Прекраснейший

Nyxmoon

Прекраснейший

Дротики и паутина

Темнота.

Затхлая комната без капли света — вот во что превратилась моя жизнь.

Грязная, облупившаяся стена стала моим отражением. Я даже не помню, какого цвета она была изначально. Впрочем, с собой у меня та же проблема. И лишь один вопрос крутится на повторе.

В порядке ли моя душа?

Насчёт души я не уверена, но вот тело в полном беспорядке. Рваные шрамы на руках бросаются в глаза и вызывают у меня отвращение к себе. Иногда мне кажется, что они единственное, что во мне осталось настоящего. Сжав зубы, провожу по ним ногтями, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме ледяного холода.

Громкий хлопок за окном привлекает моё внимание.

Кряхтя, я встаю и выглядываю наружу. Первое, что я вижу, — мир, параллельный моему. Под моим окном звучат смех и радость. Компания из нескольких человек куда-то идёт и что-то празднует — судя по всему, они открыли бутылку шампанского.

Как это вообще может быть реальным? Как в одном мире кто-то смеётся, а другой хочет умереть? Как можно просыпаться с предвкушением нового дня, когда для кого-то очередное утро становится наказанием? Почему так? Почему мы все не идентичны?

Кусая ноготь, я снова выглядываю в окно, но людей уже нет.

На улице осень. Серая, дождливая осень. Возможно, где-то ещё сохранились оранжевые и жёлтые цвета, но не здесь. В моём мире всё давно выцвело. Потому что я живу в холодном аду.

Если не размышлять о бытии и перестать задаваться вопросами, то я могу сказать, что всё не так уж и плохо. Например, сегодня был спокойный день — без панических атак, истерик и желания покончить со всем. Разве не замечательно? Целый день прожит без необходимости собирать себя по кусочкам.

Ради интереса я иду к календарю посмотреть, когда в последний раз отмечала своё присутствие.

Двадцать восьмого октября была последняя запись. На улице всё так же грязно, поэтому я решаю, что всё ещё осень.

Видимо, я делаю успехи. Больше не пропадаю на несколько месяцев, не выпадаю из собственной жизни.

Набравшись сил от этого осознания, я решаю застелить постель, но противный звук телефона прерывает меня.

Кто может мне звонить? Не сказала бы, что некому, но я совсем не ожидаю звонков. Это может быть моя мать или сестра. И, к сожалению, ни один из этих вариантов не приносит мне радости.

Беру телефон в руки и тупо смотрю на него. Сначала даже не понимаю, что именно меня смущает. Знакомые цифры, привычный экран, уведомления, которые я давно перестала проверять. Всё на своих местах. Кроме даты.

— Нет… этого не может быть.

Второе февраля.

Зима. Сейчас заканчивается зима. Значит, я пропустила три месяца.

Мой самый длинный провал длился около двух месяцев, после чего я чуть не убила себя. А этот уже дольше.

Не глядя, отвечаю на звонок, кромсая в руке бесполезный бумажный календарь.

К чёрту его и к чёрту мои записи. С каждым днём становится всё хуже. А раньше мне казалось, что я и так на дне. Видимо, моя суперспособность — пробивать новое дно.

А так ли это? Сама ли я выбрала свою жизнь или так было суждено? Но что я могу сделать? Я пыталась, и ничего не вышло. Поэтому я больше не стараюсь.

Голос матери настойчиво призывает меня ответить.

— Я тут, — бурчу я и сажусь на пол, ожидая очередной лекции о моём «ужаснейшем» поведении.

— Лисан, чем ты занимаешься? Как ты можешь меня игнорировать? — После короткой паузы её голос становится мягче, приобретая знакомые снисходительные нотки. — Что ты там кромсала?

— Да так, эскизы, — лгу я, лишь бы она перестала задавать вопросы. Стоит упомянуть моё хобби, и разговор обычно теряет для неё всякий интерес.

— Ах, Лисан, ты заставляешь меня нервничать, когда подолгу не берёшь трубку. Чем ты вообще можешь быть занята? У тебя ни работы, ни стремлений. И не надо мне говорить, что ты рисовала. Когда же ты наконец возьмёшься за ум? — Её голос постепенно становится громче, и я решаюсь промычать в трубку, чтобы обозначить своё присутствие. — Ты знаешь, какое сегодня число? И как насчёт…

Её голос уходит на второй план, потому что сейчас всё на свете интереснее, чем слушать её. Стыдно ли мне? Да, но я привыкла с этим жить.

Паутина в углу комнаты — верный признак того, что я пропала на несколько месяцев. Ну, теперь, по крайней мере, я не так одинока.

Маленький паук, создавший дом в моём доме, достоин уважения. Ведь он сам всё сделал. Не спрашивал, не волновался. Он просто заявился ко мне в комнату и стал здесь жить. Он свободен, хоть и бессознателен. Ему не нужно объяснять своё существование, оправдываться за него или заслуживать право занимать чужое пространство. Мы похожи, только я иногда проявляю сознание — как, например, сейчас.

— Когда ты приедешь? Я хочу, чтобы ты приехала и попросила прощения у отца. Если тебе повезёт, он примет тебя обратно. Устроим это на его юбилей.

Последние слова заставляют меня снова прислушаться к разговору.

— Конечно, как скажешь, — отвечаю я и, зевая, кладу голову на сгиб локтя.

— Нет, Лисандра, ты послушаешь меня сейчас очень внимательно. — Её тон холоднеет на несколько градусов, отчего я невольно выпрямляюсь. — Ты придёшь к отцу хорошо одетая, вкусно пахнущая и с дорогим подарком в руке. А на лице у тебя будет улыбка и искренность. Ты попросишь прощения и поклянёшься, что будешь вести себя разумно. Я не собираюсь больше терпеть эту катастрофу. Слишком много людей обращают внимание на вашу ссору. Ты меня услышала?

Злые слова так и крутятся у меня на языке. Я проглатываю их, потому что какой в этом смысл? Она всё равно услышит только то, что захочет. Для неё я давно перестала быть дочерью и превратилась в проблему, которую необходимо скрыть от посторонних глаз.

— Я тебя услышала, — безразлично говорю я, сбрасывая звонок и отшвыривая телефон.

Каждый разговор с этой женщиной превращает меня в мишень. Каждое её слово — очередной дротик, попадающий точно в яблочко. А яд медленно растекается по крови.

С недавних пор она ненавидит меня, хоть и не говорит это вслух. Корни её ненависти проросли ещё очень давно, но три года назад из них выросло грёбаное дерево. И всё потому, что я бросила элитный медицинский институт на втором курсе в погоне за мечтой.

Одно из правил жизни: мечты не исполняются, если ты трус. Я мечтала открыть свою выставку картин, прославиться и разбогатеть. Мне казалось, что достаточно просто захотеть чего-то настолько сильно, чтобы однажды это стало реальностью. Как? Понятия не имею, но хотела этого и не видела препятствий. Как можно заметить, всё пошло не по плану.

Выгнув шею, я снова смотрю на своего маленького соседа, ожидая его совета. Но даже ему нет дела до меня; он расширяет свой дом.

Красивая ловчая сеть не спасает от неприятного ощущения под кожей. Такое чувство, словно меня облепил рой комаров, оставляя болезненные укусы. Почесав шею, перехожу пальцами на живот, пытаясь успокоиться. Но становится только хуже. Уже через минуту я деру кожу на теле, чувствуя себя облитой грязью.

Влетаю в ванную и прыгаю под душ, наблюдая, как вместе с грязью уходит и липкое ощущение на коже. Стало легче, но осадок на душе остался. Он всегда остаётся и с годами лишь копится. Боюсь, когда-нибудь я сама в себе утону.

Пытаясь стянуть футболку под струями холодной воды, я поскальзываюсь и больно ударяюсь плечом о кафель.

Зарычав в отчаянии, я выхожу из душа, нащупывая полотенце, но нахожу лишь нечто липкое на раковине.

Надеюсь, это не ядовитая плесень.

Я не могу разглядеть что это, потому что здесь слишком темно.

Приоткрыв дверь ванной, я вижу, во что вляпалась рукой.

Все-таки плесень.

Бормоча под нос ругательства, я смываю её мощной струёй воды.

Покончив с этим, я устало прислоняюсь к раковине. Мне не нравится эта комната. Она слишком… не могу подобрать слов. Здесь всегда происходят плохие вещи. Наверное, из-за интерьера?

Плитка на полу местами выщерблена, и в выбоинах чернеет застарелая грязь. Зеркало над раковиной покрыто мелкими трещинами. Однажды мне настолько не понравилось увиденное, что я решила разбить его. Теперь оно похоже на паутину, но не такую красивую, как у моего соседа. В моей паутине нет большого осколка.

Заглянув под раковину, нахожу старенькую футболку и спортивные штаны. Наконец-то можно покинуть это ужасное место.

На кухне пахнет не лучше, чем на помойке. Плита почти целиком скрылась под стопкой жирных коробок из-под пиццы. Над маленьким столом кружатся мошки, а на полу среди сигаретных окурков валяются пустые блистеры от лекарств, смятые упаковки и прочий мусор.

— Целый пир для паука. — Я перевожу взгляд с мошек на гору посуды в раковине. — Откуда, чёрт бы меня побрал, у меня столько посуды?

Одна из причин, почему я ненавижу провалы, — я совершенно не помню, чем занималась. Я просто существую так, как мне кажется правильным, но потом мне приходится разгребать эти завалы. Иногда я думаю, что живу с незнакомцем, который пользуется моим телом, оставляет после себя беспорядок и совершенно не собирается убирать.

Небрежно завязав влажные волосы в пучок, я с опаской подхожу к раковине.

Раньше мои волосы казались мне укрытием от чужих взглядов. Я могла спрятаться за ними, опустить голову и хотя бы на время перестать чувствовать себя выставленной напоказ. Но теперь это потеряло смысл: я почти перестала выходить на улицу.

Стричься я не стала. Привыкла к тому, что волосы доходят мне до бёдер. Если бы они были шелковистыми и гладкими, цвета бледного золота, возможно, я даже любила бы их. Но, увы, всё с точностью до наоборот. Непослушные, ломкие, чёрные и отпугивающие.

Возможно, волосы — отражение души? Если так, то я проклята с рождения.

Моргнув, начинаю искать чистый стакан. Не нахожу, поэтому включаю воду и пью из ладоней.

Напившись, я подхожу к окну и впускаю холодный февральский воздух. С улицы доносятся голоса, шум машин, запах жареной еды и… канализации.

Как же без этого?

Возле окна стоит старое оранжевое кресло. На вид жёсткое и совершенно непригодное для отдыха, с выцветшей обивкой и торчащими нитками. Но я-то знаю, насколько оно уютное.

Оно нещадно скрипит, пока я забираюсь на него.

— Пощады не будет, терпи, — обращаюсь я к нему.

Закинув ноги на подоконник и подперев рукой щёку, я осматриваю всё, что успела натворить в квартире.

Она очень маленькая, но мне хватает места: кухня, совмещённая с коридором, одна комната и крошечная ванная.

Денег на более просторную квартиру у меня практически нет, да и желания переезжать тоже.

Я привыкла к ней за три прожитых года. Но до меня она выглядела лучше. Надо бы когда-нибудь навести здесь порядок.

Увидела бы Элизабет — моя мать — в каких условиях я живу, точно упала бы в обморок. Она предпочитает чистоту, минимализм, дорогую обстановку и белый цвет. То есть моя полная противоположность.

Ковыряя ногтем отвалившийся кусочек штукатурки на стене, я теряю счёт времени. И только несколько громких ударов в дверь заставляют меня вскочить на ноги.

Что я сделала?

Осторожно пробираюсь к двери, наступая на какие-то крошки, впивающиеся в ступни. Опустив взгляд, вижу придверный коврик с засохшей грязью. Резко отступаю от него и натыкаюсь на вешалку. Пальто на ней выглядит жутко.

Лучше я не буду смотреть в этот угол по ночам.

Посмотрев в глазок, я шумно выдыхаю и открываю дверь соседке.

Опустив взгляд, я невольно окидываю её одежду. На ней футболка с логотипом очередной рок-группы, которую она, скорее всего, даже не слушает. Поверх неё — кофта с перламутровыми пуговицами, а завершает этот шедевр бесформенный кардиган цвета засохшей горчицы. И, конечно, её любимые пушистые розовые тапочки.

Стилем эта пожилая женщина не обладает, но не мне судить. Я не стирала свою одежду уже несколько месяцев.

— Добрый вечер, Неола, — нарушаю тишину, продолжая рассматривать её кардиган.

Её карманы чем-то набиты, и я подозреваю чем именно. У Неолы странное хобби: она ворует чужую почту, а потом ругается с соседями, будто письма по ошибке оказываются у неё дома, и требует компенсацию за моральный ущерб. Все знают о её нелепых махинациях, но никто не решается с ней спорить.

— Лисандра, — озабоченно говорит она. — Почему ты не ухаживаешь за своим шрамом? Посмотри, сколько вокруг него рубцов! — Всплеснув руками, она тянется к моей шее, но я резко отшатываюсь.

Я не выношу, когда ко мне прикасаются без предупреждения. Даже если человек не собирается причинить мне вред.

Выражение моего лица явно пугает её, и она резко переводит тему, с важным видом поправляя седые волосы, выбившиеся из-под платка. Ещё одна изюминка Неолы — она считает, что разноцветные платки сейчас очень модны. Может быть, это и правда так, но весь её образ напоминает безумного Шляпника, съевшего килограмм галлюциногенных грибов.

— Ты так похудела! Неужели это из-за твоего нового ухажёра? Знаю я это чувство! — В её голубых глазах появляется озорной блеск. — Влюблённость равна стрессу. А стресс равен похудению. Даже завидую тебе.

— О чём речь? — медленно спрашиваю я.

Она удивлённо смотрит на меня, оглядывает подъезд и наклоняется ближе, понижая голос:

— Ну как же? Паренёк здесь ошивается. Всегда в кепке и в чёрной куртке. Высокий такой и в плечах широкий. Несколько раз уже видела, как он стоял возле твоей двери по несколько минут, а потом уходил. — Она делает паузу. Я продолжаю всматриваться в расплывчатые черты её лица. — Поссорились, да? А теперь он бегает и думает, как бы извиниться?

— Наверное, этот человек ошибся дверью. У меня нет ухажёра, — растерянно говорю я.

— Нет-нет, он точно не ошибся. Я следила за ним через глазок. Он буквально пару минут назад приходил. Как только ушёл, я сразу постучала к тебе. Я хотела тебе раньше сказать, но ты несколько месяцев не открывала дверь, — тараторит она, пристально меня разглядывая.

Она пытается убедить меня, что у меня есть ухажёр, или запугать? Скорее второе. Страх поднимается откуда-то из живота, постепенно сковывая грудь и горло.

Какой-то мужчина стоял уже несколько раз за моей дверью и… и что? Зачем? Мне надо вызвать полицию? Или, может, стоит переехать? Почему этот человек следит за мной?

А если он приходил, пока меня не было? Если я открывала ему дверь? Если впускала в квартиру? Я даже не могу сказать, что происходило здесь последние три месяца.

Задыхаясь, я вваливаюсь в квартиру и лихорадочно запираю все замки. Бегу ко всем окнам по очереди и задвигаю шторы.

Страх липнет к телу, и я снова принимаюсь расцарапывать себя, пытаясь избавиться от этого ощущения.

Забившись в угол комнаты, я распускаю волосы, делая из них щит. Пусть хотя бы что-то отделяет меня от остального мира.

Никто не обидит меня, пока меня нет.

Закрыв глаза, я чувствую, как улетаю туда, где безопасно.

Я иду по Лондону, которого не существует в реальности. По набережной, где не бывает людей. Здесь только тихая гладь воды, пурпурное закатное небо и я. Мне не приходится всматриваться в прохожих, пытаясь собрать их лица из отдельных деталей. Никто не превращается в бесформенное пятно, стоит мне отвести взгляд. Здесь всё остаётся на своих местах. Я чувствую запах типографской краски и озона — так пахнет гроза. Я могу без осуждения зайти в галерею, где висят мои картины, и просто быть.

Это не мечта. Это более реально, чем эта комната. Внутри меня целый Лондон — бесконечный, ветреный, принадлежащий только мне. А снаружи только четыре стены и звон в ушах.

Я могу так сидеть часами, а может, и днями. Время теряет свою ценность. Но возвращение всегда мучительно. Ненавижу снова ощущать вес собственного тела, слышать скрип половиц у соседей и осознавать, что никуда не исчезла. Я всё ещё здесь. Заперта в этой оболочке.

Развлекая себя, я могу подойти к окну и наблюдать за людьми. За тем, как они смеются и идут по своим делам, будто куда-то торопятся. Мир всегда спешит, но зачем? Куда все так стремятся, если жизнь бесконечна, а перерождение неминуемо?

Я не могу сполна оценить их внешность, насладиться красотой. Я больна, но до сих пор не понимаю, что именно происходит с моим восприятием. Никто не смог объяснить мне этого до конца.

Мне кажется, я забыла, как выглядит целое лицо, даже моё. Обрывки улыбок, цвет глаз или переливы цвета волос — вот что мне доступно. Это как бесплатная версия приложения, в которой тебе показывают только обложки, а весь каталог открывается после покупки подписки.

Мне страшно выходить наружу. Не потому, что я боюсь машин или преступников. Я боюсь выйти и обнаружить, что мир окончательно распался для меня на мазки. Боюсь, что дойду до угла, сяду на лавочку, и никто не отличит меня от грязи на ней.

Я стараюсь больше не думать о словах Неолы. Вместо этого подползаю к тумбочке возле матраса и зажигаю свечу.

Тени красиво играют на стене, словно укутывая меня тёплым одеялом. От их движения по коже пробегает лёгкая дрожь. Тени — это мои друзья, навещающие каждую ночь. Те, кто не отвернётся от меня, пока я сама не решу уйти.

Мне нравятся ночи, потому что все границы стираются. Я больше не Лисандра, не женщина и не художница. У меня нет болезни и страхов. Я просто точка в пространстве.

Сознание медленно растворяется, как краска в скипидаре, но желудок напоминает, что я всё-таки биологическая машина, которой периодически требуется заправка.

Сходив в ванную и выпив ещё воды из ладоней, я падаю на матрас, раскинув руки.

Он продавлен, давно принял форму моего тела, и рядом с ним я не чувствую себя одинокой. Будто он меня обнимает. Рядом с ним есть всё, что нужно для моего подобия жизни: стопка книг, которые я так и не смогла прочесть из-за рассеянности; пепельница, хотя я не знаю зачем. Курю я очень редко: просто забываю об этом, да и желания ходить в магазин за сигаретами нет. Ещё здесь пустой стакан с засохшим на дне налётом, телефон с разбитым экраном после разговора с мамой и пауэрбанк, который постоянно разряжен.

В идеальном мире я бы проснулась с утра и пошла в свою галерею, выпила настоящий кофе и улыбалась красивым людям. А вечером вернулась бы домой уставшая, но довольная, зная, что прожила ещё один день не зря.

Я разглядываю свои работы на стенах и прикусываю палец, чтобы не уснуть.

На стенах висят клочки бумаги, испещрённые карандашными линиями. То тут, то там — наброски силуэтов и попытки нарисовать лицо. Рисунки накладываются друг на друга: некоторые сняты и брошены на пол, другие приколоты поверх старых. Это моё место — мой мир, который пойму только я.

В углу стоят холсты, купленные на последние деньги. Масляные краски, акварель, уголь — здесь можно найти всё. Тёмные города, абстракции, бесконечные сочетания серого, чёрного и синего. И лишь кое-где пробивается алый.

В том же углу стоит мольберт с начатой работой, накрытой тряпкой. Мне тяжело над ней работать. Я пытаюсь выразить то, что у меня на уме, но не нахожу ни слов, ни красок.

Впрочем, я больше не нахожу и смысла рисовать.

Я закрываю глаза, а открываю их уже там.

Длинный коридор. Под ногами холодный мокрый пол. Я иду босиком. Я не управляю своим телом. Могу лишь в оцепенении наблюдать за тем, как оно движется. Страх парализует меня, заставляя прятаться в собственном теле.

Я заранее знаю: если посмотрю в глазок, там кто-то будет.

Я не хочу.

Пожалуйста.

НЕТ.

За дверью кто-то тяжело, прерывисто дышит. По ногам гуляет ледяной сквозняк, но я не могу пошевелиться.

НЕ СМОТРИ.

Я умоляю тело не двигаться, но всё равно проигрываю собственному желанию проверить. Наклоняюсь к глазку.

Ничего не видно, кроме мутного стекла.

Удар в дверь заставляет меня вздрогнуть, но я продолжаю смотреть в глазок, трясясь всем телом. Потом всё затихает. Я осторожно прислоняю ухо к двери, вслушиваясь в тишину.

Внезапно дверь начинает ходить ходуном, едва не слетая с петель от неистовых ударов. Ручка дёргается вверх-вниз.

Я вскрикиваю, отталкиваюсь от двери и падаю назад. Но вместо пола подо мной оказывается пустота. Я лечу вниз сквозь этажи, становясь прозрачной и лёгкой.

Надо мной — окно моей спальни. В нём мужской силуэт. Он смотрит прямо на меня, растягивая губы в широкой белоснежной улыбке.

Я просыпаюсь с криком, который не выходит наружу. В комнате темно. Я лежу неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцу. Оно колотится так громко, что мне кажется, словно это стучат в дверь.

С того кошмара прошло два дня. Или три? Я потеряла счёт.

Наверное, самое страшное в паранойе — не страх перед тем, чего может не существовать. А то, что собственный мозг начинает работать против тебя, как сломанный граммофон, который играет одну и ту же пластинку снова и снова, пока игла не протрёт дыру.

Даже сейчас, сидя в тёмной ванной, я должна чувствовать себя в безопасности. Но всё равно слышу шаги в коридоре. Их нет на самом деле — их не может быть, потому что я заперла двери и окна. Но я слышу мягкие, крадущиеся шаги за дверью ванной. Они останавливаются, затихают, потом удаляются. И снова возвращаются.

Я сильнее прижимаю колени к груди, прячу лицо в волосах, но всё равно не чувствую себя в безопасности.

Самое страшное — это не человек у моей двери. Самое страшное — это то, что я перестаю понимать, где заканчиваются мои собственные искажения и начинается настоящий мир. Если я не могу доверять своим глазам, своему слуху, своей памяти, то чем мне защитить себя? Может, этого человека на самом деле нет? Может, Неола ошиблась? Или это просто мужчина, ошибившийся дверью?

Несколько раз?

А может, он стоит сейчас за дверью и ждёт моих действий?

Он проиграет, потому что я не собираюсь ничего предпринимать. Буду ждать день за днём, пока ему не надоест.

Я терпелива.

Я смогу убедить себя, что всё в порядке. Заварю растворимый кофе и притворюсь, будто ничего не случилось.

Но пугает меня то, что я потеряла тишину. Она стала для меня самым громким криком, потому что в тишине появляется он.

Белый дом

Серое небо закрывает солнце. Серое небо прячет солнце. Кажется, даже в ясный день свет сюда не добирается, будто не хочет тревожить тех, кто давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего.

Внизу стоят переполненные мусорные баки. От них тянет невыносимой вонью.

Дом напротив — точная копия моего, его близнец по другую сторону улицы. Дома стоят так близко, что я без труда могу рассмотреть происходящее в чужих окнах. И, вероятно, кто-то с такой же лёгкостью может разглядеть меня.

Если я могу наблюдать за чужими окнами, что мешает кому-нибудь наблюдать за моим?

Вздрогнув, я сильнее кутаюсь в шаль и устраиваюсь на подоконнике, доставая сигарету.

Я решила, что не буду его бояться этого человека. Его может и не существовать. В конце концов, у меня есть только слова Неолы. Никаких доказательств. Я смогу защитить себя: если услышу его за дверью, сразу позвоню в полицию.

Но какова вероятность того, что полиция мне поверит? Я не выхожу на улицу, у меня нет знакомых. Само существование преследователя кажется нелепым. Откуда ему взяться?

Ведь так?

Шипя от боли, я разжимаю ладонь. Ногти успели оставить на коже глубокие полумесяцы.

— Неола спятила, вот и всё.

Пожав плечами, дрожащей рукой я делаю последнюю затяжку и выбрасываю окурок в окно.

Единственным источником света в этом забытом богом месте остаётся одинокий фонарь. Изящная чугунная стойка и характерный изгиб наверху выдают классический английский стиль, но от былого величия не осталось и следа. Фонарь пугающе мигает. Тёплый жёлтый свет гаснет, погружая переулок во тьму, а через секунду вспыхивает вновь, выхватывая из темноты глухие стены, исписанные граффити.

Всё-таки в этом есть своя романтика: в темноте появляется красота, которую дневной свет стирает. Всё самое неприглядное, тщательно скрываемое днём, выходит наружу. Это как заглянуть человеку под кожу и увидеть всю его суть.

Детский плач из соседней квартиры неприятно царапает слух. Провожу пальцами по предплечью и нащупываю мелкие неровные рубцы. Каждый рубец напоминает о том, что даже кожа умеет хранить память.

По мере того как плач усиливается, я начинаю сходить с ума. Зачем люди заводят детей в таком убогом месте?

Ругая себя за эти мысли, я слезаю с подоконника и задвигаю шторы. Ненавижу дни, когда я в сознании: я слишком раздражительна, слишком слаба, слишком… Всё становится слишком.

Телефон жужжит где-то в куче вещей на полу. Я лениво разгребаю её ногой и почти сразу нахожу его. На экране — четыре часа дня и два процента заряда.