Прекраснейший

Забавно, что я столько лет пыталась заслужить его одобрение. Подбирала слова, следила за выражением лица, приносила ему подарки, надеясь хотя бы однажды увидеть что-то похожее на гордость. А он предложил мне исчезнуть так буднично, как будто обсуждал очередную операцию.

Наверное, я всегда была для него ошибкой, которую слишком долго не удавалось исправить.

Вся моя жизнь — одна сплошная, затянувшаяся ошибка. У меня нет денег даже на еду. У меня нет ни одного человека, которому было бы не всё равно. За моей дверью стоит неизвестно кто, а родные люди мечтают стереть меня из документов, как позорное пятно.

Бессилие и ощущение собственной ничтожности выбивают из груди остатки воздуха. Я кусаю себя за предплечье, пытаясь переключить душевную боль на физическую. Горячая боль от укуса отрезвляет. Вместо привычной тупой апатии внутри неожиданно вспыхивает ярость.

Из горла вырывается не то смех, не то всхлип — истеричный звук, от которого закладывает уши.

— Заткнитесь… просто заткнитесь все… — сдавленно шепчу я.

Дрожащими пальцами я сгребаю с подоконника неоплаченные квитанции, какие-то старые чеки, бумажки и с бессильной яростью швыряю всё это в воздух. Бумаги бесшумно оседают на пол.

Оборачиваясь к столу, я сбрасываю коробки из-под пиццы и пустые блистеры на пол. Одинокая чашка тоже летит вниз, с оглушительным звоном разлетаясь на мелкие осколки. Я вздрагиваю от этого звука, но не останавливаюсь.

Я подбегаю к стене и ногтями срываю приколотые листки со старыми набросками — беспомощными попытками нарисовать лица, размытые силуэты, на которые я потратила месяцы. Рву их в мелкие клочья, бросаю под ноги и с ожесточением растаптываю.

Когда-то мне казалось, что если я научусь рисовать лица достаточно хорошо, всё изменится. Я смогу нарисовать то, что вижу. Смогу доказать самой себе: проблема не во мне — я просто забыла, как выглядят люди. Что лица действительно существуют, что у них есть черты, выражения, детали, которые можно запомнить и перенести на бумагу.

Но каждый раз холст возвращал мне одно и то же. Пустоту, которую я никак не могла заполнить.

Это больше не имеет значения.

Опершись пальцами с мелкими бумажными порезами о край столешницы, я тяжело и прерывисто дышу, уткнувшись лбом в холодную стену.

Постепенно мысли стихают. Голоса родителей наконец замолкают, а страх на секунду отступает, сгорев в этом всплеске.

Я медленно иду в комнату, внимательно глядя на мольберт.

Бежать больше некуда: за дверью — неизвестность, за плечами — пепелище, а внутри — выжженная пустота.

Нетвердой рукой я срываю с него тряпку.

На меня смотрит глухая, непроницаемая тьма. Я создавала этот фон неделями, наслаивая чёрный цвет, пока холст не превратился в бездонную пропасть. В самом её центре белым углём нарисован лишь призрак яблока.

На ощупь выдавливаю на деревянную палитру кадмий красный, краплак и глубокую, почти чёрную умбру. Руки колотит так, что тюбики выпадают из пальцев.

Взяв кисть, я наношу первый мазок, перечеркивая белый контур яркой алой полосой. Насыщенная краска ложится рельефными мазками, и яблоко постепенно оживает. Я добавляю тени, углубляю цвет, разрываю ровную поверхность резкими движениями кисти.

Я перестаю бороться с собой, принимая всё, от чего так упорно убегала: уничтожающий голос отца, брезгливость матери, смертельный страх перед шагами за дверью и все те ночи, когда я задыхалась от одиночества. Я не уклоняюсь от этой боли. Я открываю ей грудь и позволяю пронзить себя насквозь.

Мастихин с влажным звуком скользит по холсту, оставляя за собой неровные следы краски. Я леплю форму яблока, делая его перезревшим, лопающимся от собственной тяжести. Я чувствую каждую его трещину, каждую червоточину, как свою собственную рану.

Одной краски уже недостаточно. Она кажется слишком мёртвой, чтобы передать то, как полыхает у меня всё внутри.

Взгляд падает на порезанные пальцы. В голове что-то щёлкает. Я хватаю канцелярский нож и делаю надрез на запястье.

Я прижимаю окровавленные пальцы к холсту. Красные следы расползаются по яблоку, забиваются в трещины и червоточины. Я медленно размазываю их, пока границы между мной и картиной окончательно не исчезают.

Здесь меня никто не видит. Никто не бросит мне брезгливое «успокойся», не прикажет «взять себя в руки» или «быть нормальной». Всю свою жизнь я пыталась втиснуться в их рамки, отказываясь от собственной сути. С каждым таким отказом я отрывала от себя кусок живой плоти. Я так старалась забыть, кто я есть на самом деле, что превратилась в пустоту.

Моя собственная жизнь, моя боль впитываются в волокна льна. На боку яблока остаётся липкий тёмный след. Из лопнувшей кожицы тонкой кистью я вывожу маленьких слепых червей, пирующих на его разложении.

Когда последний штрих завершён, мастихин со звоном выпадает из моих пальцев на испачканный пол.

Отступаю на шаг и опускаюсь на колени перед холстом.

Я долго пыталась сделать его красивым. Убрать несовершенства, выровнять поверхность, скрыть трещины. Но теперь мне нравится именно то, что раньше я пыталась исправить.

Может быть, не всё испорченное нуждается в спасении. Иногда достаточно перестать делать вид, что оно целое.

Запредельно красиво.

Слёзы сами начинают стекать по щекам. Я закрываю глаза и впервые за долгое время позволяю себе просто плакать. Мне больно. И я имею право не оправдываться. Я обычный человек, которому иногда страшно, иногда больно, иногда хочется исчезнуть.

Всю жизнь я думала, что у меня есть только два варианта: исправиться или продолжать ненавидеть себя. Я даже не рассматривала возможность просто оставить себя в покое.

Не требовать. Не исправлять. Не доказывать. Хотя бы на несколько минут.

Мне не обязательно любить каждую часть себя, чтобы перестать её ненавидеть.

Эта мысль настолько проста, что я почти смеюсь.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я решаю подняться с пола. В ванной кое-как отмываю лицо от грязи и засохшей крови, затем туго перетягиваю запястье бинтом.

На автопилоте ставлю чайник на плиту, высыпаю пакетик кофе в грязную чашку. Порывшись в шкафу, нахожу сигарету и прикуриваю. Только после этого заливаю кофе кипятком.

Обходя осколки и мусор на полу, сажусь в кресло и выпускаю дым. Ветер усиливается, проникает сквозь щели старой рамы и холодит кожу.

В голове наступает штиль. Никаких голосов и воспоминаний. Я наконец могу закрыть глаза.

Три коротких стука в дверь вырывают меня из долгожданного спокойствия.

Неола?

— Лисандра? — доносится из-за двери приглушенный, глубокий мужской голос.

Откуда он знает мое имя?

— Мне это кажется. Это не по-настоящему. — Я зажмуриваюсь, задерживаю дыхание, пытаясь стать частью интерьера.

— Я знаю, что ты дома, — спокойно продолжает он. — Я оставлю это здесь.

Несколько минут я остаюсь неподвижной. Потом на цыпочках пробираюсь к двери, стараясь не издать ни звука. Прижимаюсь к ней ухом, но ничего не слышу, затем смотрю в глазок. Там тоже ничего не видно — только привычная тьма подъезда.

Это он. Это точно он.

Пальцы с трудом справляются с цепочкой. Я приоткрываю дверь на пару сантиметров. Первое, что я вижу, — яблоко на чёрной бархатной подушке, покрытое сусальным золотом. Возле него лежит маленькое зеркало в потемневшей оправе. Открыв дверь пошире, я замечаю у стены десяток чистых холстов разных размеров.

Я быстро затаскиваю всё в квартиру, не желая, чтобы Неола увидела подарки. Затем захлопываю дверь и запираю все замки.

Сползаю по косяку на пол, затравленно глядя на золотое яблоко. Только тогда замечаю небольшую записку под ним.

Я грызу ногти, пытаясь справиться с любопытством, но в конце концов всё-таки хватаю записку. Сердце бьётся так сильно, что я едва могу сосредоточиться на написанном.

На чёрной плотной бумаге золотистыми чернилами каллиграфическим почерком написано:

«Ты не одна в этой тьме. Я тишина, которая тебя видит».

От прочитанного внутри всё холодеет.

Он существует. Всё это было правдой, а я, как наивная дурочка, списала происходящее на паранойю. Он следит за мной. Не знаю, каким образом, но даже сейчас я чувствую его взгляд.

Я лихорадочно хватаю винтажное зеркальце. Хочу разбить его на случай, если внутри спрятана камера, но вдруг замечаю собственное отражение. На меня смотрит безумный взгляд.

Я вскрикиваю от отвращения к самой себе, отбрасываю зеркало и хватаюсь за телефон, чтобы вызвать полицию. Нахожу его на разгромленном столе, пытаюсь включить, но экран так и остаётся мёртвым.

Я в ловушке, в которую загнала сама себя.

Вытирая слёзы рукавом, я ползу к окну и осторожно выглядываю из-за шторы. На улице безлюдно. Только жуткий фонарь продолжает мигать, выхватывая из темноты мокрый тротуар и пустую дорогу.

Я возвращаюсь к мольберту и забиваюсь в угол, обнимая колени.

Смотрю на золотое яблоко, лежащее в нескольких метрах от меня. Оно чужое и одновременно до странного знакомое.

Этот человек уже забрал у меня самое ценное. Сначала лишил тишины и сна, теперь добрался до моего личного пространства.

Всё, что я только что выплеснула на холст, пытаясь очиститься, он превратил в золотую приманку и бросил мне под ноги, ожидая моих действий.

— Я отвечу тебе, не сомневайся, — шиплю я в темноту комнаты, сжимая в руке канцелярский нож.

Жучок

Холодный пол кухни полностью проморозил мои бёдра и ступни.

В груди засела боль, будто кто-то вбил между рёбрами ржавый гвоздь и медленно проворачивает его. Руки до сих пор ноют после вчерашнего.

Убираться я не собираюсь. Зачем? Просто сижу и перебираю хлам, который вчера так любезно разбросала. Пустые блистеры отправляются под стол, острые керамические осколки — за холодильник, смятые бумажки — под кресло. Никакого смысла. Мне просто нужно чем-то занять руки.

Сжимаю в руке пустую баночку из-под антидепрессантов. Когда-то я надеялась, что они помогут, но спасения в них не нашлось. Они запирают мои мысли, превращая меня в зомби. Каждый раз, когда я начинаю их принимать, выпадаю из жизни на несколько месяцев. Выходит, мне предлагают выбирать между тем, чтобы чувствовать всё, и тем, чтобы не чувствовать ничего.

Кто-то скажет, что мне просто не подходят эти таблетки. Но это всё чушь. Сколько бы препаратов я ни перепробовала, ничего не изменится. Нельзя перенести собственный дом в другой город, если только ты не волшебник.

За всю ночь я так и не смогла сомкнуть глаз. Канцелярский нож всю ночь оставался в моей вспотевшей ладони, пока я вслушивалась в тишину за дверью. Теперь он лежит рядом. Без него мне ещё страшнее.

Но это лишь иллюзия безопасности. Стоит мне выйти за дверь, и я больше не смогу чувствовать себя здесь защищённой.

Кто вообще этот человек? Неужели отец мог нанять его, рассчитывая, что страх заставит меня вернуться домой? Я никогда не считала Виктора жестоким человеком. Но, возможно, просто не хотела замечать очевидного.

От этой мысли мне не по себе. Я запускаю пальцы в волосы, пытаясь распутать спутанные пряди, но на ладони остаются несколько вырванных волосков. Стряхиваю их и собираю волосы в хвост.

Почему мама никогда не принимала меня? Почему вместо тёплых объятий она морщилась и отворачивалась? Я до сих пор помню её слова: «Ты хоть раз думала, как это выглядит для нормальных людей? Ты позоришь нас».

Элизабет всегда казалась мне холодной. Спустя годы я поняла, что она сама сделала себя такой, научилась выживать среди хищников. Только вот ради чего? Ради статуса и денег.

Но Ирма — моя сестра — не закаляла характер. Она уже родилась змеёй. Ей никогда не приходилось доказывать собственную значимость: окружающие делали это за неё.

Иногда я думаю: будь я хоть немного похожа на неё, Ирма не позволяла бы себе смотреть на меня свысока. Она не знает, что такое критика, потому что всю жизнь слышит только похвалы: «Какая чудесная, образованная девушка», «Вашей младшей стоило бы понабраться у сестры манер».

Ирма всегда смотрела на меня как на странного жучка, которого случайно занесло в их роскошный мир.

— Ты опять рисовала? — спрашивала она, заглядывая в мою комнату. — Разве мама не говорила тебе, что это дурной тон? Художники — это прислуга. Они расписывают стены в домах богатых людей.

Сестра быстро дала понять, где моё место. Она была старше на пять лет и уже считала себя слишком взрослой для моих детских увлечений. То, что интересовало меня в девять лет, её совершенно не впечатляло. Зачем ей вообще нужна была такая странная младшая сестра?

Ирма никогда не прибегала к физическому насилию. Ей хватало презрительных усмешек, подколов за ужином и передразнивания перед родителями. Она умела делать больно, не оставляя следов.

Когда Ирма вышла замуж, я думала, что зависть к тому, как родители смотрели на неё, поглотит меня целиком.

Мама буквально светилась от счастья, а отец улыбался.

Мой отец улыбался.

Меня, шестнадцатилетнюю, одели в неудобное розовое платье, усадили в дальний угол и велели молчать. Я просидела весь вечер, наблюдая, как сестра танцует с отцом, и ненавидела себя.

Никто не обращал на меня внимания. В конце концов, это был не мой праздник. Но я не могла справиться с тем, что чувствовала. Я всадила себе в бедро вилку, продолжая улыбаться присутствующим. Мама заметила кровь под моим стулом и выпроводила меня к машине, причитая, что я забыла надеть прокладку.

Забавно. Она подумала, что со мной всё в порядке.

Наверное, она просто убедила себя, что всё хорошо. Иначе я не понимаю, как мать может спокойно жить, зная, что её дочь ютится в трущобах.

В этом есть свои плюсы. Я отделилась от мира и осталась наедине со своими страхами. Вот только знаю, чем это закончится. Я медленно загоняю себя в угол, и никто не пытается меня остановить, потому что никто не знает и не видит.

— Я свободна… — от этих слов во рту появляется горький привкус.

Мир вокруг меня плывёт. Я словно наблюдаю за ним из-за мутного стекла.

Комната, в которой я сижу, напоминает тюремную камеру. Иногда мне кажется, что я окончательно потеряла себя среди этих стен.

Смахнув новые слёзы, я закрываю глаза и вспоминаю детскую комнату. Она была белой, скучной и слишком просторной.

Я клеила на стены постеры и картинки, разрисовывала мебель гуашью, надеясь показать родителям свою изюминку.

Мама в ужасе смотрела на «беспорядок» и звала дворецкого, чтобы он всё убрал. Я пряталась под кроватью, где продолжала клеить наклейки, рисовать и воображать себя в другом месте.

Но всё-таки у меня было любимое место в доме — мамина гардеробная, пропахшая лимонными духами. Я рассматривала платья, следила за тем, как переливаются стразы, и примеряла массивные украшения, представляя себя принцессой.

Когда наступала темнота, меня не искали. Мне нравилось представлять, что однажды они спохватятся, начнут звать меня по всему дому, заглядывать в комнаты. Что хотя бы на несколько минут моё отсутствие станет для них важным. Кожа покрывалась мурашками от предвкушения: я проведу там ночь, а утром меня будут искать.

В общем, та комната казалась мне порталом в счастливый мир.

Воспоминания постепенно отпускают. Я заканчиваю разбирать мусор и встаю поискать что-нибудь съедобное.

В глубине шкафа лежит коробочка с печеньем. С воодушевлением тянусь за ней, но обнаруживаю в ней только крошки и пару мёртвых муравьёв.

— Даже вы начали голодать.

Равнодушно откинув коробку обратно, я сажусь в кресло, подобрав под себя ноги.

Не проходит и секунды, как я чувствую на себе чужой взгляд. Резко оборачиваюсь, выглядываю из-за кресла в сторону входной двери. Никого. Медленно опускаюсь обратно.

Мне только это кажется. Здесь никого нет.

От стука в дверь я подскакиваю и хватаю с пола нож. Но пальцы не слушаются: нож выскальзывает и падает, задевая ступню.

Зашипев от боли, я на одной ноге добираюсь до двери. Хватит. Если он действительно хочет меня убить, пусть войдёт и сделает это.

Я резко распахиваю дверь и едва не сталкиваюсь нос к носу с Неолой.

— Лисан! Ты зачем меня так пугаешь!

Соседка отшатывается, прижав ладонь к груди. Мой взгляд сразу цепляется за её выцветший зелёный свитер и вязаный кардиган. На ногах, как всегда, розовые пушистые тапочки.

В одной руке она держит свёрток в клетчатом кухонном полотенце, другой обхватывает термос.

— Я? Это вы мне начали тарабанить в дверь! — рычу я, опираясь ладонью о стену.

— А что мне оставалось делать? Ты не открываешь, если тихо стучать! — кричит она в ответ.

— Может, я не хочу никого видеть.

— Вот именно! — Неола тычет в меня пальцем. — Поэтому я и испугалась.

Я хмурюсь.

— Чего?

Она неловко откашливается, скользнув взглядом по длинному вертикальному шраму на моей шее.

Я опускаю голову, не желая вспоминать.

— Вообще-то я пришла тебя проведать. У меня есть пирог с мясом и травяной чай. — Она игриво приподнимает плечи, словно предлагая мне не отказываться.

Я глубоко вдыхаю, уловив запах пирога, и жестом приглашаю её внутрь. Ладно, потерплю её сплетни ради еды.

— Что с твоей ногой, милая?

Она ставит еду на стол и направляется в ванную за бинтом. Меня уже не удивляет, что она знает, где он лежит. Однажды ведь она спасла меня…

Я мотаю головой и сама перематываю ступню, слушая, как Неола бормочет себе под нос, разбирая посуду.

— Не стоит, я сама…

Мне становится неловко от того, что она убирает за меня. Я пытаюсь подняться, но Неола отмахивается.

— Сиди и ешь, Лисан. На тебя смотреть больно.

В её голосе появляется непривычная мягкость. Я опускаю глаза на свои колени. Не люблю, когда меня жалеют.

— Ты опять почти ничего не ешь, — ворчит она, ставя передо мной чистую кружку. — И спишь, наверное, так же отвратительно, как выглядишь.

— Спасибо за заботу.

Я беру в руки кусочек пирога, лишь бы она перестала смотреть на меня.

Несколько минут Неола молчит, домывая посуду. Затем оборачивается ко мне:

— Так что насчёт того мужчины?

— Это не мой парень, Неола. Я понятия не имею, кто он… — Я закрываю лицо ладонями.

Она медленно опускается на стул. На лице появляется растерянность.

— Так, стоп! — Неола всплёскивает руками. — Слушай меня сюда! Я, наверное, ошиблась. Ну конечно! У меня же зрение уже не то, да и на площадке лампочка мигает, пора бы электрика вызвать. Могла вообще спутать! Может, это кто-то из пятьдесят четвёртой проходил? Или электрик щиток искал? Да точно, прошёл мимо и остановился на секунду. Никакого человека там не было, мне просто показалось! Не бери в голову, наплела тебе ерунды, старая сплетница.

В её голосе столько неуверенности, что я поднимаю глаза. О подарках умалчиваю: не хочу, чтобы она начала нервничать ещё сильнее.

— Просто ты как котёнок.

— Я не котёнок. Я могу сама о себе позаботиться.

— Конечно. — Она тяжело вздыхает и делает глоток чая.

Спустя минуту молчания, пока я облизываю пальцы, вдоволь наевшись, Неола снова заговаривает:

— Если кто-то действительно ходит, то позвони в полицию, — уже более практичным, строгим тоном добавляет Неола. — А если не хочешь в полицию, то никому не открывай, кроме меня. А то прыгаешь с ножом по квартире и только пальцы себе калечишь.

Я молча киваю, взяв со стола спички и сигарету.

— Ты когда-нибудь была влюблена?

Я кашляю, подавившись дымом.

— Что?

— Ну а что? — она хитро улыбается. — В твоём возрасте у меня уже был ребёнок. А ещё я как-то позаимствовала маракасы у одного не очень приятного человека.

— Позaимствовала? — Я приподнимаю бровь.

— Временно изъяла.

— Это называется украсть.

— Какая разница?

Я хмыкаю, пряча улыбку в кружке.

Неола вздыхает и оглядывает кухню. Её лицо, как обычно, расплывается перед моими глазами. Но сейчас оно кажется особенно жутким: черты полностью исчезают.

Я зажмуриваюсь. Перед глазами вспыхивает мужской взгляд — злобный, неподвижный. Открываю глаза и обнаруживаю, что Неола смотрит на меня с тревогой.

Я просто устала.

— Тебе тут совсем тоскливо, да? Тишина эта… с ума сойти можно. Когда целыми днями сидишь в четырёх стенах, всякая дрянь в голову лезет.

Она замолкает, задумчиво покручивая кружку.

— Я вот у себя только благодаря котам ещё не загнулась.

Неола неожиданно улыбается.

— Кстати! Заведи себе котёнка. Серьёзно, Лисан. У меня же Найда — ну, чёрная моя кошка — на прошлой неделе родила. Четверых! Один вылитый чертёнок, весь чёрный. Возьми себе! Будет рядом крутиться, шуршать по углам, не даст тебе совсем одичать. А то сидишь тут одна, как в склепе…

— Нет, спасибо, мне и так хватает разных звуков, — я морщусь и затягиваюсь дымом.

Неола ничего не отвечает. Поднимается со стула и направляется к куче вещей, сваленных на полу в спальне.

— Почему раньше не сказала, что тебе нужно постирать вещи? Я как раз направлялась в прачечную.

Я вскакиваю, когда Неола начинает складывать мою одежду в корзину.

— Подождите, что вы делаете?

— Мне не тяжело отнести вещи в подвал, Лисан. — Она закатывает глаза и продолжает собирать бельё.

Прачечная находится в подвале дома, но даже туда у меня нет сил спуститься.

Кусая ногти, я начинаю помогать: снимаю шорты со стула и бросаю их в корзину. Неола подхватывает наполненную корзину и направляется к выходу, но через несколько шагов останавливается. Медленно оборачивается. Её взгляд задерживается на моём лице, затем опускается на спутанные волосы. Она поднимает руку, намереваясь погладить меня по голове.

Я цепенею.

К счастью, пальцы так и не касаются моих волос. Неола замирает, а потом опускает руку.

— Насчёт котёнка всё-таки подумай. — Неола усмехается и закрывает за собой дверь.

Я снова остаюсь одна, но теперь жильё уже не кажется таким пустым. Ещё секунду назад мне хотелось вышвырнуть Неолу за дверь.

А теперь мне стыдно. Она ведь всего лишь пыталась помочь. Почему же я каждый раз чувствую необходимость защищаться?

Страх никуда не исчезает. По-прежнему сидит под рёбрами и отзывается при каждом шорохе за дверью. Но теперь он хотя бы не парализует меня. Я знаю, что за стеной есть человек, к которому могу обратиться.

Я беру кружку с остывающим чаем и сажусь на подоконник.

Чешу порезанный палец на ноге, тут же морщусь и убираю руку.

Напротив снова то самое окно. Я давно замечаю, как за ним колышется штора, но до сих пор не знаю почему.

Интересно, кто там живёт?

Я никогда не видела человека в этом окне. Может, там живёт такой же человек, как я? Кто-нибудь, кто любит сидеть у окна и наблюдать за чужими домами, потому что на собственную жизнь смотреть слишком тяжело.

А может, всё совсем иначе. Большая семья, дети, которые носятся по комнатам, собака, телевизор, громкие разговоры. Кто-то постоянно хлопает дверцами шкафов, оставляет чашки на столе, забывает выключить свет.

Или там тоже кто-то один. Что, если этот человек иногда смотрит сюда?

Я ставлю кружку на подоконник. Глупость.

Но если нет?

Если отец действительно подослал ко мне человека, это окончательно меня сломает. Когда-то я считала его идеальным и хотела во всём ему подражать. Я цеплялась за любое сходство с ним, даже за цвет волос и глаз. Мне казалось, что этого достаточно, чтобы между нами было что-то общее.

Отец любит порядок и не выносит хаоса. А я со своими рисунками, странностями и неспособностью вписаться в его правила стала для него воплощением всего, что он ненавидит.

Когда мне было восемь лет и я ещё помнила, как выглядят лица, я нарисовала его портрет. Спряталась в углу гостиной и рисовала, пока он читал газету. Потратила уйму времени, вкладывая всю детскую любовь в каждую линию. Потом принесла ему рисунок, гордо улыбаясь и ожидая похвалы. Мне казалось, он обязательно узнает себя. Я старалась передать каждую черту, каждую линию, чтобы он понял, сколько времени я потратила. Но…

Всегда есть «но», не так ли?

Он мельком взглянул и вернулся к газете, моментально забыв о моём присутствии.

В тот вечер я так долго плакала в комнате, что начала икать. Побежала к маме за утешением, но задела вазу. Та разбилась, и я глубоко порезала ладонь. Вместо испуга я почувствовала странное облегчение. Смотрела на капающую кровь и впервые за долгое время чувствовала реальность.

Яркий цвет среди невзрачной обстановки.

Я убрала осколки, перевязала ладонь и снова спряталась под кроватью. Кровь, её яркий цвет, ощущение боли — всё это почему-то вернуло мне желание рисовать.

Я долго пыталась понять, почему похвала отца была для меня так важна. Наверное, потому что он никогда не показывал эмоций и почти не замечал моего существования. Мне не нужно было, чтобы он хвалил каждый мой рисунок. Я просто хотела однажды увидеть, что ему действительно интересно то, чем я занимаюсь.