Прекраснейший

У него есть всё. Что можно подарить человеку, которому ничего не нужно, кроме хорошей дочери? В этом я не преуспела. К тому же у них есть вторая дочь, которой они гордятся.

— Может, отказаться приезжать? Сказать, что я заболела или меня сбила машина? — закатив глаза, я переворачиваюсь на спину. — Нет-нет, они не поверят насчёт машины. Знают же, что я не выхожу из дома.

Как просто ей сказать: «Купи подарок», но сказать: «Я одолжу тебе денег» — она не может, потому что отец запретил это. Она хочет, чтобы подарок был дорогим и достойным его внимания.

Не скажу, что я совсем безработная, как говорит Элизабет. Я делаю на графическом планшете коллажи и рисунки для подростков. Планшет остался у меня ещё со времён богатой жизни в доме родителей и теперь иногда спасает от нищеты.

Я толком не знаю, что может понравиться моему отцу. Его зовут Виктор Форд, и он самый успешный нейрохирург в Англии. Кажется, его знают все, кроме меня.

Он из тех людей, которые «сделали себя сами». У него оценивающий взгляд, от которого в детстве хотелось провалиться сквозь землю. Он привык считать деньги, риски и перспективы, и по этой бухгалтерии я давно стала убыточным активом. Он платил за моё обучение в медицинском университете, видел меня в будущем врачом, а получил… это.

Для него моё «творчество» — даже не пустая трата времени, а личное оскорбление. Предательство его генетики.

Когда я собрала вещи и ушла, он просто кивнул и вычеркнул меня из семьи. Для него я умерла. Иногда я думаю, что так оно и есть: та девочка, которая старалась быть хорошей, скончалась после первой неудачи.

Но моя мать всё ещё считает, что он сможет меня простить, и каждый год заставляет приезжать к ним домой. Каждый раз это заканчивается полнейшим хаосом и скандалом.

В прошлом году я подарила ему свою картину. Специально для него вышла за свои рамки и нарисовала городской пейзаж на фоне сумерек. Серо-синие громады зданий, окна, из которых лился тёплый, почти оранжевый свет. И над всем этим — огромное алое закатное небо, разрывающее серость на части.

В ответ я получила надменный взгляд, в котором читалось всё, что он об этом думал.

— Мне кажется, эта картина подойдёт к интерьеру твоего кабинета. Хотя бы немного раскрасит мрачное коричневое дерево, — я слабо ему улыбнулась.

— Не стоило тратить деньги на материалы.

Деловито посмотрев на часы, он начал отворачиваться и уходить. Не успев подумать дважды, я схватила его за предплечье, не желая упускать последний шанс попросить у него денег.

— Пап, послушай…

Его взгляд моментально меня затыкает. Он с омерзением посмотрел на мою руку, лежащую на его пиджаке. Я отпустила его и отошла, едва не закричав от унижения.

— Молчи, Лисандра. Я рекомендую тебе только это. Иначе ты окончательно испортишь свою репутацию.

Он ушёл, оставив в моих руках картину и горстку пепла на языке.

После того раза я пообещала себе стать лучше, но вечером напилась вина и пошла прыгать с моста. Незнакомка сняла меня оттуда и отвела в больницу. Через некоторое время я снова пропала.

Никогда не поверю тому, кто говорит, что доктора — добрые люди. Ни один врач не был ко мне добр, включая отца.

Убрав пальцы с изувеченной ногтями руки, я встаю помыть их. Гребаная привычка — причинять себе боль, пока вспоминаю что-то.

Устало прислонившись к раковине, я плескаю себе в лицо водой, имитируя слёзы.

Может быть, так я смогу обмануть мозг?

Говорят, слёзы — это побочное действие переизбытка эмоций, но у меня больше нет слёз. Когда-то я слишком много плакала и будто заблокировала эту функцию. Но когда же это было? Может быть, когда ничего не вышло с галереей?

Убрав волосы в пучок, заказываю себе очередную пиццу и снова берусь за поиск подарка.

Возможно, ему понравятся запонки или, может быть, винтажные часы из ломбарда? Они выглядят достойно, но кто же их туда продал? Может, какой-нибудь старик, собиравший всю жизнь антиквариат, или вдова, которая, оказавшись на грани бедности, отдала самое ценное?

Внезапный стук в дверь пугает меня до чёртиков.

Быстро нажимаю «заказать» и иду к двери, но потом останавливаюсь как вкопанная.

Кто это?

Я заказала пиццу несколько минут назад, а часы — только что.

Это он?

Пугающая мысль замораживает кровь, вызывая покалывание на коже.

Что мне делать?

Ещё один стук в дверь — как ещё один камень в голову.

Прокрадываясь к двери на носочках, смотрю в глазок и шумно выдыхаю. Курьер. Но как? Я же только что сделала заказ.

Хватаю телефон и смотрю на время доставки. Прошло сорок минут, а я и не заметила.

Простонав, прислоняюсь к двери головой на несколько секунд и открываю дверь курьеру, забирая свою пиццу.

И так постоянно: я в стрессе, так давайте мне ещё и маньяка под дверь. Спасибо, Вселенная.

Нет, его не существует. Неола спятила, помнишь?

Откусив кусок безвкусной пиццы, сажусь на матрас, отщипываю кусочек теста для паука и кладу его на тумбочку. Не знаю, как он добывает себе еду и что он ест, но лишним не будет. Я всё-таки доброжелательная соседка.

Отложив кусок, выглядываю в окно, отодвинув штору. Там темно, значит, пора собираться.

Усевшись на пол, я выборочно вытаскиваю одежду из свалки посреди комнаты. Во что я должна быть одета, чтобы меня простили? Белая мантия и нимб или, может, мусорный мешок, чтобы вызвать жалость? Здесь нет подходящей одежды. И к тому же практически все вещи имеют удушливый запах затхлости.

Плюс один план — постирать вещи самой либо… дождаться, пока Неола понесёт свои вещи в прачечную, и попросить постирать заодно и мои.

— Я эксплуатирую старушку? — с сомнением спрашиваю себя. — Да, но… Она ведь сама иногда предлагает отнести мои вещи в прачечную, так?

Вытянув чёрные джинсы и тёмно-синий свитер с высоким горлом, я решаю остановиться на этом, потому что лучшего всё равно не найду.

Посмотрев в телефон, замечаю один процент заряда и сообщение от курьера: он у двери.

Быстро переодевшись, забираю часы, удивляясь, что они уже упакованы в коробочку. Думала, придётся оборачивать их в подарочную бумагу и корчить улыбку, показывая, что так и надо.

У часов немного потемневший корпус, мелкие царапины и тонкие римские цифры. Это так загадочно и готично. Я бы обрадовалась, подари мне кто-нибудь такой антиквариат.

Не забыв натянуть кепку, солнцезащитные очки и мешковатое чёрное пальто, я вылетаю из квартиры, натягивая кепку пониже.

Пальто всё ещё хранит запах Неолы, потому что я редко его надеваю. Она отдала мне его, сказав, что оно ей больше не нужно, но я думаю, это проявление жалости после того, как она увидела мою рваную куртку.

Я скептически отношусь к Неоле, потому что она интриганка и постоянно меня жалеет. Я не заслуживаю её доброты.

Родители живут в Вентворт-Истейт — это закрытый элитный посёлок, где живут такие же пижоны, как и они. Расположен он совсем недалеко от Лондона, но мне добираться довольно далеко.

Водитель такси оказался молчаливым и сосредоточенным на дороге, за что я поставила ему пять баллов в приложении.

Удушливый страх того, что за мной кто-то прямо сейчас следит, не дал мне насладиться первым выходом из дома за последние полгода.

Выезжая из серого Лондона, я смотрю, как Вентворт-Истейт возникает передо мной словно иллюзия: вечнозелёные хвойные деревья, безупречные живые изгороди и площадка для гольфа, не меняющая своего цвета. Сейчас февраль, но снег здесь выпадает редко; вместо него здания окутывает туман.

За живыми изгородями прячутся огромные дома — каждый на своём участке, отделённый от соседей расстоянием, лесом и тишиной.

Здесь нет привычной для города тесноты. Ни многоэтажек, ни витрин, ни случайных прохожих. Только идеально ухоженные дороги, старые деревья, просторные участки и дома, которые можно увидеть лишь несколько секунд, прежде чем очередной поворот снова скрывает их за зеленью.

Выйдя из такси, я иду по длинной извилистой тропинке к дому родителей.

Трёхэтажный, сложенный из светлого камня, с тёмной черепичной крышей и мансардными окнами, дом выглядит привычно. Так, словно я и не покидала его.

Огромные окна от пола до потолка всегда смущали меня: казалось, что кто-то может наблюдать за мной. Тогда я лишь воображала это, но сейчас мне действительно было бы страшно здесь жить.

Перед домом стоит фонтан с красивой статуей Афродиты.

В детстве я часто залезала в него и болтала с ней, за что получала нагоняй от няни.

Всё здесь кажется красивым и ухоженным, но я не чувствую себя здесь дома. Всегда было ощущение, что меня временно впустили пожить, а потом я должна буду заплатить.

Плачу я уже три года своими нервами.

Противоречивые чувства так и пляшут в голове. С одной стороны, я здесь выросла, хоть это и были мрачные времена, окутанные постоянным разочарованием в себе. Но с другой — я увижу семью, которую не видела год.

Меня приглашают только на день рождения отца, потому что он глава семьи. Так уж повелось, что остальные члены семьи не слишком важны, а я — так тем более.

Спрятав кепку и очки в рюкзак нажимаю на звонок дрожащей рукой, облизнув прокушенную губу.

Не успела я и моргнуть, как дверь открыла Элизабет, одетая с иголочки. Шёлковая блуза, жемчуг на шее, кашемировый кардиган бежевого тона и облегающие брюки. Её волосы цвета пепельный блонд уложены в идеальное каре, где каждый волосок на своём месте.

Ещё одно доказательство того, что мы с ней абсолютно разные люди.

— Лисандра, — она провела своими глазами цвета ледников по моей одежде скривив верхнюю губу.

Она делает шаг назад, но тут же возвращается и поправляет воротник моего свитера.

— Свитер ужасно на тебе сидит, кажется, будто ты в нем спала. И перестань сутулиться.

— Я три часа ехала в такси.

— И что? Ты приехала на семейный праздник, а не в приют.

Она уже отворачивается, но вдруг задерживает на мне взгляд.

— Ты сильно похудела.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке.

На секунду в её голосе появляется что-то настоящее, но она тут же возвращает привычную холодность.

— Поэтому хотя бы сегодня постарайся не устраивать сцен.

Приглашая меня внутрь, она пошла, цокая каблуками, в гостиную. Я сняла пальто и кинула его на вешалку.

Глядя ей вслед, я думаю, что внутри неё выжженная пустыня, потому что она посвятила жизнь тому, чтобы быть тенью мужа.

Она организует благотворительные вечера, принимает гостей, следит за домом и терпеливо ненавидит всё, что не вписывается в картину идеальной жизни. Дочь, которая ушла в художницы, — это уродливый чёрный штрих на идеально белой стене. Его невозможно закрасить, можно только сделать вид, что его нет.

Она никогда не обнимала и не поддерживала меня. Никогда не говорила: «Я люблю тебя». Максимум — сухое: «Ты сегодня хорошо выглядишь, но тебе нужно попрактиковаться в нанесении макияжа». Её любовь измеряется контролем и требованиями.

Но она же моя мама, и я всегда цепляюсь за её улыбки, как умирающий от жажды человек, увидевший оазис.

Почесав руку, я догоняю её.

— Много гостей? — спрашиваю я, нарушая тишину.

— Не очень.

Краем глаза она ещё раз осмотрела меня и открыла стеклянную дверь в гостиную, размером с мою квартиру.

Пугающе большие окна, белый диван, несколько кресел цвета слоновой кости, низкий стеклянный стол. Белый ковёр, на который страшно наступать в обуви.

Одна стена полностью занята современным камином из белого мрамора. Над ним — большое абстрактное произведение в серо-белых тонах.

Нет ни единого признака того, что здесь жила и живёт «счастливая» семья. Ни семейных фотографий, ни каких-то безделушек — здесь ничего нет, кроме статуса.

Мама больно щипает меня за руку, указывая на гостей и отца.

Несколько человек с напускной важностью разговаривают, стоя у камина; другие сидят рядом с отцом с бокалами красного вина и что-то ему рассказывают.

По углам стоит прислуга в белой униформе, сливаясь со стеной. Боюсь представить, как они будут отмывать этот несчастный ковёр от случайно пролитого вина.

Мои щёки начинают краснеть, и я понимаю, что на меня смотрят.

Взглянув на отца, мне хочется провалиться сквозь землю. Он пьёт из бокала и пристально смотрит на меня исподлобья.

Мама отходит от меня и становится за спиной отца, туда, где её место, как у прислуги, а я остаюсь одна стоять у двери, сгорая от стыда за своё существование.

Моя сестра, как хищник, почуявший кровь, берёт бокал шампанского с подноса и идёт ко мне.

— Кто это к нам пожаловал? Неужели это моя любимая сестра? — говорит она достаточно громко, чтобы привлечь внимание всех.

Демонстративно целует воздух возле моих щёк. И, в точности как мама, проходится глазами такого же цвета, как у неё, по моей одежде. Взгляд Элизабет выдаёт разочарование, а в глазах Ирмы — только насмешка и триумф.

Я ещё не открыла рот, но она уже знает, что я проиграла по всем фронтам.

Даже в самом простейшем — личной жизни. Ирма вышла замуж за Джеймса Грея, юриста по профессии и, по совместительству, сына какого-то там лорда. У него есть фамильное поместье в Кенте и куча денег. Они создали очередную идеальную картинку семьи с двумя дочерями.

Меня так и не познакомили с племянницами. Когда я спросила почему, Ирма ответила, что не хочет, чтобы её дети брали плохой пример, и поэтому даже не рассказала им обо мне. Они ещё малышки и ничего не понимают, но всё равно обидно.

Ирма щёлкает пальцами перед моим лицом, вырывая меня из чёрной пелены эмоций.

— Мама пригласила меня.

— Ах, мама, как всегда, слишком добра. Есть у неё зачатки матери Терезы.

Она делает глоток шампанского и чуть склоняет голову.

— Как твои картины?

— Нормально.

— Всё ещё рисуешь?

— Да.

— Какая настойчивость. Я бы на твоём месте давно поняла намёк.

Глядя куда угодно, но не на неё, я встречаюсь взглядом с мамой. Она чуть ли не шипит мне, чтобы я подошла к ней и отцу.

Сглотнув комок, достаю из рюкзака коробочку с часами, протирая её от следов пальцев, но оставляю на ней ещё больше следов своей потной ладони.

Подойдя к дивану, я неловко сажусь на край.

— Привет, пап. С днём рождения. — Я слишком резко кладу коробочку на обивку дивана, побыстрее убирая от неё руки.

Он смотрит на меня пустым взглядом, но я ничего не могу прочитать в его карих глазах. Только глубокая бездна и равнодушие.

Виктор оборачивается к Элизабет и долго на неё смотрит, общаясь, видимо, телепатически. Элизабет поджимает губы и опускает глаза.

Он берёт коробочку в руки, открывает, смотрит несколько секунд и закрывает.

Я ожидаю его решения, словно он судья и собирается назначить мне любой срок, какой захочет.

— Слабовато, Лисандра.

Слабовато? Это всё, что он хотел сказать?

Не заметив, как подошла Ирма и посмотрела через моё плечо на часы, я прикусываю язык, чтобы не закричать.

Она фыркает мне в ухо, проводя носом по моим волосам, и шепчет:

— Действительно слабовато, Лисан. Но ты ведь и не умеешь лучше.

Её слова и тон никогда не сходятся в одно целое. Она может сказать самое мерзкое и ужасное, но звучать это будет как мёд.

Все застывают как статуи, и я понимаю, что ещё один шанс вернуться в семью только что был израсходован.

Делать мне больше здесь нечего, поэтому я встаю и начинаю уходить, пока ещё в состоянии.

— Сядь обратно. — Суровый голос отца примагничивает меня обратно к дивану.

Мама щёлкает пальцами, и прислуга уже держит в руках стаканы с вином для нас. Гостей отца здесь больше нет. Из чужих остался Джеймс, но он сидит понуро в кресле, выпивая уже третий бокал шампанского и старательно игнорируя происходящее.

Нас остаётся пятеро. Прислуга убирает оставшиеся бокалы и ставит на стол несколько тарелок с закусками. Джеймс садится чуть в стороне, будто старается стать частью мебели.

Люди любят власть, но, как только видят несправедливость, выбирают отмалчиваться. Джеймс гей, но это упорно скрывают, потому что такое в кругу элиты непозволительно. Из-за дружбы наших отцов их брак был заключён скорее как сделка, и каждый получил свою выгоду. Ирма — статус, хороший набор ДНК для создания красивых детей, а Джеймс — отсутствие лишних слухов о своей ориентации.

Мама первой нарушает молчание.

— Виктор, насчёт благотворительного вечера. Семья Хартов подтвердила участие?

— Подтвердила.

— Тогда я поставлю их рядом с председателем фонда.

— Нет. Рядом со мной.

— Но тогда Греев придётся пересадить.

— Пересади.

— Хорошо.

Элизабет сразу замолкает. Она даже не пытается спорить — просто кивает, принимая решение мужа.

— Ирма, а со школой девочек что? — спрашивает она уже через несколько секунд.

— Я всё решила. В понедельник позвоню директору.

— Хорошо. Только не забудь про встречу с педиатром.

— Не забуду.

Джеймс поднимает голову от бокала.

— Тебе ещё вина, Ирма?

— Нет, спасибо.

Он снова замолкает.

Я слушаю их и понимаю, что не знаю ни половины людей, которых они упоминают. Они говорят о фондах, школах, каких-то встречах и фамилиях так, будто я должна понимать каждое слово. Будто я на час вышла из комнаты, а не исчезла из их жизни на три года.

— Каков план? — спрашивает отец, обращаясь ко мне.

— В смысле? — не понимаю я.

Он вздыхает так, словно общается с недоразвитой обезьяной.

— Как ты планируешь зарабатывать деньги, Лисандра?

— А, ну… Я…

— Ясно.

Он поправляет свой пиджак, достаёт из портсигара сигарету и закуривает.

У мамы дёргаются желваки от сигаретного дыма, но сказать она ничего не может.

Мы сидим пару минут в тотальной тишине, каждый думает о своём.

— Я могу предложить тебе два варианта дальнейшей жизни, — внезапно говорит он.

Я во все глаза смотрю на него, пытаясь выловить хоть одну эмоцию. Самое тяжёлое для меня — общаться с отцом, потому что его лицо неподвижно. Из-за этого всё ещё больше размывается, даже цвет глаз. Застывшая смазанная картинка.

— Первый вариант: ты переезжаешь сюда, восстанавливаешься в университете и живёшь по моим правилам. Твоя мать найдёт тебе подходящую кандидатуру на роль мужа, и ты поскорее продолжишь наш род.

Этот вариант вызывает у меня спазмы в животе и кислый привкус во рту.

Пожалуйста, пусть второй вариант будет лучше.

— Второй вариант: я фальсифицирую твою смерть, дам тебе денег, чтобы начать жизнь с нуля в другой стране, желательно на другом материке, и на этом распрощаемся.

Я моргаю несколько раз, ожидая, что это шутка. Смотрю в лица мамы и сестры. Они обе опустили головы, но я вижу, как в улыбку изогнулись губы Ирмы.

Они хотят, чтобы я исчезла?

— Я не знаю, что тебе ответить. Есть ли третий вариант? — сокрушённо спрашиваю я.

— Нет. Я достаточно увидел за эти три года, чтобы не давать тебе третьего варианта. Ты не добилась ничего из того, чего я от тебя ожидал.

Прикусив щёку изнутри, я сжимаю кулаки изо всех сил, впиваясь ногтями в кожу. Это лучше, чем то, что происходит внутри меня.

Я не нужна ему.

Я не нужна своей семье.

Я никому не нужна.

Не зная, что делаю, я встаю и, шатаясь, иду к выходу из этого белого лабиринта ужаса.

Мир вокруг плавно становится плоским. Звуки отдаляются, будто я слушаю их через несколько стен. Кто-то кладёт руку мне на плечо.

Это больше не имеет значения.

— Мне жаль, Лисандра. Я не ожидала этого.

Слова мамы проникают в моё сознание, но не помогают мне дышать. Каждый вздох даётся с трудом, будто у меня в горле застряли лезвия. Нос щиплет, а перед глазами всё плывёт.

Мне помогают надеть пальто и рюкзак и выставляют за дверь, как прокажённую.

Холодный воздух облегчает мою агонию в лёгких, и я срываюсь на бег по тропинке, а потом сквозь деревья.

Я бегу всё быстрее и быстрее, представляя, что оставляю позади себя эмоции.

Я больше не хочу чувствовать. Не хочу знать, что со мной происходит. Не хочу ничего — ни людей, ни семьи, ни самой себя.

Ледяной дождь хлещет по коже, превращая землю под ногами в скользкую грязь.

Осталась только боль — единственное, что ещё напоминает мне: я жива.

Споткнувшись о камень, я падаю в грязь. И в этот момент в голове остаётся только одна мысль: я хочу, чтобы всё это закончилось.

Я не хочу больше просыпаться по утрам и снова всё это чувствовать.

Ядовитое яблоко

Лондонское небо за окном — вечная, давящая белесая муть, в которой растворились границы между днем и ночью. Прошло несколько дней бессмысленного, анабиозного существования. Или неделя? Я снова потеряла счет.

Я больше не понимаю, где заканчивается воспоминание и начинается реальность. Мне кажется, что если я просижу здесь достаточно долго, стены тоже начнут говорить.

Квартира превратилась в холодную, застывшую конуру. Стопка неоплаченных счетов вызывает лишь нервное подергивание века. Телефон окончательно умер: ни процента заряда, деньги на счету кончились, а в карманах ни единого пенни. Я совершенно отрезана от мира. Желудок сводит от сухих голодных спазмов, но еды нет, да и мысли о ней вызывают только тошноту.

Я встаю и медленно подхожу к двери. Прикладываю ладонь к холодному дереву. Оно кажется слишком тонким. Всего несколько сантиметров между мной и всем остальным миром. Если там действительно кто-то стоит, он тоже может положить ладонь с другой стороны. От этой мысли я резко отступаю.

Паранойя медленно, узел за узлом, затягивается на моей шее. Каждый шаркающий шаг на лестнице заставляет сердце подпрыгивать к самому горлу.

Мне чудится, как он ходит по квартире, как тихо скребется в замочную скважину. И всё, что я могу, — это продолжать ждать в этом оранжевом кресле, сжавшись в тугой комок и боясь сделать даже глубокий вдох. Мне кажется, стоит мне шевельнуться и он поймет, что я здесь. Волосы на затылке встают от физического ощущения чужого, неотрывного взгляда.

— Неправда. Ложь. Наваждение… — задыхаясь, шепчу я и зажимаю уши руками, пряча лицо в колени.

Но в этой звонкой тишине всё накладывается одно на другое, закручиваясь в какой-то адский водоворот.

Животный страх перед человеком за дверью перемешивается с ядом, который влил в меня отец на своем юбилее: «Я фальсифицирую твою смерть… и на этом распрощаемся». Его хирургически сухой голос звучит прямо у меня в ушах, перебивая шум дождя.

Вся моя жизнь — это одна сплошная, затянувшаяся ошибка. У меня нет денег даже на еду. У меня нет ни одного человека, которому было бы не все равно. За моей дверью стоит неизвестно кто, а родные люди мечтают стереть меня из документов, как позорное пятно.

Ощущение собственного бессилия и ничтожности становится настолько плотным, что из груди выбивает остатки воздуха. Я кусаю себя за предплечье, желая переключить боль с душевной на физическую.

Горячая боль от укуса отрезвляет. Но вместо привычной тупой апатии она неожиданно обволакивает меня изнутри, поджигая внутренности яростным жаром.

Из горла вырывается не то смех, не то всхлип — истеричный звук, от которого закладывает уши.

— Заткнитесь… просто заткнитесь все… — сдавленно шепчу я.

Дрожащими пальцами я сгребаю с подоконника неоплаченные квитанции, какие-то старые чеки, бумажки и с бессильной яростью швыряю их в воздух. Они бесшумно оседают на пол.

Оборачиваясь к столу, я сбрасываю коробки из-под пиццы и пустые блистеры на пол. Одинокая чашка тоже летит вниз, с оглушительным звоном разлетаясь на мелкие осколки. Я вздрагиваю от этого звука, но не останавливаюсь.

Я подбегаю к стене и ногтями срываю приколотые клочки бумаги со своими старыми набросками — беспомощными попытками нарисовать лица, размытыми силуэтами, на которые я потратила месяцы. Рву их в мелкие клочья, бросаю под ноги и с ожесточением растаптываю.

Когда-то мне казалось, что если я научусь рисовать лица достаточно хорошо, всё изменится. Я смогу нарисовать то, что вижу. Смогу доказать самой себе, что проблема не во мне, что я просто забыла, как выглядят люди.

Но каждый раз получалось одно и то же.

Это больше не имеет значения.

Опершись порезанными бумагой пальцами о край столешницы, я тяжело и рвано дышу, уткнувшись лбом в холодную стену.

В голове наступает звенящая тишина. Голоса родителей наконец затихли, а страх на секунду отступил, сгорев в этом всплеске.

Я медленно иду в комнату, внимательно глядя на мольберт.

Бежать больше некуда, потому что за дверью неизвестность, за плечами пепелище, а внутри абсолютное, выжженное ничто.

Нетвердой рукой я срываю с него тряпку.

На меня смотрит глухая, непроницаемая тьма. Я создавала этот фон неделями, наслаивая черный цвет, пока он не превратился в бездонную пропасть. А в самом центре этой бездны белым углем нарисован лишь призрак яблока. Символ чего-то целого, простого и чистого. Всего того, чем я никогда не была.