёл, когда мне было одиннадцать, просто ушёл, с чемоданом, в среду, и что больше мы о нём не говорим. Ирис тоже знает. Они никогда не спрашивали про часы, а я никогда не рассказывал им про наследство. Это две разные истории для двух разных залов, и пока залы не пересекаются, обе отлично работают.
Тори выслушала, не перебивая. Потом взяла часы с тумбочки и повертела в руках.
— Ты их чинил?
— Один раз. Чистил механизм.
— Сколько стоило?
— Как хороший костюм.
— Нормально, — сказала она. — Для актива, который не обесценивается.
Тори называет активами всё, что можно перепродать, и обязательствами всё, что нельзя. Я однажды спросил, к чему она относит меня. Она сказала, что я пока в тестовом режиме.
— Мне жаль твоего отца, — сказала она.
— Это было давно.
— Всё равно жаль.
Она сказала это просто, без всякого сочувственного лица, и мне на секунду стало неудобно. Неудобство было мелкое, примерно как камешек в ботинке, который замечаешь только на лестнице.
— А это что? — спросила Тори.
Она провела ногтем по ремешку. На коже у пряжки была свежая царапина, длинная и светлая, ещё не успевшая потемнеть. Я точно знал, откуда она: от газового баллона на служебной лестнице, в субботу, на крыше, когда мы втроём тащили его на шестой этаж и я задел ремешком перила.
— От отца, — сказал я.
Я не знаю, зачем я это сказал. Слова вышли сами. Тори подняла на меня глаза.
— Царапина свежая, — сказала она.
— Он часто… — начал я и остановился, потому что продолжения у меня не было.
Я поправил подушку, которая лежала ровно. Обычно на этом месте истории меня спасает чужое сочувствие: человек начинает говорить о своём отце, и про мои часы все забывают. Тори о своём отце говорить не стала. Она смотрела на меня спокойно и с интересом, как смотрят на график, у которого одна точка выпала из линии.
Тори подождала секунду, ровно одну. Потом положила часы обратно на тумбочку, циферблатом вверх, и сфотографировала их телефоном.
— Красиво лежат, — сказала она. — Свет хороший.
— Ты же не будешь выкладывать мои часы?
— Я не выкладываю. Я собираю референсы. — Она убрала телефон в карман брюк. — Окей. Пункт закрыт. У нас тридцать четыре минуты.
И на этом история моего отца закончилась. Так быстро меня ещё никогда не прощали, и я не был уверен, что это прощение.
Она расстегнула блузку сама, сверху вниз, не торопясь. Я протянул руку помочь, и она отвела её в сторону.
— Сначала ты, — сказала она.
С Тори всегда было так: она говорила, что делать, коротко и без паузы на возражения, и в этом не было никакой игры в строгость, она просто экономила время. Я снял рубашку. Тори посмотрела на меня с тем выражением, с каким смотрят на хорошо сделанную презентацию, и кивнула.
— Нормально, — сказала она.
— Нормально?
— Это высокая оценка. У меня шкала короткая.
Я засмеялся, и она поцеловала меня, пока я смеялся, так что смех остался у неё во рту. Целовалась Тори так же, как жила: уверенно, с ясным представлением о том, что будет дальше. Её ладони прошли по моей спине сверху вниз, нашли пояс и остановились, будто сверялись с планом. Кожа у неё была прохладная, а через минуту горячая, и я подумал, что у неё, наверное, и температура меняется по расписанию.
Дальше было быстро и хорошо. Я хорош в постели. Это одна из трёх вещей, в которых я уверен, и я сказал ей это вслух где-то посередине, когда она на секунду перестала двигаться и посмотрела на меня сверху с насмешкой.
— А две другие? — спросила Тори.
— Шампанское. И уходить до завтрака.
— Завтрака не будет, — сказала она. — Не отвлекайся.
Часы у неё на запястье коротко дрогнули. Потом ещё раз. Она глянула на экран, не поворачивая головы, одними глазами, и сказала: «Дана. Подождёт». Это был единственный раз, когда я видел, чтобы что-то в календаре Тори подождало.
— Сто двенадцать, — сказала она через минуту, снова глянув на часы.
— Что сто двенадцать?
— Пульс. — Она улыбнулась уголком рта. — Неплохо. В прошлую среду было сто четыре.
— Ты меня измеряешь?
— Я всё измеряю. Тебя тоже. Тебе же нравятся цифры.
Мне действительно нравятся цифры. Мне никогда не приходило в голову, что женщина может прийти ко мне с теми же цифрами, с какими я прихожу к ним, и что мне от этого станет так весело и так немного не по себе. Я решил посмотреть, сколько будет к концу. Она заметила это и закрыла экран ладонью.
— Не подглядывай, — сказала Тори. — Это мои метрики.
Я перевернул её на спину, и она это позволила, но с таким видом, будто утвердила моё предложение с правками. Простыня сбилась к ногам. Я стоял коленями на матрасе, и складка ткани прошла у меня под левым коленом, по тому месту, которого никто не трогает.
Темнота. Чужие пальцы под коленом. Она не искала, она сразу положила их туда, на маленький жёсткий рубец, как кладут палец на нужное слово в книге, которую читали много раз. Подержала и не убрала, когда я дёрнулся.
— Ты где? — спросила Тори.
— Здесь.
— Неправда. Ты в другом месте. У тебя лицо как у человека, который вспоминает пароль.
— Здесь я, — сказал я и поцеловал её в шею, под самым ухом, и почувствовал, как она улыбнулась.
— Докажи, — сказала Тори.
Это было сказано не кокетливо, а деловым тоном, тем же, каким она, наверное, говорит на ревью «покажите данные». Я сдвинулся так, чтобы колено легло на ровный матрас, без всяких складок, и доказывал. Она перестала говорить. Впервые за четыре среды Тори ничего не комментировала, только дышала мне в плечо всё чаще и в какой-то момент коротко засмеялась, от неожиданности.
Судя по тому, как она потом выдохнула и вцепилась пальцами мне в плечо, проверка была пройдена. Я старался.
Таймер зазвенел в 14:48, на две минуты раньше, чем стояло в календаре. Видимо, Тори закладывает время на одевание так же, как я закладываю время на то, чтобы гости дошли от курилки до торта. Звук был противный, пронзительный, как сигнализация в чужой машине. Тори выключила его, не глядя, большим пальцем, и села на кровати.
Я лежал и ждал, что сейчас начнётся быстрое одевание, пиджак со спинки кресла, кроссовки одной ногой о другую. Я знал этот порядок по трём предыдущим средам.
Тори наклонилась и поцеловала меня ещё раз. Медленно, совсем не так, как в дверях и не так, как полчаса назад. Она держала мою голову ладонью за затылок, и я чувствовал, как её часы холодят мне шею. Это длилось, наверное, секунд десять. Для человека, у которого на созвон с Сингапуром оставалось двенадцать минут, это было очень много.
Потом она отстранилась и встала.
— Что это было? — спросил я.
— Ничего, — сказала Тори. — Внеплановое.
Я перебрал в голове варианты, как перебираю причины, по которым невеста за неделю до свадьбы вдруг меняет цвет салфеток. Она нервничает перед созвоном. Ей понравилось больше обычного. Она что-то решила и не сказала мне, что именно. Последний вариант мне не понравился, и я его вычеркнул. Остальные два меня устраивали, и я остановился на втором, потому что он был обо мне.
Она оделась за три минуты. Я засёк, потому что мне было интересно, и потому что больше мне делать было нечего. Блузка, брюки, пиджак, на ходу волосы, которые опять стали такими гладкими, будто она их не распускала. В ванной она достала из сумки дорожную зубную щётку в пластиковом футляре и пасту размером с палец.
— У меня созвон, — сказала она сквозь пену. — Не хочу, чтобы в Сингапуре знали, что я обедала.
— Ты не обедала.
— Тем более.
Я стоял в дверях ванной и смотрел, как она чистит зубы, ровно две минуты, по часам на запястье, не отрывая глаз от экрана. Она прополоскала щётку, стряхнула и уже собиралась убрать её обратно в футляр.
— Оставь здесь, — сказал я. — Раз уж у нас по средам.
Тори посмотрела на щётку, на мой стакан у раковины, потом на меня. Подумала ровно столько, сколько думают над пунктом, который не влияет на бюджет.
— Окей, — сказала она. — Логично.
И поставила свою щётку в мой стакан, рядом с моей. Две щётки в одном стакане. У меня их там не стояло уже года четыре, и я решил, что это ничего не значит, просто логистика.
У двери она надела кроссовки, одну о другую, и сняла пальто с крючка.
— Если пройдёт, — сказала она, — меня могут перевести. Не сразу. Весной.
— Куда?
— Туда, откуда звонят. — Она проверила телефон. — Если спросят про метрики удержания, я говорю «двенадцать процентов», а не «около двенадцати». «Около» звучит как оправдание.
— Двенадцать процентов, — повторил я.
— Спасибо, — сказала Тори так, будто я ей действительно помог, и ушла в 14:52.
Дверь закрылась тихо. Лифт она опять не стала ждать, и я слышал, как кроссовки быстро идут вниз по лестнице, пролёт за пролётом, ровно, без остановок, как метроном.
Я подошёл к окну. Через минуту Тори вышла из подъезда, на ходу надевая пальто, и пошла через двор к улице, не оглядываясь на мои окна. На переходе загорелся красный, и она перешла на красный, потому что машин не было, а ждать было неэффективно. Потом она свернула за угол, где стоит её офис, и я стоял ещё какое-то время, глядя на угол, хотя за углом уже ничего не происходило. Из моей квартиры опять ушли первыми.
Я вернулся в спальню. Простыня так и лежала сбитая к ногам. Часы были на тумбочке, циферблатом вверх, как она их положила, и я некоторое время смотрел на царапину у пряжки, не надевая их. Потом сел на край кровати и согнул левую ногу.
Шрам у меня маленький, сантиметра три, белый и чуть выпуклый, прямо под коленной чашечкой, с внутренней стороны. Летом я ношу брюки, даже на пляжных свадьбах, где жених в шортах, а ведущий босиком. Мне говорят, что я так выгляжу элегантнее, и я не спорю. Женщины его не находят. В темноте никто не ищет у мужчины под коленом, а при свете я поворачиваюсь так, чтобы его не было видно. Это несложно, я двадцать лет так поворачиваюсь.
Мама, конечно, знает, но мама живёт в четырёх часах на поезде, и о моих коленях мы с ней не разговариваем лет двадцать, у нас хватает других тем, которые мы обходим. Марк про него не знает, хотя две недели жил у меня. Ирис не знает, хотя знает про меня почти всё остальное. Я никому не рассказывал, откуда он, потому что история эта не из тех, что хорошо звучат за столом. Получил я его на школьной сцене, и видели это только те, кто в тот вечер был в зале.
Я провёл по шраму большим пальцем, как она тогда. Он был такой же, как всегда, жёсткий и нечувствительный.
Потом я надел часы, застегнул ремешок и пошёл в агентство. В 15:40 у меня была дегустация тортов, а опаздывать на дегустации я себе не разрешаю.
Глава 5. Женщина за рулём
— Так нас никто не увидит, — сказала Ада и выключила дворники.
Машина уже стояла на ручнике в дальнем углу пустой парковки. Дождь шёл с самого утра и не прекращался весь день. Через несколько секунд лобовое стекло превратилось в мутную воду, в которой расплылся единственный фонарь у шлагбаума. Я держался за ручку над дверью и делал вид, что держусь просто так.
— Зачем тебе это? — спросил я. — Без дворников.
— Я целый день вижу всё насквозь, — сказала Ада. — Планы, разрезы, сроки. Мне нравится полчаса не видеть.
— А мне что делать эти полчаса?
— Сидеть рядом. У тебя хорошо получается.
Я отпустил ручку. Ада улыбнулась одним уголком рта.
По дороге сюда мы долго стояли на светофоре у моста, и я спросил, над чем она сейчас работает.
— Дом, — сказала Ада. — Старый, кирпичный. Хозяйка разводится.
— И перестраивает дом?
— Начинает с кухни. Между кухней и гостиной стоит стена. Двадцать лет назад её поставил муж, ему нужен был кабинет.
— А теперь кабинет не нужен.
— Ему теперь в этом доме ничего не нужно, он живёт в другом месте. — Загорелся зелёный, и Ада тронулась. — Она хочет эту стену снести.
— Так снесите.
— Стена несущая.
Я сказал, что для развода это даже красиво: двадцать лет стена держала дом, а теперь её убирают. Ада посмотрела в зеркало и перестроилась в правый ряд.
— Ничего красивого, — сказала она. — Если её просто снести, второй этаж окажется на первом. Конструктор посчитает балку, балку привезут краном и будут заводить через окно, окно придётся расширять. Это дорого и долго.
— Дорого — это сколько?
Ада назвала сумму. Я по привычке перевёл её в свадьбы: выходило две средних или одна с салютом и живым оркестром.
— И что клиентка?
— Сказала: «Ставьте балку. Мне нужно видеть кухню из гостиной». Я её понимаю.
— Видеть кухню из гостиной?
— Видеть всё сразу, — сказала Ада. — Когда двадцать лет смотришь в стену.
— А тебе? — спросил я.
— Что мне?
— Тебе тоже хочется видеть всё сразу?
Ада включила поворотник.
— Мне хочется, чтобы балку привезли до морозов, — сказала она.
Я сказал, что её клиентке повезло с архитектором, который понимает такие вещи. Мне казалось, я вижу Аду насквозь: женщину, которая перестраивает чужие дома, потому что не может перестроить свой. Ада молчала, и я принял её молчание за согласие.
Мы встречались третий раз. Познакомились две недели назад на старой ткацкой фабрике у реки, которую переделывают под площадку для мероприятий. Я приехал смотреть зал для зимней свадьбы. Зал был длинный, с окнами почти до пола, а посередине шёл ряд чугунных колонн. У одной из них стояли прораб в оранжевом жилете и женщина в каске и резиновых сапогах. Чертёж лежал на подоконнике, углы прижаты двумя кирпичами.
— Эта мешает, — говорил прораб и стучал по колонне костяшками пальцев. — Здесь будет танцпол. Заказчик хочет ровный зал.
— Колонна держит перекрытие, — сказала женщина, не поднимая головы от чертежа.
— Перенесём.
— Куда?
Прораб показал рукой куда-то в сторону. Женщина посмотрела на его руку, потом на потолок, потом снова на чертёж.
— Можно и убрать, — сказала она. — Танцпол выйдет очень просторный. Но ненадолго.
Я засмеялся. Прораб обернулся, увидел меня и обрадовался.
— Вот, — сказал он. — Организатор. Ему нужен танцпол.
— Мне нужно, чтобы гости потом ушли с него своими ногами, — сказал я.
Женщина посмотрела на меня так, будто впервые заметила, что в зале есть кто-то ещё, и сняла каску.
— Сколько у вас гостей?
— Сто двадцать.
— Где будет стол для торта?
Этого вопроса мне не задавал ещё ни один архитектор. Я показал на дальний угол, у торцевой стены. Она кивнула, вытянула рулетку от колонны до окна и посмотрела на цифру.
— Музыканты будут? — спросила она.
— Квартет.
— Не ставьте у окна. Рамы старые, зимой из них дует, скрипачи будут играть в перчатках.
Прораб подошёл к окну, потрогал раму и ничего не сказал.
— Тогда танцпол будет здесь, — она показала на пустое место у окна. — А колонну обойдёте вальсом. Вальс как раз для того и придуман, чтобы обходить препятствия.
— А если гости не умеют вальс? — спросил прораб.
— Тогда пусть стоят у колонны с бокалами, — сказала она. — Трогать её всё равно нельзя.
Прораб записал это в блокнот, как будто это было техническое решение. Я попросил у Ады визитку. Она дала, и на визитке было только имя, телефон и слово «Архитектор», без фамилии и названия бюро.
Кольцо у неё на руке я увидел сразу. Тонкое, белого золота, без камня. Это была первая вещь, которую я в ней заметил, раньше лица и раньше голоса. Меня такие кольца не останавливают.
Машина у Ады была старый тёмный универсал, внутри пахло мокрым картоном и чем-то химическим, кажется, калькой. На заднем сиденье лежали тубусы с чертежами, штук шесть, и рулон миллиметровки, перетянутый резинкой. Сама Ада сидела за рулём прямо, не касаясь спинки, в сером свитере с высоким горлом. Волосы у неё были тёмные, с серебряной прядью у левого виска, которую она не закрашивала.
Первой всегда писала она. Писала одно слово, «сегодня?», и, если я отвечал «да», через полчаса стояла у агентства с выключенными фарами. Где мы встретимся, решала она. Сколько это продлится, тоже она, хотя вслух об этом не говорила. Про мужа она не сказала ни слова за все три встречи, кроме одного, в первый вечер: «Я замужем. Ты видишь кольцо, я вижу, что ты видишь. Давай больше не будем об этом».
Я, конечно, тут же начал об этом думать. У меня есть профессиональная привычка: по одной детали восстанавливать всю свадьбу. Тонкое кольцо без камня значит, что выбирала она, а не он. Если выбирала она, значит, он на выборе не настаивал. Если не настаивал, значит, ему было всё равно или он во всём ей уступал. Если уступал, значит, ей с ним скучно. Если скучно, значит, женщина под сорок с серебряной прядью и чертежами на заднем сиденье сидит под дождём в машине с выключенными дворниками, потому что дома ей не с кем говорить о колоннах. К концу второй встречи я составил на этого мужа полное досье и был им, в общем, недоволен.
Склад стройматериалов за парковкой был закрыт, фонарь горел один, далеко, у шлагбаума. Ада заглушила двигатель, и дождь сразу стал громче, как бывает в машине, когда выключаешь мотор. Часы на приборной панели показывали 19:06. Ада посмотрела на них, потом опустила своё стекло на два пальца, и в машину вошёл запах мокрого асфальта и цементной пыли. Я подумал, что ей душно от волнения. Она подняла стекло обратно, когда в щель начало заливать.
— Здесь мой объект, — сказала она. — По понедельникам после шести никого.
— Ты привозишь сюда всех?
— Я привожу сюда цемент, — сказала Ада. — Тебя впервые.
Она отстегнула ремень и повернулась ко мне. В машине было тепло от печки, и стёкла начали запотевать изнутри, сначала по краям, потом всё сразу. Я смотрел, как исчезает фонарь у шлагбаума. Ада смотрела на меня.
— О чём думаешь? — спросила она.
— О том, что ты рискуешь.
— Чем?
— Всем, — сказал я.
Мне эта реплика понравилась. Она звучала как реплика героя в кино, которое смотрят вдвоём в субботу вечером. Ада подумала над ней ровно секунду.
— Здесь нет камер, — сказала она. — Я проверяла, когда сдавали ограждение.
И поцеловала меня.
Целовалась Ада так же, как вела машину: спокойно, точно и в собственном темпе. Её свитер пах сырой шерстью, а кожа на шее, под горлом свитера, была горячей. Я потянул этот высокий воротник вниз, и она перехватила мою руку, подержала её, будто взвешивала, и сама сняла свитер через голову, одним движением, не растрепав волос. Под свитером была простая чёрная майка, ничего из того, что женщины надевают специально для свидания, и почему-то именно это мне понравилось больше всего: она не готовилась ко мне, она просто поехала после работы.
— Назад, — сказала она.
На заднем сиденье лежали тубусы. Ада переложила их в багажник через спинку, по одному, аккуратно, не торопясь, хотя я уже был готов выкинуть их в окно. Рулон миллиметровки она подвинула к двери и подложила под него свою сумку, чтобы не помялся. Я ждал и думал, что ни одна женщина ещё не заставляла меня ждать, пока она уберёт чертежи.
В машине было тесно. Моя голова упиралась в потолок, колено в спинку переднего сиденья, и в какой-то момент я задел ногой рычаг, и спинка водительского кресла с грохотом откинулась назад. Ада засмеялась мне в плечо.

