Прекраснейший

— Нет…

Я осторожно касаюсь холста кончиками пальцев. Поверхность влажная и холодная. Провожу подушечкой по одному из потёков, и на коже остаётся краска.

Пытаюсь приподнять картину за край, но мокрый холст провисает под собственным весом. Рама едва заметно скрипит. Я тут же опускаю её обратно, боясь повредить ещё сильнее.

Нужно что-то сделать. Высушить её. Найти способ вернуть всё как было.

Я столько времени потратила на эту картину. Помню каждый мазок, каждый оттенок, каждую деталь, которую переделывала снова и снова, пока не получала именно то, что хотела. А теперь от неё почти ничего не осталось.

Я отстраняюсь, прижимая испачканные пальцы к груди.

Мои работы промокли. Все мои творения мертвы.

Закрываю глаза и проваливаюсь туда, где меня никто не слышит. Кричу, бьюсь кулаками о стены, срываю голос, но снаружи остаюсь совершенно неподвижной.

Собрав себя по кусочкам, открываю глаза и смотрю на потолок. Редкие капли падают на пол и на голову. Значит, воду наверху уже перекрыли. Тогда почему не вызвали сантехника? Ведь из-за короткого замыкания может случиться пожар…

От тысяч вопросов меня пробирает мелкая дрожь.

За спиной скрипит дверь.

— Детка, у тебя открыто. Что же ты в луже сидишь? Давай я тебе помогу.

Я слышу шаги, но не оборачиваюсь. Он медленно приближается, шаркая подошвами по мокрому полу.

Нужно поднять голову. Хотя бы посмотреть, кто это. Сказать, что помощь мне не нужна. Я даже знаю, какие слова должна произнести. Но они так и остаются в голове.

Чужая тень накрывает картину передо мной.

— Ну чего ты? — Голос становится ближе. — Давай-ка вставай.

Его пальцы смыкаются на моей руке. Я вздрагиваю от неожиданности.

— Отпустите.

Не знаю, произношу ли это вслух.

Он тянет меня вверх. Я хочу отшатнуться, но его руки уже удерживают меня за плечи.

«Тише, малышка. Будет больно, но недолго».

Голос в моей голове звучит так ясно, будто мужчина стоит прямо за моим плечом.

На мгновение стены вокруг меня исчезают. Перед глазами возникает другая комната. Я снова маленькая и не могу пошевелиться. Кто-то держит меня.

«Тише…»

В висках так сильно стучит, что мир перед глазами рассыпается на вспышки. Я хочу закричать, но из горла не выходит ни звука.

— Какая же ты тихая, — шепчет он мне в волосы.

Его ладонь касается моего оголённого бедра и в груди наконец лопается натянутая до предела струна.

Почему он смеет меня трогать?

Секунду назад я хотела, чтобы он ушёл. Теперь мне хочется, чтобы он исчез.

Почему вообще думает, что ему можно?

Страх отступает. Из живота поднимается что-то горячее и стремительно разливается по телу. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Я резко разворачиваюсь и впиваюсь пальцами ему в лицо.

Никто не смеет меня трогать.

Мы падаем, и вода взлетает вокруг фонтаном. Я захлёбываюсь, но впервые за всё это время мне становится легче дышать.

Мои руки стали чужими. Он пытается сбросить меня с себя. Его тело дёргается подо мной, но я ничего не чувствую.

Меня здесь нет. Есть только руки. Есть только желание сделать так, чтобы он больше никогда не смог прикоснуться ко мне.

Я смотрю на свои окровавленные пальцы, всё ещё впившиеся в его глазницы, и слышу едва различимый за грохотом в ушах мужской крик.

Это неправда.

Последнее, что я помню, — это кулак, летящий мне в висок.

Открываю глаза, но не сразу понимаю, почему надо мной стоит Неола и разговаривает по телефону.

В ушах звенит, а голова раскалывается от боли. Провожу ладонью по лбу и шиплю. На пальцах — засохшая и ещё влажная кровь.

Где моё пальто? Я разве снимала его?

Озираюсь и замечаю мужчину, лежащего на полу. Почему он лежит здесь? И почему вокруг вода?

Я напрягаюсь, пытаясь разглядеть человека перед собой. Лицо расплывается, черты никак не хотят складываться во что-то цельное.

— Милая, ты меня слышишь?

Я узнаю голос.

— Слышу.

Собственный голос кажется оглушительным. От боли приходится зажмуриться.

Открываю глаза и замечаю слёзы на морщинистом лице Неолы. Мне хочется смахнуть их пальцами. Сказать, чтобы она перестала плакать, но я слишком устала.

— Сильно болит?

Неола осторожно дует мне на лоб. Боль постепенно отступает, но усталость наваливается всё сильнее. Мне хочется спать. Просто закрыть глаза хотя бы на минуту.

Я опускаю голову Неоле на колени. Она медленно гладит меня по волосам. Перед тем как провалиться в забытьё, чувствую лёгкий поцелуй в макушку.

Чудовище

Я просыпаюсь от боли.

Кажется, кто-то со всей силы ударил меня кувалдой по голове, а затем решил добить, вбив её поглубже. Во рту пересохло, руки и ноги онемели. Даже малейшее движение отзывается тяжестью во всём теле.

С трудом разлепляю веки.

Перед глазами расплывается красное пятно. Постепенно оно обретает очертания, и я наконец различаю Неолу, сидящую рядом со мной. На ней яркая блузка. Цвет кажется почти болезненным, но я не могу заставить себя отвести взгляд.

— Хочешь пить?

Её голос ударяет по черепу барабанной дробью. Я морщусь, но уже в следующую секунду чувствую прохладу у губ. Неола подносит стакан к моему рту, и я жадно глотаю воду, едва успевая переводить дыхание.

— Вот. А теперь держи.

Она протягивает мне таблетки. Я проглатываю их, не задавая вопросов.

— Это обезболивающее. Филл сказал, что у тебя лёгкое сотрясение. Голова может болеть ещё несколько дней, поэтому тебе нужен покой. Никаких физических нагрузок, переживаний и прочей ерунды, которой ты наверняка захочешь заняться, едва встанешь с кровати.

— Кто такой Филл?

Неола убирает прядь волос с моего лица, заправляет её за ухо, а затем принимается расправлять складки на оранжевой юбке.

— Врач, Лисан. Он приезжал ночью и осмотрел тебя. Сказал, что тебе нужно отлежаться, и чтобы кто-нибудь за тобой присматривал.

Она замолкает. Пальцы замирают на ткани.

— Ты помнишь, что вчера произошло?

Я прикрываю глаза.

Вместо ответа передо мной вспыхивают обрывки воспоминаний.

— Мои картины, — выдыхаю я.

Неола медленно кивает. На её лице появляется выражение, которого я боюсь больше любого сочувствия.

— И не только, милая…

— Расскажи.

Собственный голос кажется чужим. Я прислушиваюсь к нему, пытаясь понять, действительно ли это я говорю.

Сердце начинает биться чаще. Глухой стук отдаётся в ушах, заглушая всё остальное. Мне нужно знать, что случилось, даже если правда окажется хуже всего, что я успела представить.

Но чем сильнее я пытаюсь вспомнить, тем быстрее мысли рассыпаются.

Чужая ладонь. Мерзкий голос. Чьё-то присутствие совсем рядом.

Я пытаюсь восстановить вчерашний день, но вместо него перед глазами возникает другая комната. Незнакомые стены. Огромная фигура, нависающая сверху. Маленькие руки, которые почему-то кажутся мне знакомыми.

Кажется, что я смотрю на всё это снизу вверх.

Почему я такая маленькая?

Воспоминание обрывается прежде, чем я успеваю разглядеть хоть что-нибудь ещё. Я распахиваю глаза и хватаюсь за виски. Боль вспыхивает с такой силой, что меня мутит.

Нет. Это не могло произойти вчера. Но если не вчера, то когда?

— На тебя напали, — произносит Неола.

Её ноздри раздуваются от возмущения, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Почему?..

Потому что мир — отвратительное место! — Она повышает голос, заставляя меня вздрогнуть. В голове тут же вспыхивает боль. — Ой, господи, прости!

Неола виновато забирает у меня пустой стакан и опускает глаза.

— Келли, которая живёт этажом выше, забыла выключить воду в ванной и ушла из дома. В результате затопило твой коридор и кухню. Мне так жаль, деточка…

Мои картины исчезли. Как и я.

Мысли обрываются, и я чувствую, как внутри что-то надламывается. Мои картины — всё, во что я вкладывала себя и что позволяло хотя бы ненадолго забыть о собственном существовании.

Теперь у меня не осталось ничего, что удерживало меня на поверхности.

Я вытираю выступившие слёзы и оглядываю комнату. Здесь ещё остались мои вещи, книги, наброски. Эти стены всё ещё принадлежат мне. Я цепляюсь взглядом за знакомые предметы, убеждая себя, что самое страшное обошло меня стороной. Вода не добралась сюда. По крайней мере, не добралась до того, что ещё осталось от моей жизни.

— Неола, а почему не было пожара?

Она всплескивает руками. Кажется, иначе Неола просто не умеет выражать эмоции.

— Это всё Вальтер! Наш герой-девственник! — Неола кривит губы. — Он живёт рядом с Келли и каким-то чудом услышал шум воды. Тут же позвонил сантехнику, а тот, представляешь, оказался неподалёку! Ещё немного — и вода добралась бы до проводки, а там, по его словам, могло случиться короткое замыкание. Повезло, что всё успели остановить!

Я прикрываю лицо ладонью.

Невероятное везение.

Или очередная отсрочка перед чем-то ещё более ужасным.

— И да, Лисан…

В голосе Неолы появляется неловкость. Я сразу убираю руку от лица и смотрю на неё.

— Ты только не переживай из-за того мужчины. Я всё уладила.

— Какого мужчины?

Она бросает на меня быстрый взгляд.

— Ну, того, который на тебя напал.

Напал.

Слово застревает в голове, цепляясь за что-то глубоко внутри.

Я снова пытаюсь восстановить вчерашний день, но воспоминания не складываются в единую картину. Чужой голос, ощущение опасности, внезапная боль. А дальше — пустота.

— Что произошло? — спрашиваю я.

Неола хмурится.

— Ты ничего не помнишь?

Я отрицательно качаю головой. Даже это движение отдаётся в черепе тупым ударом.

— Я прибежала, когда ты уже лежала на полу. Вся в крови, а рядом этот… — Она запинается, и её лицо искажается от отвращения. — Я чуть сама в обморок не грохнулась от ужаса.

— Что с ним?

— Ты расцарапала ему лицо, Лисан.

Я смотрю на неё, не в силах осмыслить услышанное.

— Я?

— А кто же ещё? — Неола вскидывает руки, но тут же вспоминает о моей голове и поспешно опускает их. — Господи, не заставляй меня снова переживать этот ужас. У него лицо было всё в крови! И, будь я на твоём месте, оторвала бы ему ещё кое-что!

Я опускаю глаза на собственные руки.

Обычные руки. Тонкие пальцы, обкусанные ногти, бледная кожа. Я знаю их с самого детства, но сейчас они кажутся чужими.

Я пытаюсь представить, как бросаюсь на человека, как впиваюсь пальцами ему в лицо, как причиняю боль. Но воображение отказывается подчиняться. Между тем, что я помню, и тем, что рассказывает Неола, — провал. Ни одного движения, ни единой мысли.

Только пустота, в которую я не могу заглянуть.

— Но он жив, да? — спрашиваю я после долгой паузы. — Я ведь не убила его?

Неола смотрит на меня с неожиданной нежностью.

— Жив, милая. И, честно говоря, ему ещё повезло.

Я закрываю глаза.

Ещё несколько минут назад я боялась, что этот мужчина сделал со мной что-то непоправимое. Теперь боюсь узнать, на что оказалась способна сама.

— Он, правда, хотел натравить на тебя полицию, когда очнулся, — продолжает Неола. — Уже полуслепой, а всё равно угрозы раздаёт! Но я позвонила одному хорошему знакомому, бывшему детективу. Рассказала ему, что произошло. Понятия не имею, о чём они говорили, но видела, как побледнел этот наркоман. После этого он быстренько убрался.

Я киваю, но не испытываю ни облегчения, ни радости. Только странная пустота, в которой медленно поднимается нечто неприятное, почти сладкое.

Я хочу, чтобы он страдал.

Хочу, чтобы он помнил случившееся и боялся каждого незнакомого звука за своей дверью. Хочу, чтобы все ему подобные хоть раз почувствовали то, что чувствую я.

И мне совершенно не нравится, насколько естественными кажутся эти мысли.

— Как я вообще выжила? — спрашиваю я вслух.

Неола вдруг искренне смеётся и поглаживает меня по руке. От её прикосновения по коже пробегают мурашки. На этот раз приятные.

— Да он сам-то был кожа да кости, ещё и под чем-то, — беспечно отвечает она, пожимая плечами. — Ты у меня девочка сильная. Я тобой горжусь.

Она кивает на тумбочку.

— И вот ещё. Обезболивающее. Филл сказал принимать два раза в день.

Я смотрю на баночку, пытаясь вспомнить, кто такой Филл. Неола, должно быть, замечает моё замешательство и тут же спохватывается.

— Доктор, с которым я знакома уже много лет. Приехал ночью, осмотрел тебя. Хороший мужчина, между прочим. Знает своё дело.

— И откуда у тебя столько знакомых? — удивлённо спрашиваю я.

Неола расправляет плечи, будто бы только и ждала возможности похвастаться.

— Деточка, я всю жизнь провела в пути. За это время можно встретить немало хороших людей. И какой бы занудной старухой я тебе ни казалась, раньше я была ещё той сорвиголовой!

Я качаю головой, невольно улыбаясь. Неола умеет удивлять. Иногда мне кажется, что за её нелепыми историями и яркими нарядами скрывается целая жизнь, о которой я даже не догадываюсь.

Из коридора доносится звонок телефона.

Я собираюсь подняться, но соседка тут же останавливает меня жестом.

— Лежи. Я сама.

Вскоре она возвращается и протягивает мне мобильный. Я машинально принимаю его, хмурюсь при виде имени на экране и отвечаю.

— Лисандра, я бы хотела сегодня встретиться, — говорит Элизабет.

— Зачем?

Неола бросает на меня вопросительный взгляд, но ничего не спрашивает. Вместо этого уходит на кухню, оставляя меня наедине с матерью.

— Мы давно с тобой не разговаривали по душам, — нервно произносит та. — У тебя ничего не случилось? Мне почему-то тревожно.

Я закрываю глаза, сдерживая желание закатить их, и глубоко вздыхаю.

Мы вообще никогда не разговаривали по душам. Не знаю, в какой момент мать успела придумать себе другую историю наших отношений, но спорить с ней не собираюсь.

И всё же мне приятно знать, что она тревожится. Что где-то там, за пределами моей маленькой квартиры, есть человек, который хотя бы сейчас не может выбросить меня из головы.

Я нащупываю под подушкой сигарету и коробок спичек. Чиркаю спичкой, прикуриваю и позволяю тишине затянуться.

— Сегодня я занята. И ближайшие несколько дней тоже.

— Я приеду.

— Нет! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Я прикусываю язык. На другом конце провода повисает тишина.

— Что значит «нет»?

Её голос становится ледяным. Она никогда не умела принимать отказы, особенно от меня.

— Э-э… я заболела.

— Замечательно. Ещё одна причина приехать.

Связь обрывается.

Я сжимаю телефон и прикусываю щёку изнутри, пока во рту не появляется металлический привкус.

Зачем ей понадобилось приезжать? Совесть замучила за то, что столько лет не замечала моего существования? Или у неё очередные плохие новости, которыми она решила поделиться лично?

Я ничему уже не удивлюсь. Кажется, в моей жизни началась самая чёрная полоса из всех возможных. И самое отвратительное — я даже не знаю, за что мне это всё.

Свет.

Почему это слово никак не выходит у меня из головы? Несколько секунд я пытаюсь вспомнить, откуда оно взялось, пока не тянусь к телефону и не открываю сообщения.

Новое сообщение от «идиота».

Точно. Орфей.

За последние сутки произошло столько всего, что я почти забыла о человеке, чьё лицо мне действительно удаётся видеть.

Единственное лицо.

Я смотрю на экран, но не открываю переписку. Сейчас у меня нет сил разбираться ни с ним, ни с матерью, ни с собственной головой.

Отбрасываю телефон и прячусь под одеяло.

Мне не хочется думать. Не хочется вспоминать. Не хочется решать, что делать дальше. Хочу просто закрыть глаза и провалиться в спасительный сон.

***

Частый стук в дверь вытаскивает меня из дремоты.

Я с трудом поднимаюсь с кровати. Ноги кажутся ватными. Даже до холодильника приходится буквально тащиться.

В придачу желудок напоминает о себе неприятным урчанием.

Я плетусь к холодильнику, достаю заветренный кебаб и уже собираюсь откусить, когда за спиной снова раздаётся настойчивый стук. Складывается ощущение, что тому, кто стоит за дверью, и в голову не приходит, что у меня могут быть дела поважнее, чем немедленно его впустить.

Бросаю взгляд на пустые стены и тут же отворачиваюсь. По моей просьбе Неола выбросила все картины, испорченные водой. Я больше не могла на них смотреть. Это было похоже на то, как смотреть на собственное мёртвое дитя.

Заглянув в глазок, я даже не удивляюсь. Открываю дверь и молча отступаю в сторону.

— Наконец-то! Ты что, спала?

Элизабет влетает в квартиру, наполняя её запахом лимонного парфюма. Я морщусь, откусываю кебаб и направляюсь к оранжевому креслу.

— Что за вонь? — спрашивает она, оглядываясь.

Я не спешу отвечать, продолжая жевать.

— Это моя жизнь, — усмехаюсь я.

Мать бросает на меня осуждающий взгляд и принимается искать, куда бы сесть. Её внимание привлекает стул, перевёрнутый в углу комнаты. Видимо, последствия вчерашней потасовки. Она задерживает на нём взгляд, но ничего не спрашивает.

Я облизываю пальцы, забираюсь в кресло с ногами и закуриваю. Выпустив первую струю дыма, замечаю, что Элизабет разглядывает меня.

В её взгляде смешались брезгливость и тревога. Или мне только хочется так думать?

Гаденькая улыбка сама собой становится шире. Я ей отвратительна. Среди грязных стен, испорченных вещей и запаха сигарет я наконец соответствую тому образу, который она, наверное, давно себе составила.

Мама поправляет пиджак и осторожно садится на стул, словно даже мебель здесь способна её испачкать.

— Может, чаю предложишь?

Я почти отвечаю отказом. Это было бы справедливо: она явилась без предупреждения, распоряжается в моей квартире и смотрит на меня так, будто я лично оскорбила её одним своим существованием.

Но она всё-таки приехала в место, которое ненавидит.

Я отвожу взгляд.

— Сейчас.

Я неожиданно чувствую, как меня охватывает стыд. Прячась за волосами, достаю из шкафа чайные пакетики. Я могу нагрубить матери, могу выставить её за дверь, но стоит заметить в её глазах неодобрение — и я снова чувствую себя провинившимся ребёнком.

— Тебе правда нравится так жить? — спрашивает она.

— Да. Предел моих мечтаний.

Я включаю чайник и затягиваюсь сигаретой. Когда поворачиваюсь к матери, она разглядывает стены, разбросанные вещи, меня. В её голубых глазах застыл ужас.

— Что случилось со стенами?

— Да так, с соседкой водными пистолетами играли.

Я пожимаю плечами и ставлю перед ней чашку.

— Водными пистолетами? — переспрашивает она.

Растерянность на её лице почти забавляет.

Я тушу окурок и опускаюсь обратно в кресло. Несколько секунд изучаю мать: аккуратно уложенные волосы, безупречный пиджак, пальцы, обхватившие чашку. Всё в ней такое собранное, правильное, будто неприятности случаются исключительно с другими людьми.

— Нет, мам. Меня затопило вчера. Как раз после того, как я сбежала с выставки, где Ирма меня опозорила и наговорила обо мне всякой дряни. А потом какой-то незнакомец вломился ко мне в квартиру, и я расцарапала ему лицо. Все мои картины испорчены. Теперь они валяются на помойке.

Слова вырываются одно за другим, слишком быстро, почти без воздуха между ними. Я собиралась отшутиться, оставить мать за пределами своей жизни, как всегда. Но вместо этого вывалила на неё всё, что случилось, — будто достаточно перечислить несчастья вслух, чтобы они перестали быть моими.

— А так, знаешь, у меня всё хорошо. Просто замечательно поболтали. Допивай чай и уходи.

Я перевожу дыхание, в голове продолжает пульсировать. Элизабет прижимает ладонь ко рту.

— Что ты такое говоришь, Лисандра?

В её голосе больше потрясения, чем я ожидала. Возможно, она впервые за долгое время действительно меня слушает.

От этого хочется немедленно замолчать.

— Ничего, мама. Оставь меня в покое.

Я прикрываю глаза. Усталость наваливается с новой силой, и даже держать голову прямо становится трудно.

— А если ты приехала из-за ответа на условия отца, то у меня его нет.

Я хочу только одного: чтобы все ушли и оставили меня в покое.

— Нет, Лисандра. Я приехала просто увидеть тебя. А то, что произошло в галерее… — Мама резко качает головой и на мгновение замолкает. — Я была с тобой слишком резка. Но как Ирма могла такое устроить…

Она продолжает говорить: сбивчиво объясняет, возмущается поступком Ирмы, снова возвращается к событиям в галерее. Я смотрю на её губы, но почти не слушаю. Среди всех этих слов нет ни одного, которого я ждала.

«Прости».

Я отворачиваюсь и распахиваю окно. В комнату врывается холодный свежий воздух. Забираюсь на подоконник и поджимаю под себя одну ногу, отворачиваясь от матери.

— О нет!

Мама бросается ко мне и хватает за руку. Она так резко дёргает меня на себя, что я теряю равновесие. В следующую секунду соскальзываю с подоконника и больно ударяюсь о пол.

Голову пронзает очередная порция боли. Я зажмуриваюсь и прижимаю ладонь к виску, пережидая вспыхнувшие перед глазами пятна.

— Ты что творишь? — шиплю я.

— Ты хотела выпрыгнуть!

Я поднимаю на неё взгляд. Её бьёт мелкая дрожь, а голубые глаза распахнуты до предела.

Несколько секунд я просто смотрю на неё, не в силах поверить в происходящее. Потом, кряхтя, поднимаюсь и опираюсь рукой о подоконник.

— Я не собиралась прыгать, — отрезаю я. — Не всё в этом мире крутится вокруг тебя.

— Господи, Лисандра! Я скоро сама с ума сойду!

Голос матери срывается. По её щеке скользит слеза.

Она плачет? Из-за меня?

Мысль кажется настолько невероятной, что я даже забываю о головной боли.

— Ты пропадаешь на месяцы! Не берёшь трубку, не отвечаешь на сообщения! Живёшь в настоящей помойке, в каком-то преступном уголке и понятия не имеешь, что с тобой может случиться! Посмотри на себя! — Она почти кричит, но с каждым словом её голос всё сильнее дрожит.

— Что с тобой стало? Почему у тебя такой огромный шрам на шее?

Мама замечает мои руки и хватает меня за запястья, сжимая их так крепко, что я пытаюсь отстраниться.

— А это что? Что за порезы?

Она смотрит на мои руки, и её лицо искажается. От неё больше не веет привычным раздражением. Теперь в каждом движении, в каждом сбивчивом вдохе чувствуется что-то непривычное, почти пугающее.

Отчаяние.

— Мой ребёнок тает у меня на глазах! — выдыхает она.

И вдруг её ноги подкашиваются. Мама опускается на пол, закрывает лицо руками и начинает плакать. Не сдержанно, как плачут люди, которым стыдно показать слабость, а надрывно, как будто всё, что она годами держала в себе прорвалось наружу.

Я никогда не видела её такой.

Не знаю, куда деть руки, что сказать, куда смотреть. Мне хочется отступить, спрятаться, убежать. Передо мной плачет моя мать, а я не понимаю, что мне с этим делать.

Не придумав ничего лучше, я снова закуриваю и отворачиваюсь.

Она не обращала внимания на мои слёзы. Почему я должна сейчас?

Я чувствую её взгляд, но не поворачиваюсь. Наверное, она ждёт, что я подойду, присяду рядом, обниму её за плечи. Скажу, что всё будет хорошо, хотя сама не имею ни малейшего представления, как это «хорошо» вообще должно выглядеть.

Но я не двигаюсь.

Когда я стала такой жестокой? Или всегда была такой, просто раньше мне хватало сил этого не показывать?

Рыдания постепенно стихают. Элизабет ещё какое-то время сидит на полу, прикрыв лицо ладонями. Потом опускает руки и смотрит на меня. В её глазах всё ещё стоят слёзы, но теперь в них появляется что-то другое.

Обида.

Мама медленно поднимается, одёргивает пиджак и подхватывает сумочку. Движения снова становятся сдержанными, привычными. Будто ничего не произошло. Будто несколько минут назад она не рыдала у моих ног.

У двери она задерживается.

Я почти надеюсь, что сейчас она всё-таки обернётся и попросит прощения. Признает, что тоже была неправа. Но Элизабет не оборачивается.

— Ты копия своего отца. Такая же холодная и безразличная.