Прекраснейший

Слова Неолы снова всплывают в памяти:

И помни, милая, что только ты творишь свою судьбу.

Звук уведомления разрывает цепочку мыслей. Потушив сигарету, беру телефон с пола. Неизвестный номер присылает сообщение: «Вчера ты выглядела так, будто хотела остановить меня, когда я уходил. Я решил дать тебе второй шанс».

От его высокомерия у меня едва не отвисает челюсть. Я тут же добавляю номер в контакты и подписываю его: «Идиот».

Лисандра: Вообще-то это ты попросил мой номер.

Идиот: Семантика. Как насчёт пари?

Я закуриваю новую сигарету и открываю его профиль.

Ни одной публикации, хотя аккаунт создан два года назад. Подозрительно для такого человека, как он. На аватарке — кружка кофе у окна.

Лисандра: Мне ничего от тебя не нужно.

Идиот: Соглашайся, пари будет честным.

Я мечусь по кухне, заламывая пальцы. Запускаю руки в волосы, смахиваю всё со стола и наконец усаживаюсь, поджав под себя ноги.

Лисандра: Что тебе нужно?

Идиот: Ты всегда такая жёсткая или только со мной? Мне это льстит. Условие пари очень простое: если ты не напишешь мне первая до конца недели, я отвяжусь от тебя. Но если напишешь…

Я замираю над телефоном. Что он может предложить? Воображение подкидывает самые ужасные варианты.

Лисандра: Как самоуверенно. Позволь узнать, что будет, если я всё же напишу?

Он молчит уже несколько минут. Любопытство гложет меня всё сильнее.

Идиот: Ты будешь должна мне свидание.

Несколько раз мне приходится перечитать сообщение, чтобы понять суть.

Свидание…

Непривычное слово.

Я не собираюсь ему писать. Я его не знаю, и он почему-то заставляет меня теряться. К тому же одна мысль о выходе на улицу вызывает стресс.

Лисандра: Я не напишу тебе, так и знай.

Идиот: Я всё равно буду ждать.

Чувствуя себя слишком глупо, я бросаю телефон на подоконник и встаю.

Это с ним что-то не так или со мной?

Кусая ноготь, беру чашку с остывшим кофе и иду в спальню.

На полу валяются книги вперемешку с одеждой и прочим хламом. Зачем я вообще их покупала, если не читаю?

Опустившись на пол с чашкой кофе, я беру первую попавшуюся книгу. И тут вспоминаю: меня подкупали загадочные, красивые обложки. Тогда мне казалось, что, сбегая в другую реальность, я смогу убежать от себя. Но уже через пару страниц внимание рассеивалось, и я не могла вспомнить, о чём только что читала.

Может быть, сейчас что-то изменилось? Мне хочется сбежать, чтобы золотистые волосы не мелькали перед глазами.

Открываю книгу и первый же абзац вызывает сонливость. Второй уже неприязнь. Я громко захлопываю книгу и откидываю её в кучу вещей.

Какие глупости в ней написаны. Какого чёрта мокрый дождь? Кто такое будет читать всерьёз?

Наверное, я просто не умею читать.

Закрываю глаза, прислушиваясь к шумному городу за окном. Постепенно звуки машин, голоса людей и гудки растворяются, уступая место тишине.

На мне белое платье с разрезами на рукавах, ткань легко колышется от ветра, а волосы красиво лежат на спине. Под ногами мягкая зелёная трава, усеянная маленькими белыми цветами. Вокруг меня простирается бесконечный луг, окружённый древними деревьями с толстыми стволами и огромными кронами. Щебечут птицы, а откуда-то издалека доносится нежная мелодия виолончели.

Я медленно вдыхаю запах травы и влажной земли. Здесь нет ни людей, ни машин, ни чужих голосов. Лишь ветер касается моего лица, а солнечные лучи пробиваются сквозь листву. Мне так спокойно, что я почти забываю о другом мире.

Но вдруг из-за одного из деревьев выходит знакомый мужчина. Он медленно направляется ко мне, и я встречаюсь с его глазами — мистически сияющими, золотыми, словно в них отражается весь свет этого места.

Орфей.

Музыка стихает, птицы умолкают. Мир вокруг застывает. Мужчина продолжает приближаться, и я резко распахиваю глаза.

Я прикрываю лицо ладонями и тяжело выдыхаю. Даже здесь… Даже в собственном воображении появляется он.

Запрокидываю голову и прошу Вселенную дать мне знак. В ответ телефон разрывается звонком.

Я растерянно верчусь, пытаясь понять, откуда доносится звук.

Подоконник. Точно. Подбегаю и торопливо отвечаю, даже не взглянув на экран.

— Надо же. Ты всё-таки ответила.

Голос Ирмы одним ударом вытаскивает меня из собственного воображения.

А чего я ожидала? Что позвонит он? Зачем мне вообще этого хотеть?

— Что-то случилось? — безэмоционально спрашиваю я.

— Если бы что-то и случилось, ты была бы моим последним контактом.

После короткой паузы её голос становится почти нежным:

— Неужели я не могу позвонить своей сестре? Какого отвратительного мнения ты обо мне, Лис.

Ненавижу, когда меня называют Лис. Это звучит так, будто моё имя совершенно не имеет значения и его можно урезать.

Я молчу, подтверждая тем самым, что мнение о ней у меня действительно отвратительное. Пусть уже заканчивает. Наверняка позвонила позлорадствовать.

— Ты как всегда общительна, — саркастично говорит она. — Я хотела пригласить тебя сегодня вечером в галерею. Ровно в семь вечера.

Опешив, я перебираю пальцами, не зная, как реагировать.

— Зачем?

— Почему у тебя столько вопросов? — ворчит она. — Тебе это пойдёт на пользу. Когда ты вообще в последний раз выбиралась в люди?

В её голосе нет ни лицемерия, ни намёка на ложь, но я знаю, что это не так. Она искусный манипулятор и не удивлюсь, если по ночам она превращается в змею и ест детей.

— Я занята сегодня.

Я щёлкаю зажигалкой, наблюдая за пламенем.

Она коротко фыркает, но не сдаётся. Интересно, что ей на самом деле надо?

— Видимо, ты не хочешь по-хорошему. Скажу прямолинейнее: у тебя нет выбора. Если я сказала, что ты придёшь, значит, ты придёшь.

Я стискиваю зубы, изо всех сил удерживая себя от ответа. Зуд под кожей становится невыносимым. Я впиваюсь ногтями в икру, расцарапывая её до крови.

— Не забывай, Лис, что отец оставил тебе два варианта развития твоей жалкой жизни. Знаешь, почему он до сих пор тебе не позвонил?

Она замолкает, наслаждаясь паузой, а я сжимаю телефон так сильно, что начинают болеть пальцы.

— Я останавливала его, жалея свою маленькую неловкую сестру, а теперь с тебя должок. И знай — у отца не бесконечное терпение, и скоро он потребует ответа. — Она усмехается.

Сестра сбрасывает звонок и тут же отправляет мне сообщение.

Ирма: Безмятежная галерея, в 19:00. Будет арт-выставка, поэтому оденься ярко. Повторюсь — у тебя нет выбора.

Я надавливаю пальцами на веки, пока перед глазами не вспыхивают белые пятна.

Как я могла забыть об отцовских требованиях? Какая же я идиотка.

Закуриваю очередную сигарету, морщась от переполненной пепельницы. Когда курение успело стать привычкой?

На часах два часа дня. Нужно найти подходящую одежду и успеть добраться до галереи.

Все силы разом покидают моё тело, а разум кричит оставить эту затею. Но как я могу проигнорировать это? Если не пойду, то отец разозлится. А его гнев страшнее любого преследователя.

Преследователь.

Вскочив на ноги, я закрываю штору и поспешно тушу сигарету.

У меня скоро расплавятся мозги.

Выскочив из квартиры, стучусь к Неоле. Она открывает через минуту.

— О! Я как раз думала о тебе! — Она воодушевлённо машет руками. — Так много страсти! Чувствуешь?

Я непонимающе моргаю, пытаясь уловить, о чём она говорит.

— Мне нужна помощь с платьем.

На лице Неолы медленно расплывается улыбка.

— Отлично! Заходи-заходи.

Она бесцеремонно втягивает меня в квартиру, и я едва не падаю, спотыкаясь о Марселя.

— Как насчёт красного? А может, сиреневого?

Неола чуть ли не вприпрыжку направляется в спальню, но на полпути оборачивается.

— Может, сразу белое?

Она смотрит на меня с таким видом, будто уже всё поняла.

Кажется, ещё немного и мои брови действительно окажутся на затылке.

— Моя сестра позвала меня на выставку картин, и мне нужно коктейльное платье, — роботизированно говорю я.

Улыбка соседки тает на глазах.

— То есть не парень позвал тебя на свидание? — Разочарование в её голосе кажется осязаемым.

— Нет, конечно, — категорично заявляю я.

Она указывает на кровать, и я сажусь на лиловый плед, рассматривая искусный гобелен с греческими богами на стене.

Через пару секунд Неола достаёт из шкафа платье и протягивает мне. От прежнего энтузиазма не остаётся и следа.

Оно короткое, облегающее, насыщенного кобальтово-синего цвета.

Я морщусь и с мольбой в глазах поворачиваюсь к Неоле.

— Что такое, милая? Оно единственное осталось со времён моей весёлой жизни. Выглядит поразительно, ты только посмотри на этот воротник-чокер, собранный в розу. Тебе как раз это платье отлично подойдёт! — Она указывает на мой шрам. — Сейчас затянем ремешком на поясе, и будет как влитое.

В жизни бы не представила себя в чём-то подобном. Оно слишком вульгарное и открытое.

Неола оставила меня один на один с ним. Я медленно раздеваюсь под наблюдением рыжего кота и надеваю этот синий кошмар.

Платье висит на мне мешком, а тканевая роза выглядит так, будто её похоронили неделю назад. Я уже тянусь к застёжке, собираясь снять его, но Неола влетает в комнату.

— Нет! Мы сейчас всё исправим.

Она достаёт тонкий чёрный ремень, оборачивает его вокруг моей талии и затягивает до самого конца. Поправляет идиотскую розу и распускает мои волосы.

— Это вообще нормально, что мои волосы длиннее платья? — с сомнением спрашиваю я.

Она вздыхает и одёргивает подол.

— Не преувеличивай, они на одном уровне, — усмехается Неола. — Ты чудесно выглядишь, Лисан. Посмотри в зеркало.

Она указывает мне за спину, но я остаюсь неподвижной.

Слушаю ещё пару минут наставлений о том, как стоит сидеть и стоять в нём, и сбегаю в свою нору.

Перекусив и сходив в душ, я начинаю собираться и снова надеваю на себя этот лоскут ткани. Волосы оставляю распущенными.

— Зачем я это делаю? — потрясённо спрашиваю я.

Ответов на этот вопрос слишком много. Но в первую очередь — ради одобрения отца. И, может быть, я хочу доказать себе, что могу вписаться в рамки нормальности.

Я не знаю, зачем Ирма позвала меня на выставку, но подозреваю, что только затем, чтобы опозорить. Но… она же сказала, что пыталась защитить меня перед отцом. Так, может, в ней есть не только зло? Я всю жизнь задавалась этим вопросом и, похоже, именно сегодня узнаю правду.

Перед выходом натягиваю пальто, надеваю кепку и солнцезащитные очки. Так я хотя бы немного скроюсь от чужих взглядов.

На улице снова дождь. Достав из рюкзака зонт, направляюсь к метро.

Главное — не поднимать голову и идти быстро. Не привлекать внимания.

Я тень.

В вагоне забиваюсь в угол и прячу лицо в ладонях. Чтобы отвлечься, начинаю считать секунды до остановки. Насчитываю около тысячи шестисот двадцати.

Выхожу на нужной обстановке, раскрывая зонт. Дождь усилился, капли дробно стучат по зонту, а под ногами блестит мокрый асфальт. Я торопливо шагаю вдоль зданий, по-прежнему не поднимая головы.

По навигатору до галереи около десяти минут пешком, поэтому ускоряюсь: на часах уже 18:50.

У следующего перекрёстка я наконец поднимаю глаза на вывески.

БЕЗМЯТЕЖНАЯ ГАЛЕРЕЯ.

Название выведено тонкими металлическими буквами на фасаде светлого здания. Даже под серым небом оно выглядит так, будто здесь никогда не бывает ничего некрасивого.

Я убираю зонт, очки и кепку в рюкзак.

Перед входом толпятся люди: женщины в длинных чёрных платьях, мужчины в костюмах, кто-то в кожаной куртке. Даже те, кто одет проще, словно заранее договорились придерживаться одного цвета.

Опускаю взгляд на своё синее платье, надеясь, что ошиблась.

Внутри я тут же одёргиваю подол, пытаясь прибавить ему хотя бы несколько сантиметров.

На стенах висят совсем не те картины, которых я ожидала.

Тёмные леса, освещённые луной. Женщина с закрытыми глазами, лежащая среди белых цветов. Чёрные птицы, взлетающие над старым кладбищем. Церковь с разбитыми витражами.

Чем дольше я оглядываюсь, тем отчётливее чувствую чужие взгляды на коже.

Они осуждают меня. Ненавидят.

Я разворачиваюсь к двери, чтобы убежать, но словно из ниоткуда появляется Ирма.

На ней чёрное платье в пол, плотно облегающее фигуру. Тонкие бретели, от которых по рукам спадают длинные нити чёрной и серебристой бахромы, покачивающиеся при каждом движении.

Она меня обманула.

— Как неуместно ты выглядишь, — произносит она с ослепительной улыбкой.

Я моргаю, не понимая, чего она добивается.

— В чём смысл, Ирма?

— Смысл в том, что я не желаю твоего возвращения в семью. Ты мне мешаешь.

Она берёт меня под руку и ведёт вдоль стены, указывая на картины рукой.

Я пытаюсь сложить пазл из её слов, отчаянно вглядываясь в лицо. Мне нужно увидеть предательство — убедиться, что не ошибаюсь.

— Понимаешь ли, Лис, ты всегда была слишком слабой. Для таких, как ты, нет места в моём мире. — Её голос становится театрально печальным.

Я не заметила, как она привела меня в компанию каких-то людей.

— Дорогие мои, позвольте представить вам мою сестру. Это Лис.

Даже сейчас она обрезает моё имя. У меня начинает закладывать уши и покалывать пальцы.

— Ирма, ты уверена, что это твоя сестра? — Мужчина долго рассматривает мои оголённые ноги. — Я слышал, что она живёт где-то за границей.

Я съёживаюсь, когда Ирма проводит рукой по моей голове. Сначала медленно, а потом сильнее, вырывая волосы и оставляя их на пальцах.

— У моей сестры психическое расстройство. — Она тяжело вздыхает. — Временами она путает всё на свете. Лис подумала, что идёт в ночной клуб и…

Она продолжает клеветать, и каждое слово оставляет новую трещину. Пол под ногами ходит ходуном, люди вокруг расплываются и исчезают из поля зрения.

Остаётся только грохот собственного сердца и понимание: она всё рассказала.

Я больше не могу стоять. Воздуха не хватает, и я судорожно хватаю его ртом.

Она рассказала всем, что я больна. Родители всю жизнь скрывали мой диагноз, запрещая мне общаться с людьми, лишь бы никто не узнал правду. А Ирма… Она только что распахнула окно и крикнула на весь мир, что я сломана.

И для неё это всего лишь забава.

В светском обществе обо мне почти не сплетничали: Элизабет умело переводила разговор на другую тему. Она рассказывала всем, что я учусь за границей.

Меня почти никто не видел. Я передвигалась по дому тенью, и всех устраивало считать меня просто застенчивой девочкой.

Молчи, терпи, прячься — это было моим девизом и остаётся им по сей день.

Кто-то берёт меня за руки и поднимает с пола. Когда я успела упасть?

Чужие рты открываются и закрываются. До меня не доходит ни слова. Всё моё внимание приковано к Ирме.

— Осторожнее, она бывает дикой, — равнодушно говорит она кому-то.

Я чуть склоняю голову, всматриваясь в её лицо. Ищу хоть что-нибудь — сомнение, стыд, тень сожаления.

За что…

За что?

ЗА ЧТО?

Она берёт меня за руку, надевает на меня мой рюкзак. Мы оказываемся возле двери.

— Ты великолепно справилась. Именно так, как я и ожидала.

Она хлопает меня по щеке тыльной стороной ладони и уходит.

Я проваливаюсь в бездну. Всё, что ещё держалось внутри, рассыпается на части.

Рукавом вытираю мокрые щёки, распахиваю дверь и бросаюсь бежать.

Дождь обрушивается на меня стеной. Одежда мгновенно промокает, мокрые волосы липнут к лицу, вода стекает по шее под платье. Я ничего не чувствую.

Мне хочется оказаться там, где меня никто не знает. Где никто не станет смотреть на меня с жалостью. Мне нужна чья-то уверенность. Чьё-то спокойствие, за которое можно ухватиться, когда собственный мир рушится.

Я останавливаюсь под ливнем, согнувшись пополам, и пытаюсь отдышаться.

Обычно после такого я причиняю себе боль. Выковыриваю изнутри этот яд, пока вместе с кровью наружу не выйдет хотя бы часть того, что я чувствую. Но сейчас я не хочу этого.

Закрываю глаза. Передо мной вспыхивают серо-янтарные глаза, а в памяти возникает запах свежих яблок.

И вдруг я понимаю: хочу услышать его самоуверенный голос. Хочу, чтобы он снова сказал какую-нибудь глупость, заставив меня закатить глаза и хотя бы на мгновение забыть обо всём.

Я достаю телефон и пишу ему:

Я проиграла.

Внутри

Жёлтый свет фонарей мягко ложится на бетонные чаши, выхватывая из темноты их округлые края. Между высокими колоннами мелькают тени, а стены почти полностью скрыты под слоями граффити. На бетоне отпечатаны тёмные полосы от колёс, у бордюров валяются пустые банки и смятые бутылки.

В итоге, спасаясь бегством из галереи, я оказалась в скейт-парке.

Во мне ничего не осталось. Мне плевать на чужие взгляды и сплетни. Даже собственное тело кажется чем-то второстепенным.

Может, дело в том, что я почти допила бутылку вина? А может, я просто выгорела и скоро исчезну.

Всё стало до смешного неважным. Я больше не вижу смысла ни думать, ни на что-то надеяться. Всё разрушилось давным-давно. Просто я не хотела этого замечать.

Скоро наступит рассвет, а вместе с ним — новый день.

Открываю рюкзак, чтобы достать сигарету, и замечаю очки и кепку, забытые на самом дне. Из горла вырывается сухой смешок, который быстро перерастает в истерический хохот. Я уже не могу остановиться.

Где-то внизу коротко и резко щёлкают колёса по бетону. Парень в тёмной толстовке вылетает из чаши и приземляется рядом со мной.

— Дашь сигарету?

Я закрываю рот ладонью, чтобы унять бесконтрольный смех, и киваю. Бросаю ему пачку и зажигалку, пряча лицо в ладони.

С каждым днем все хуже. Я уже ничего не могу контролировать.

Касание к моему плечу заставляет вздрогнуть. Я резко поднимаю голову и вижу, как он сел рядом со мной, задев плечом. Недолго думая, отодвигаюсь.

— Тебя тоже родаки выгнали из дома? — хмыкает он.

И только сейчас я понимаю, что передо мной подросток лет шестнадцати. Хочу прочитать ему нотацию, но не нахожу слов.

Как будто я сама могу научить его чему-то хорошему.

— Можно и так сказать, — выдыхаю я.

— Меня батя выгнал пару часов назад за то, что я сломал его машину. Сказал, если появлюсь на пороге, оторвёт мне башку, — парень коротко смеётся. — А тебя за что?

— За то, что я ничтожество, — отвечаю я, делая затяжку и поднимая голову к небу.

— Ого, самокритично. Я тоже так о себе думаю, когда не получается сделать лазер флип, — говорит он мрачно. — Даже ногу ломал, и всё равно не получается.

Мы молча сидим, вокруг нас витает сигаретный дым. Небо постепенно светлеет, теряя ночную черноту и превращается в серую пелену.

— Я специально сломал машину, — неожиданно говорит он.

Я поворачиваю к нему голову, видя только опущенные уголки губ.

— Зачем?

— У отца беременная любовница. Мама знает об этом и никак не реагирует. Скоро он уйдет, но мне хочется, чтобы он остался еще ненадолго, — его голос срывается на последних словах, становясь почти мальчишеским.

Мне становится тяжело на душе. Его отец — зло. Те, кто изменяют и предают, ничем не лучше убийц. Почему люди так легко обесценивают чужую боль? Почему для них она становится настоящей только тогда, когда оставляет след на теле? Почему внутреннюю боль нужно сначала превратить в физическую, чтобы на неё наконец обратили внимание?

Физическая боль ничто по сравнению с тем, что внутри.

— Никто не хочет брать ответственность за свои поступки, потому что так проще. Твой отец ужасен, и я советую тебе отпустить его.

Слова слетают с языка удивительно легко — будто я сама давно научилась следовать этому совету. Конечно, это неправда. Но, может быть, если он услышит эти слова от меня, то хотя бы задумается.

Я вижу, как он смотрит на меня краем глаза и поспешно отворачивается.

— Твои родители идиоты, если не принимают тебя. Знай, что ты классная.

От его слов в груди становится тепло. Но чувство быстро тает, когда он убегает со своим скейтом.

На площадке стало появляться все больше скейтеров. Я дала себе еще пару минут покоя перед тем, как включить телефон.

Сделав последний глоток из бутылки, бросаю ее в урну и встаю.

Девять пропущенных вызовов от мамы. Орфей прочитал мое сообщение и не ответил. Не знаю, что и думать по этому поводу. Наверное, занят.

Пожав плечами, набираю Элизабет. Она отвечает через два гудка.

— Лисандра, объясни мне, что произошло! — взволнованно кричит мама.

— То, что рано или поздно должно было произойти.

Я бреду вдоль колонн, лениво пиная камешек.

— Я в ужасе! Как ты могла? Ты всё испортила. Я столько сил потратила на то, чтобы скрыть тебя. Столько лет впустую! Что теперь подумают люди? Мне уже начали звонить и спрашивать: «А правда ли, что ваша дочь психически неуравновешенная?»

Она злится так, будто это я сама вышла к людям и объявила себя психопаткой. Спорить не стану. В этом нет никакого смысла.

— Господи, Лисандра, я умоляла твоего отца смягчиться, дать тебе время. А ты просто плюнула мне в лицо! Виктор зол как чёрт. — Она переводит дыхание и понижает голос. — Ну кто тебя просил идти на выставку и рассказывать всем о своей болезни? Я не понимаю! Ты так сильно не хочешь возвращаться в семью? Ладно! Но теперь не получится отсиживаться в своей конуре. Пора принимать взрослые решения. Ты уже не маленькая девочка, которую я смогу защитить.

Я тихо усмехаюсь, наконец складывая кусочки головоломки. Ирма привела меня в круг своих близких друзей, чтобы те распространили лживые слухи. Она прекрасно знает, что моё диссоциативное расстройство идентичности не делает меня опасной для общества, но всё равно солгала. Рассказала всем, что я представляю угрозу. И всё ради того, чтобы отец отправил меня на другой конец мира и инсценировал мою смерть.

— Забавно вышло, — говорю я вслух, наблюдая за голубями на проводах.

— Забавно?! — бушует она, — Да что здесь может быть забавного? Как только ты вернешься в семью, я за тебя возьмусь по полной. Мне уже надоело твое безразличие.

— Вернусь? — Это слово врезалось мне в мозг.

Мама молчит с минуту, явно обдумывая что-то и наконец говорит своим деловитым тоном:

— Конечно, вернёшься. Это единственный вариант, потому что я не позволю отсылать своего ребенка непонятно куда и воображать из себя скорбящую мать.

В ее словах я наконец-то почувствовала заботу, хоть и прикрытую надменностью. Мне этого хватило, чтобы улыбнуться.

— Сколько у меня есть времени на принятие решения?

— Мало. Я улажу конфликт, скажу, что ты была не слишком трезва и несла чушь. Лучше прослыть любительницей выпить, чем психически нездоровой. Все пьют — просто большинство умеет это скрывать. Со временем внимание к тебе утихнет.

Скривившись, благодарю её и сбрасываю звонок.

Не хочу принимать решения: все, которые я уже приняла, оказались неправильными.

Мама хотела, чтобы я стала известным врачом, вышла замуж за какого-нибудь бизнесмена и, конечно, родила детей.

Только вот незадача: я — полная противоположность её мечтам.

Ошибка.

Отчасти я благодарна Ирме за то, что она стала идеальной дочерью в глазах родителей. Благодаря ей у меня хотя бы появился шанс всё бросить и сбежать. Не будь её, у меня, скорее всего, уже был бы ребёнок и ненавистный муж.

Я брожу уже около часа, пиная всё тот же камешек, принесённый из скейт-парка.

Родители до тошноты старомодны. Испокон веков в семье Форд были врачи и предприниматели. Только в нашем поколении всё пошло наперекосяк.

Ирма оказалась достаточно хитрой, чтобы избежать этой участи. Она не стала поступать на медицинский факультет, а убедила родителей, что врачом стану я: мол, у меня есть способности и задатки. Они поверили и отправили меня в Кембридж. Долго я там, правда, не продержалась.

Поднимаясь по ступенькам на пятый этаж, провожу ногтями по потрескавшейся краске на стене. Под пальцами она сухо и приятно шуршит.

Открываю дверь, бросаю рюкзак на пол и слышу глухой мокрый шлепок. С замиранием сердца включаю свет, но лампа вспыхивает и тут же гаснет.

Я тупо смотрю на рюкзак, лежащий в луже. Медленно поднимаю глаза на стены и сползаю спиной по двери.

Везде вода.

Невозможно.

— Нет-нет-нет…

Я ползу к ближайшей картине, расплескивая воду коленями.

На ней был заброшенный дом, в котором жили птицы и глаза. Теперь изображение расплылось, а краски смешались, превратившись в грязные потёки.