Прекраснейший

На ощупь выдавливаю на деревянную палитру кадмий красный, краплак и глубокую, почти черную умбру. Руки колотит так, что тюбики выпадают из пальцев.

Взяв кисть, я наношу первый мазок, перечеркивая белый контур яркой алой полосой. Насыщенная краска ложится густо и пастозно, и яблоко постепенно оживает. Я добавляю тени, углубляю цвет, разрываю ровную поверхность резкими мазками.

Я перестаю бороться с собой, принимая всё, от чего я так упорно убегала: уничтожающий голос отца, брезгливость матери, и смертельный страх перед шагами за дверью, и все те ночи, когда я задыхалась от одиночества. Я не уклоняюсь от этой боли. Я открываю ей грудь и позволяю пронзить себя насквозь.

Мастихин с чавкающим звуком наслаивается на масляную плоть на холсте. Я вырисовываю это яблоко не идеальным, а перезревшим, лопающимся от собственной тяжести. Я чувствую каждую его трещину, каждую червоточину, как свою собственную рану.

Мое кровоточащее сердце требует большего. Краска кажется слишком мертвой для того, чтобы передать то, как полыхает у меня всё внутри.

Взгляд падает на порезанные пальцы. В мозгу что-то щелкает. Я хватаю канцелярский нож, делая надрез на запястье.

Я макаю в кровь пальцы и прижимаю их к холсту. Красное расползается по яблоку, смешивается с краской, забивается в трещины и червоточины. Я размазываю кровь медленными кругами, пока границы между мной и картиной окончательно не исчезают.

Здесь меня никто не видит. Никто не бросит мне брезгливое «успокойся», не прикажет «взять себя в руки» или «быть нормальной». Всю свою жизнь я пыталась втиснуться в их рамки, сбегая от собственной сути, и с каждым таким побегом отрываю от себя кусок живой плоти. Я так старалась забыть, кто я есть на самом деле, что превратилась в пустоту.

Моя собственная жизнь, моя боль впитываются в волокна льна. Кровь оставляет липкий, темный след на боку яблока, там, где из лопнувшей кожицы тонкой кистью я вырисовываю маленьких, слепых червей, пирующих на его разложении.

Когда последний штрих завершен, мастихин со звоном выпадает из моих пальцев на испачканный пол.

Я отступаю на шаг и падаю на колени, впившись взглядом в холст.

Яблоко вышло прекрасным в своем гниении, потому что в нем больше нет глянцевой лжи. Оно естественно, обнажено и ранено.

Запредельно красиво.

Слезы сами начинают стекать по щекам. Я закрываю глаза и впервые за долгое время позволяю себе просто плакать, потому что мне больно. Потому что я имею право не оправдываться. Я обычный человек, которому иногда страшно, иногда больно, иногда хочется исчезнуть.

Мне не обязательно любить каждую часть себя, чтобы перестать её ненавидеть.

Эта мысль кажется настолько простой, что я почти смеюсь.

Не знаю, сколько проходит времени, когда я решаю подняться с пола. В ванной кое-как смываю с лица грязь, стираю засохшую кровь и туго перетягиваю запястье бинтом.

На автопилоте ставлю чайник на плиту, засыпаю пакетик кофе в грязную чашку. Порывшись в шкафу, нахожу сигарету, закуриваю её и заливаю кипятком кофе.

Обходя осколки и мусор на полу, сажусь в кресло, выпуская дым. За окном усиливается ветер, забиваясь в щели старой рамы и обдувая меня сквозняком.

В моей голове наступил штиль. Никаких голосов и воспоминаний. Я наконец могу закрыть глаза.

Три коротких стука в дверь вырывают меня из долгожданного спокойствия.

Неола?

— Лисандра? — доносится из-за двери приглушенный, глубокий мужской голос.

Откуда он знает мое имя?

— Мне это кажется. Это не по-настоящему, — зажмурившись, я задержала дыхание, пытаясь стать частью интерьера.

— Я знаю, что ты дома, — спокойно продолжает он. — Я оставлю это здесь.

Простояв без движения несколько минут и ощущая на шее сжимающий стальными когтями страх, я пробираюсь на цыпочках к двери. Прижавшись к ней ухом, и ничего не услышав, смотрю в глазок. Там тоже ничего не видно, только привычная тьма подъезда.

Это он. Это точно он.

Как в замедленной съемке, я снимаю цепочку, приоткрыв дверь на пару сантиметров. Первое, что я вижу, – это лежащее на черной бархатной подушке яблоко, окрашенное сусальным золотом. Возле него лежит маленькое зеркало в старой винтажной оправе. Открыв дверь пошире, я вижу возле стены десяток чистых холстов, разных размеров.

Затащив всё это в квартиру, пока Неола не увидела, я захлопываю дверь и закрываю все замки.

Сползаю на пол по косяку, затравленно глядя на золотое яблоко и тут замечаю под ним небольшую записку.

Кусая ногти до крови, я борюсь со своим диким любопытством и, не думая, хватаю записку под оглушительное биение сердца в ушах.

На черной плотной бумаге каллиграфическим почерком, золотистыми чернилами написано:

«Ты не одна в этой тьме. Я тишина, которая тебя видит».

Ужас ледяным потоком накрывает меня с головой.

Он существует, и он дал о себе знать. Всё это было правдой, а я, как наивная дурочка, посчитала это паранойей. Он и правда следит за мной. Не знаю, каким образом, но даже сейчас он смотрит. Я чувствую.

Лихорадочно схватив винтажное зеркальце с мыслью разбить его на случай, если там скрытая камера, я случайно вглядываюсь в стекло и вижу безумный взгляд.

Вскрикнув от отвращения к самой себе, я отбрасываю его подальше и судорожно начинаю искать телефон, чтобы вызвать полицию. Нахожу его на разгромленном столе, пытаюсь включить, но экран так и остается мертвым.

Я в ловушке, в которую загнала сама себя.

Вытирая слезы рукавом, я ползу к окну и осторожно выглядываю из-за шторы. На улице безлюдно. Только жуткий фонарь продолжает мигать, выхватывая из темноты мокрый тротуар и пустую дорогу.

Я возвращаюсь к мольберту и забиваюсь в угол, обнимая колени.

Смотрю на золотое яблоко, лежащее в нескольких метрах от меня. Оно кажется чужим и одновременно до странного знакомым.

Этот человек забирает каждый раз самое ценное, что у меня есть. Сначала это была тишина и сон, а теперь и мое личное пространство.

Всё, что я сейчас выплеснула на холст, пытаясь очиститься, он превратил в золотую приманку и бросил мне под ноги, ожидая моих действий.

— Я отвечу тебе, не сомневайся, — шиплю я в темноту комнаты, сжимая в руке канцелярский нож.

Жучок

Холодный пол кухни полностью проморозил мои бёдра и ступни.

Внутри образовалась тяжесть, как будто кто-то вбил ржавый гвоздь в лёгкие и медленно прокручивает его. Руки занемели от вчерашних издевательств.

Убираться я не собираюсь. Зачем? Я просто сижу и перебираю этот хлам, который вчера так любезно раскидала. Пустые блистеры бросаю под стол. Острые керамические осколки летят за холодильник. Смятые бумажки — под кресло. Никакого смысла в этом нет. Я просто раскидываю всё по разным углам, лишь бы занять руки.

Сжимаю в руке оставшуюся пустую баночку из-под антидепрессантов, как последнюю надежду, и отбрасываю её подальше. Спасения в них нет. Они запирают мои мысли, превращая меня в зомби. Каждый раз, когда я начинаю их принимать, я выпадаю из жизни на несколько месяцев.

Кто-то скажет, что конкретно эти таблетки мне не подходят, но это всё чушь. Сколько бы разных видов пилюль я ни выпила, ничего не меняется, потому что невозможно перенести дом в другой город, только если ты не волшебник.

За всю ночь я так и не смогла сомкнуть глаз, сжимая в вспотевшей ладони канцелярский нож и до боли в ушах вслушиваясь в тишину за дверью. Нож и сейчас лежит рядом, потому что иначе я не смогу чувствовать себя в безопасности.

Это иллюзия безопасности, ведь если я выйду за дверь, то уже не зайду обратно.

Кем может быть этот человек? Мог ли нанять его мой отец, манипулируя моими страхами, чтобы я вернулась домой? Я никогда не считала его жестоким человеком, но я всегда была слепа.

От этой мысли мне не по себе, поэтому я зарываюсь пальцами в волосы и натыкаюсь на колтуны. На ладони остаются клочки волос. Стряхнув их с руки, я убираю волосы в хвост.

Почему мама никогда не принимала меня? Почему она морщилась и отворачивалась вместо тёплых объятий? Она зачастую говорила что-то вроде: «Ты хоть раз думала, как это выглядит для нормальных людей? Ты позоришь нас».

Элизабет казалась мне холодным человеком, но спустя годы я поняла, что она закалила свой характер, чтобы выжить в мире хищников. И всё ради статуса и денег.

Но Ирма — моя сестра — не закаляла свой характер. Она уже родилась змеёй. Она хуже всех, кого я знаю, потому что знает себе цену. Знает, что она важна и востребована.

Если бы я была как она, думаю, я смогла бы сбить с неё спесь. Она не знает, что такое критика, потому что её всегда восхваляют: «Какая чудесная, образованная девушка», «Вашей младшей стоило бы понабраться у сестры манер».

Ирма всегда смотрела на меня как на странного жучка, которого случайно занесло в их роскошный мир.

— Ты опять рисовала? — спрашивала она, заглядывая в мою комнату. — Разве мама не говорила тебе, что это дурной тон? Художники — это прислуга. Они расписывают стены в домах богатых людей.

Сестра быстро указала мне на моё место и на разницу в возрасте между нами. Она старше на пять лет и на тот момент уже установила у себя в голове какие-то рамки. То, что интересовало меня в девять лет, её не впечатляло. Так зачем ей нужна малолетняя странная сестра?

Она не опускалась до физического насилия, пользуясь тем, что старше. Её оружием был острый скальпель в виде презрительных усмешек, подколов за ужином и лёгкого передразнивания перед родителями. Она умеет делать больно, не оставляя следов.

Когда Ирма вышла замуж, я думала, что зависть к тому, как родители смотрели на неё, поглотит меня целиком.

Мама буквально светилась от счастья, а отец улыбался.

Мой отец улыбался.

Меня, шестнадцатилетнюю, одели в неудобное розовое платье, усадили в дальний угол и велели молчать. Я просидела весь вечер, глядя, как сестра танцует с отцом, и ненавидела себя.

В тот вечер никто не обращал на меня внимания, что естественно, ведь это был не мой праздник, но чёрные эмоции устроили шторм в моей крови. Я всадила себе в бедро вилку, продолжая улыбаться всем присутствующим. Мама увидела капающую кровь под моим стулом и выпроводила меня к машине, причитая, что я забыла надеть прокладку.

Забавно. Она подумала, что со мной всё в порядке.

Скорее всего, она внушила себе, что всё хорошо, иначе я не могу объяснить, как мать может не переживать о своём ребёнке, живущем в трущобах.

В этом есть свои плюсы. Я отделилась от мира и осталась наедине со своими страхами. Вот только я знаю, что это доведёт меня до гроба. Я занимаюсь самобичеванием, и никто не критикует, потому что не знает и не видит.

— Я свободна… — слова кажутся горькими на вкус.

Мир вокруг меня колышется, оставляя меня в тумане нереальности.

Комната, в которой я сижу, похожа на тюремную камеру, и кажется, что я потеряла саму себя в этих стенах.

Смахнув новые слёзы, я закрываю глаза, вспоминая свою детскую комнату. Она была белая, скучная и слишком просторная.

Я много раз клеила постеры и картинки на стены, обрисовывала мебель гуашью, надеясь показать родителям, насколько я уникальна, — что во мне есть изюминка.

Мама в ужасе смотрела на «беспорядок» и звала дворецкого, чтобы он всё убрал. Я пряталась под кроватью. Там же клеила наклейки, рисовала и воображала себя в другом месте.

Но всё-таки у меня было любимое место в доме: гардеробная мамы, пропахшая её лимонными духами. Я рассматривала платья, удивляясь тому, как красиво переливаются цвета в стразах. Надевала массивные украшения, ощущая себя принцессой.

Когда наступала темнота, меня не искали. Кожа покрывалась мурашками от предвкушения: я проведу там ночь, а утром меня будут искать.

В общем, та комната казалась мне порталом в счастливый мир.

Стряхнув с себя оцепенение, я заканчиваю раскидывать мусор и встаю поискать какую-нибудь еду.

В глубине шкафа лежит коробочка с печеньем. С воодушевлением тянусь за ней, но обнаруживаю в ней только крошки и пару мёртвых муравьёв.

— Даже вы начали голодать.

Равнодушно откинув коробку обратно, я сажусь в кресло, подобрав под себя ноги.

Не прошло и секунды, как я чувствую на себе чужой взгляд. Дико оглядываю кухню, выглядывая из-за кресла на входную дверь.

Не заметив никого, я медленно возвращаюсь в кресло, постепенно расслабляясь.

Мне только это кажется. Здесь никого нет.

Подскочив как ужаленная от стука в дверь, я хватаю с пола нож, но он выпадает из моих дрожащих рук, задев палец на ноге.

Зашипев от резкой боли, я на одной ноге скачу к двери, решив покончить с этим цирком раз и навсегда. Если он хочет убить меня, то пусть войдёт и сделает это.

Гневно распахнув дверь, я сталкиваюсь нос к носу с Неолой.

— Лисан! Ты зачем меня так пугаешь!

Соседка отшатывается, прижав ладонь к груди. Мой взгляд сразу цепляется за её выцветший зелёный свитер, поверх которого накинут вязаный кардиган цвета засохшей горчицы. На ногах, как всегда, розовые пушистые тапочки.

В одной руке она держит свёрток, завёрнутый в клетчатое кухонное полотенце, а в другой прижимает к сердцу термос.

— Я? Это вы мне начали тарабанить в дверь! — рычу я, облокотившись рукой о стену.

— А что мне оставалось делать? Ты не открываешь, если тихо стучать! — кричит она в ответ.

— Может, я не хочу никого видеть.

— Вот именно! — Неола тычет в меня пальцем. — Поэтому я и испугалась.

Я хмурюсь.

— Чего?

Она неловко откашлялась, скользнув взглядом по длинному вертикальному шраму на моей шее.

Я ещё больше хмурюсь и опускаю голову, не желая вспоминать.

— Вообще-то я пришла тебя проведать. У меня есть пирог с мясом и травяной чай. — Она поиграла плечами, завлекая меня этим.

Я позволила себе глубоко вздохнуть, почуяв запах пирога, и рукой пригласила её внутрь. Ладно, потерплю её сплетни ради еды.

— Что с твоей ногой, милая?

Она кладёт на стол еду и идёт в ванную, взяв бинт. Я не удивлена тому, что она знает, где он находится. Однажды ведь она спасла меня…

Помотав головой, я перематываю ступню, слушая, как Неола бормочет себе что-то под нос и начинает мыть посуду.

— Не стоит, я сама…

Краснея до макушки, я начинаю вставать, но она отмахивается от меня.

— Сиди и ешь, Лисан. На тебя смотреть больно. — Её голос становится задумчивым и тоскливым.

Я опускаю глаза на свои колени. Не люблю, когда меня жалеют.

— Ты опять почти ничего не ешь, — ворчит она, ставя передо мной чистую кружку. — И спишь, наверное, так же отвратительно, как выглядишь.

— Спасибо за заботу.

Я беру в руки кусочек пирога, лишь бы она перестала смотреть на меня.

Несколько минут Неола молчит, заканчивая мыть посуду. Потом вдруг поворачивается ко мне.

— Так что насчёт того мужчины?

— Это не мой парень, Неола и я понятия не имею кто он… — шепчу я, закрывая лицо ладонями.

Она медленно оседает на стул. В её глазах мелькает смущение.

— Так, стоп, — быстро говорит она, всплескивая руками. — Слушай меня сюда! Я, наверное, ошиблась. Ну конечно! У меня же зрение уже не то, да и на площадке лампочка мигает, пора бы сантехника вызвать. Могла вообще спутать! Может, это из пятьдесят четвёртой проходили? Или электрик щиток искал? Да точно, прошёл мимо и встал на секунду. Никакого человека там не было, мне просто показалось! Не бери в голову, наплела тебе ерунды, старая сплетница.

В её голосе звучит такое сомнение, что я поднимаю глаза. О подарках я умалчиваю, иначе она начнёт нервничать.

— Просто ты как котёнок.

— Я не котёнок. Я могу сама о себе позаботиться.

— Конечно. — Она тяжело вздыхает и делает глоток чая.

Спустя минуту молчания, пока я облизываю пальцы, вдоволь наевшись, Неола снова заговаривает:

— Если кто-то действительно ходит, то позвони в полицию, — уже более практичным, строгим тоном добавляет Неола. — А если не хочешь в полицию, то никому не открывай, кроме меня. А то прыгаешь с ножом по квартире и только пальцы себе калечишь.

Я молча киваю, взяв со стола спички и сигарету.

— Ты когда-нибудь была влюблена?

Я кашляю, подавившись дымом.

— Что?

— Ну а что? — она хитро улыбается. — В твоём возрасте у меня уже был ребёнок, а ещё я украла в твоём возрасте маракасы у одного не очень приятного человека.

— Украли? — спрашиваю я, приподняв бровь.

— Временно изъяла.

— Это называется украсть.

— Какая разница?

Я хмыкаю, пряча улыбку в кружке.

Неола вздыхает и оглядывает кухню. Её лицо выглядит расплывчато, как и всегда, но в данную секунду она выглядит довольно жутко, потому что исчезли абсолютно все черты.

Зажмурившись, я почему-то вижу мужской злобный взгляд. Распахиваю веки и встречаюсь с встревоженным взглядом соседки.

Я просто устала.

— Тебе тут одной вообще тоскливо, да? Тишина эта… с ума сойти можно. Одному в четырёх стенах всегда всякая дрянь в голову лезет.

Она замолкает, задумчиво покрутив в руках кружку.

— Я вот у себя только благодаря котам ещё не загнулась.

Неола неожиданно улыбается.

— Кстати! Заведи себе котёнка. Серьёзно, Лисан. У меня же Найда — ну, чёрная моя кошка — на прошлой неделе родила. Четверых! Один вылитый чертёнок, весь чёрный. Возьми себе! Он тебе и дом от всяких дурных мыслей защитит, и шуршать в углу будет. А то сидишь тут одна, как в склепе…

— Нет, спасибо, мне и так хватает разных звуков, — съёжившись, я затягиваюсь дымом.

Неола ничего не отвечает. Поднимется со стула и подходит к куче вещей, сваленных в спальне на полу.

— Почему раньше не сказала, что тебе нужно постирать вещи? Я как раз направлялась в прачечную.

Я вскакиваю на ноги, как только она начинает собирать мою одежду.

— Подождите, что вы делаете? — смущённо спрашиваю я.

— Мне не тяжело отнести вещи в подвал, Лисан. — Она закатывает глаза, берёт пустую мусорную корзину и начинает складывать в неё вещи.

Прачечная находится в подвале дома, но даже туда у меня нет сил спуститься.

Кусая ногти, я начинаю помогать, снимаю шорты со стула и бросаю их в корзину.

Схватив наполненную корзину с бельём, она направляется к выходу, но останавливается на несколько секунд. Потом медленно оборачивается. Её взгляд задерживается на моём лице, а затем опускается на спутанные волосы. Старушка поднимает руку, будто хочет погладить меня по голове.

Я цепенею.

К счастью, её пальцы так и не касаются моих волос. Она будто передумала в последний момент и неловко убрала руку.

— Насчёт котёнка всё-таки подумай. — Усмехнувшись, она закрывает за собой дверь.

Я снова остаюсь одна, но почему-то квартира перестаёт мне казаться такой пустой, как раньше. Ещё секунду назад мне хотелось вышвырнуть Неолу из квартиры.

А теперь мне стыдно. Она ведь ничего не сделала, кроме добра. Почему тогда я каждый раз чувствую, будто мне нужно защищаться?

Страх никуда не исчезает. Всегда сидит под рёбрами, неприятно напоминая о себе при каждом шорохе за дверью. Но теперь он хотя бы не парализует меня, потому что рядом есть Неола.

Я беру кружку с остывающим чаем и сажусь на подоконник.

Почесав порезанный палец на ноге, я тут же поморщилась и убрала руку.

Передо мной снова окно соседнего здания. Я смотрю туда уже не первый раз и каждый раз задаюсь вопросом: почему там колышется штора?

Интересно, кто там живёт?

Я никогда не видела человека в этом окне. Может, там живёт такой же человек, как я? Кто-нибудь, кто любит сидеть у окна и смотреть на чужие дома, потому что смотреть на собственную жизнь слишком тяжело. Или, наоборот, там живёт человек, который вообще не смотрит в окна. Может, у него большая семья. Дети, которые постоянно бегают по комнатам, собака, телевизор, громкие разговоры.

А может, там кто-то совсем один. Что, если этот человек тоже иногда смотрит сюда?

Я ставлю кружку на подоконник. Глупость.

Но если нет?

Если мой отец действительно подослал ко мне человека, это сломает меня. Потому что в какой-то момент жизни я считала отца идеальным, тем, кому я хочу подражать. Я наивно полагала, что если цвет волос и глаз у нас один, то значит, мы похожи.

Отец любит порядок во всём и не выносит хаоса. А я с моими рисунками и уходом в себя я стала для него воплощением всего самого ужасного.

Когда мне было восемь лет, и я ещё помнила, как выглядят лица, я нарисовала его портрет. Спряталась в углу гостиной и рисовала, пока он читал газету. Потратила кучу времени, вкладывая всю детскую любовь в каждую линию. Принесла ему с гордой улыбкой на лице и ожидала похвалы, но…

Всегда есть «но», не так ли?

Он мельком взглянул и вернулся к газете, моментально забыв о моём присутствии.

В тот вечер в комнате я так долго плакала, что начала икать. Побежала к маме за утешением и задела вазу. Она разбилась, а я глубоко порезала ладонь. Меня это не расстроило. Наоборот, я смотрела на капающую кровь и ощущала реальность.

Яркий цвет среди невзрачной обстановки.

После этого осознания я убрала осколки, замотала руку и побежала рисовать под кроватью, поймав вдохновение.

Я долго думала, почему именно похвала отца была для меня такой важной. Наверное, потому что он никогда не показывал эмоций и словно забывал о моём существовании.

Мне хотелось хотя бы однажды увидеть в его глазах то, что он видел в Ирме. Я даже пыталась стать похожей на неё. Выпрямляла спину, меньше говорила, надевала её платья, которые она оставляла в ванной. Но стоило мне открыть рот и всё снова становилось неправильным.

Наверное, всё дело в том, что я проклята. Другого объяснения я найти не могу. Меня не интересовали люди. Они не понимали и обходили меня стороной. Поэтому в школе я была той самой странной девочкой, сидящей на задней парте и рисующей что-то в тетради.

Запустив руку в волосы, я натыкаюсь взглядом на подаренные холсты, которые я так и не убрала с порога.

Прикусив губу, я встаю и иду к шкафу в спальне. Медленно открываю его, с опаской рассматривая яблоко на чёрной подушке. Здесь же лежит и маленькое подаренное зеркальце.

В чём смысл этих подарков? Здесь есть скрытый мотив? Что я должна понять? Может, стоит разрезать яблоко?

Нет, здесь какой-то другой посыл.

Холсты — понятно почему, если он следит за мной. Но зеркало… и яблоко, окрашенное в золото? Это какой-то бред. Игры разума вызывают во мне только гнев. Я чувствую себя идиоткой, потому что не могу понять посыла.

Достав из кармана последнюю сигарету и, пристально смотрю на фрукт.

— Я не собираюсь играть в твои игры, психопат.

Взяв его в руку, я открываю окно и с размаху бросаю на асфальт. Оно разлетается на части, разбрызгивая сок.

Пошёл ты к чёрту со своим чертовым яблоком.

Выбросив окурок, я захлопываю окно и беру его записку.

«Ты не одна в этой тьме. Я тишина, которая тебя видит».

Стремительно иду на кухню, и рву бумажку на части, бросаю в раковину и поджигаю её, достав спички из кармана. Золотые буквы нещадно распадаются на глазах, а я наконец могу выдохнуть. Нужно было покончить с этим раньше.