Прекраснейший

Мне надо срочно придумать, как оплатить счета, иначе я останусь без телефона. Удивительно, что он вообще ещё работает. Наверное, сказывается то, что во время провалов я его выключала.

Скривив губы, я открываю сообщение от Элизабет.

Элизабет: Не забудь, что у твоего отца сегодня день рождения. Ровно в девять. И помни мои советы, потому что никто, кроме меня, не будет с тобой нянчиться.

Сжав телефон, я бросаю его на пол. В груди неприятно колет.

Нянчиться? Она действительно ЭТО написала? Последнее, чем она когда-либо занималась, — это забота обо мне.

Как она вообще смеет мне такое писать? Я ведь ничего ей не сделала. Не грубила, не спорила, не перечила. Была, чёрт возьми, славной тихой дочерью.

— Нет. Я всегда была в её глазах дерьмом, и всё потому, что не такая, как она!

Вспыхнув от злости, я начинаю пинать всё, что попадается под ноги, пока не спотыкаюсь и не падаю прямо в груду вещей. Гнев уходит слишком быстро, оставляя после себя чувство вины и стыда. В груди продолжает расти комок боли.

Эти два чувства въелись мне в кости с самого детства. Я слишком долго верила, что со мной что-то не так.

Мама просит меня быть нормальной, но как я могу быть той, кем не являюсь? Нет, я не считаю себя особенной. Скорее, я скучный чёрный кирпич в серой каменной кладке. Не красивый, не редкий, не представляющий никакой ценности. Просто неправильного цвета.

Сжавшись в комок, я укрываюсь первой попавшейся под руку вещью — футболкой — и кусаю колено, наблюдая, как на коже проступают следы зубов.

Дотянувшись до телефона, захожу в интернет-магазин и начинаю листать каталог подарков. Всё выглядит нелепо — слишком нелепо для человека вроде моего отца.

У него есть всё. Что можно подарить человеку, которому ничего не нужно, кроме хорошей дочери? В этом я не преуспела. К тому же у них есть другая дочь. Та самая, которой они действительно гордятся.

— Может, отказаться приезжать? Сказать, что я заболела или меня сбила машина? — Закатив глаза, я переворачиваюсь на спину. — Нет-нет, они не поверят насчёт машины. Знают же, что я не выхожу из дома.

Ей так просто сказать: «Купи подарок». А вот предложить: «Я одолжу тебе денег» — уже невозможно. Отец запретил ей помогать мне. Она хочет, чтобы подарок был дорогим, достойным его положения и внимания.

Не скажу, что я совсем безработная, как говорит Элизабет. Беру небольшие заказы на коллажи и иллюстрации для подростков. Графический планшет остался у меня ещё со времён богатой жизни в доме родителей и теперь иногда спасает от нищеты.

Я толком не знаю, что может понравиться моему отцу. Его зовут Виктор Форд, и он самый успешный нейрохирург Англии. Кажется, его знают все, кроме меня.

Он из тех людей, которые «сделали себя сами». Его оценивающий взгляд с детства заставлял меня мечтать провалиться сквозь землю. Он привык считать деньги, риски и перспективы. По этой бухгалтерии я давно стала убыточным активом. Он платил за моё обучение, видел меня в будущем врачом, а получил… это.

Для него моё «творчество» — даже не пустая трата времени, а личное оскорбление. Предательство его генетики.

Когда я собрала вещи и ушла, он просто кивнул и вычеркнул меня из семьи. Для него я умерла. Иногда мне кажется, что так оно и есть. Та девочка, которая изо всех сил старалась быть хорошей, умерла после первой же неудачи.

Но моя мать всё ещё считает, что он сможет меня простить, и каждый год заставляет меня приезжать к ним на день рождения отца. И каждый раз это заканчивается скандалом.

В прошлом году я подарила ему свою картину. Ради него даже попыталась отойти от привычного стиля и нарисовала городской пейзаж в сумерках. Серо-синие громады зданий, в окнах которых горел тёплый, почти оранжевый свет. Над ними — огромное алое закатное небо, разрывающее серость на части.

В ответ я получила лишь надменный взгляд. Ему даже не пришлось ничего говорить: я и так поняла, что он думает о моём подарке.

— Я думаю, эта картина подойдёт к интерьеру твоего кабинета. Хотя бы немного раскрасит мрачное коричневое дерево, — говорю я, слабо ему улыбаясь.

— Не стоило тратить деньги на материалы.

Бросив взгляд на часы, он начал отворачиваться, собираясь уйти. Не успев подумать дважды, я схватила его за предплечье, не желая упускать последний шанс попросить у него денег.

— Пап, послушай…

Одного его взгляда достаточно, чтобы слова застряли у меня в горле. Его взгляд опускается на мою руку, лежащую на пиджаке, и искажается от отвращения. Я отпускаю его и отхожу, едва не закричав от унижения.

— Молчи, Лисандра. Это единственное, что я тебе советую. Иначе окончательно испортишь свою репутацию.

Он ушёл, оставив в моих руках картину и горстку пепла на языке.

После того случая я пообещала себе стать лучше. Но вечером напилась вина, вышла из дома и отправилась к мосту. Незнакомка успела остановить моё падение.

Никогда не поверю человеку, который скажет, что врачи — добрые люди. Ни один из них не был ко мне добр. Даже отец.

Убрав пальцы от исцарапанной ладони, я встаю, чтобы помыть руки. Грёбаная привычка — причинять себе боль, пока я что-то вспоминаю.

Устало прислонившись к раковине, я плескаю себе в лицо водой, имитируя слёзы.

Может быть, так я смогу обмануть мозг?

Говорят, слёзы — побочный эффект переизбытка эмоций, но у меня их больше нет. Когда-то я слишком много плакала и в какой-то момент разучилась это делать. Но когда? Может быть, после того, как ничего не вышло с галереей?

Убрав волосы в пучок, я заказываю себе очередную пиццу и снова берусь за поиск подарка.

Может, ему понравятся запонки? Или винтажные часы из ломбарда? Они выглядят достойно, но кто же их туда продал? Может, какой-нибудь старик, собиравший всю жизнь антиквариат, или вдова, которая, оказавшись на грани бедности, отдала самое ценное?

Внезапный стук в дверь пугает меня до чёртиков.

Быстро нажимаю «Заказать» и направляюсь к двери. Но на полпути останавливаюсь как вкопанная.

Кто это?

Я заказала пиццу несколько минут назад, а часы — только что.

Это он?

Пугающая мысль замораживает кровь, вызывая покалывание на коже.

Новый удар в дверь — словно камень по голове.

Прокрадываясь к двери на носочках, смотрю в глазок и шумно выдыхаю. Курьер. Но как? Я же только что сделала заказ.

Хватаю телефон и смотрю на время доставки. Сорок минут. Я даже не заметила, как они прошли.

Простонав, прислоняюсь к двери головой на несколько секунд и открываю дверь курьеру, забирая свою пиццу.

И так постоянно: я в стрессе, так давайте мне ещё и маньяка под дверь. Спасибо, Вселенная.

Нет, его не существует. Неола спятила, помнишь?

Откусив кусок безвкусной пиццы, сажусь на матрас, отщипываю кусочек теста для паука и кладу его на тумбочку. Не знаю, чем он питается и где добывает еду, но лишним не будет. Я всё-таки доброжелательная соседка.

Оставив кусочек на тумбочке, я отодвигаю штору и выглядываю в окно. На улице уже темно. Пора собираться.

Усевшись на пол, начинаю перебирать одежду в свалке посреди комнаты. Во что я должна быть одета, чтобы меня простили? Белая мантия и нимб или, может, мусорный мешок, чтобы вызвать жалость? Здесь нет подходящей одежды. К тому же почти все вещи пропитались неприятным затхлым запахом.

Есть ещё один план — постирать вещи самой либо… дождаться, пока Неола соберётся в прачечную, и попросить её захватить мои заодно.

— Я эксплуатирую старушку? — с сомнением спрашиваю себя. — Да нет. Она ведь сама иногда предлагает отнести мои вещи в прачечную. Так ведь?

В конце концов нахожу чёрные джинсы и тёмно-синий свитер с высоким горлом. На этом и решаю остановиться: лучшего всё равно не найду.

Заглянув в телефон, замечаю, что осталось всего один процент заряда, и вижу сообщение от курьера: он уже у двери.

Быстро переодевшись, забираю часы, удивляясь, что они уже упакованы в коробочку. Думала, придётся самой оборачивать их в подарочную бумагу и изображать, будто так и было задумано.

У часов слегка потемневший корпус, мелкие царапины и тонкие римские цифры. Выглядят загадочно и немного готично. Я бы обрадовалась, подари мне кто-нибудь такой антиквариат.

Надеваю кепку, солнцезащитные очки и мешковатое чёрное пальто, после чего вылетаю из квартиры, опустив козырёк как можно ниже.

Пальто всё ещё хранит запах Неолы, ведь я надеваю его крайне редко. Она отдала мне его, сказав, что пальто ей больше не нужно. Хотя, скорее всего, просто пожалела меня после того, как увидела мою рваную куртку.

Я с подозрением отношусь к Неоле. Она слишком любопытная, слишком часто вмешивается в мои дела и постоянно пытается мне помочь. Я не заслуживаю её доброты.

Родители живут в Вентворт-Истейт — закрытом элитном посёлке, населённом такими же пижонами, как они. От Лондона он расположен совсем недалеко, но дорога всё равно занимает немало времени.

Водитель такси оказался молчаливым и сосредоточенным на дороге. За это я поставила ему пять баллов в приложении.

Страх, что за мной кто-то следит, не позволил насладиться первым выходом из дома за последние полгода.

За окном постепенно возникает Вентворт-Истейт, похожий на иллюзию: вечнозелёные хвойные деревья, безупречные живые изгороди и идеально зелёная площадка для гольфа, будто зима сюда никогда не добирается.

За живыми изгородями прячутся огромные дома — каждый на своём участке, отделённый от соседей расстоянием, лесом и тишиной.

Здесь нет привычной для города тесноты. Ни многоэтажек, ни витрин, ни случайных прохожих. Только идеально ухоженные дороги, старые деревья, просторные участки и дома, которые мелькают за деревьями всего на несколько секунд, прежде чем очередной поворот снова скрывает их от взгляда.

Выйдя из такси, я иду по длинной извилистой тропинке к дому родителей.

Дом выглядит привычно: три этажа, светлый камень, тёмная черепичная крыша и мансардные окна. Словно я никуда и не уезжала.

Огромные окна от пола до потолка всегда тревожили меня: казалось, что кто-то может наблюдать за каждым моим движением. Тогда я лишь воображала это, но сейчас мне действительно было бы страшно здесь жить.

Перед домом стоит фонтан с красивой статуей Афродиты.

В детстве я часто залезала в него и болтала с ней, за что получала нагоняй от няни.

Всё здесь красивое и ухоженные, но я не чувствую себя здесь дома. Всегда было ощущение, что меня временно впустили пожить, а потом я должна буду заплатить.

Плачу я уже три года своими нервами.

Внутри меня борются два совершенно разных чувства. С одной стороны, здесь прошло моё детство, пусть и не самое счастливое. Большую его часть я провела в постоянном разочаровании в себе. С другой — я снова увижу семью, с которой не встречалась целый год.

Меня приглашают только на день рождения отца, потому что он глава семьи. Так уж повелось, что остальные члены семьи существуют где-то на втором плане. А я — и вовсе за пределами кадра.

Прячу кепку и очки в рюкзак, затем дрожащей рукой нажимаю на звонок. Прокушенная губа неприятно саднит.

Не успела я моргнуть, как дверь распахнулась, и на пороге появилась Элизабет — одетая с иголочки. Шёлковая блуза, жемчуг на шее, кашемировый кардиган бежевого тона и облегающие брюки. Её волосы цвета пепельного блонда уложены в идеальное каре, где каждый волосок на своём месте.

Ещё одно доказательство того, что мы с ней абсолютно разные люди.

— Лисандра, — произносит она, окидывая мою одежду ледяным взглядом и слегка кривя верхнюю губу.

Она делает шаг назад, но тут же возвращается и поправляет воротник моего свитера.

— Свитер ужасно на тебе сидит, кажется, будто ты в нём спала. И перестань сутулиться.

— Я три часа ехала в такси.

— И что? Ты приехала на семейный праздник, а не в приют.

Она уже отворачивается, но вдруг задерживает на мне взгляд.

— Ты сильно похудела.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке.

На секунду в её голосе появляется что-то настоящее, но она тут же возвращает привычную холодность.

— Поэтому хотя бы сегодня постарайся не устраивать сцен.

Приглашая меня внутрь, она пошла в гостиную, цокая каблуками. Я сняла пальто и кинула его на вешалку.

Глядя ей вслед, я думаю, что внутри неё давно выжжена пустыня. Всю жизнь она посвятила тому, чтобы быть хорошей женой. Она организует благотворительные вечера, принимает гостей, следит за домом и терпеливо ненавидит всё, что не вписывается в картину идеальной жизни. Дочь, которая выбрала живопись вместо медицины, — уродливый чёрный штрих на идеально белой стене. Его невозможно закрасить, поэтому остаётся только делать вид, что его нет.

Она никогда не обнимала и не поддерживала меня. Никогда не говорила: «Я люблю тебя». Максимум — сухое: «Ты сегодня хорошо выглядишь, но тебе нужно попрактиковаться в нанесении макияжа». Её любовь измеряется контролем и требованиями.

Но она же моя мама, и я всегда цепляюсь за её улыбки, как умирающий от жажды человек, увидевший оазис.

Почесав руку, я догоняю её.

— Много гостей? — спрашиваю я, нарушая тишину.

— Не очень.

Краем глаза она ещё раз осмотрела меня и открыла стеклянную дверь в гостиную размером с мою квартиру.

Пугающе большие окна, белоснежный диван, несколько кресел цвета слоновой кости и низкий стеклянный стол. На полу — белый ковёр, на который страшно наступить даже в обуви. Одну из стен занимает массивный камин из белого мрамора. Над ним висит большая абстрактная работа в серо-белых тонах. Наверняка дорогая. Хотя я не могу понять, что именно в ней должно вызывать восхищение.

Здесь нет ни единого признака существования «счастливой» семьи. Ни семейных фотографий, ни безделушек, ни случайных мелочей. Ничего, кроме статуса.

Мама больно сжимает мою руку, указывая на гостей и отца.

Несколько человек с важным видом беседуют возле камина. Другие расположились рядом с отцом, держа в руках бокалы красного вина и что-то ему рассказывая.

По углам стоит прислуга в белой униформе, сливаясь со стеной. Боюсь представить, как они будут отмывать этот несчастный ковёр от случайно пролитого вина.

Мои щёки начинают краснеть, и я понимаю, что на меня смотрят.

Взглянув на отца, я хочу провалиться сквозь землю. Он пьёт из бокала и пристально смотрит на меня исподлобья.

Мама отходит от меня и занимает место за спиной отца. А я остаюсь одна у двери, сгорая от стыда за само своё существование.

Моя сестра замечает меня. Как хищник, почуявший кровь, она снимает с подноса бокал шампанского и направляется ко мне.

— Кто это к нам пожаловал? Неужели это моя любимая сестра? — говорит она достаточно громко, чтобы привлечь всеобщее внимание.

Она демонстративно целует воздух возле моих щёк. И, в точности как мама, проходится по моей одежде глазами такого же цвета, как у неё. Взгляд Элизабет выдаёт разочарование, а в глазах Ирмы — только насмешка и триумф.

Я ещё даже не открыла рот, а она уже смотрит на меня так, словно знает обо всех моих поражениях.

Я проиграла по всем фронтам. Даже в самом простом — в личной жизни. Ирма вышла замуж за Джеймса Грея, юриста по профессии и, по совместительству, сына какого-то там лорда. В его распоряжении фамильное поместье в Кенте и, разумеется, куча денег. Вместе они создали очередную идеальную картинку семьи с двумя дочерями.

Меня так и не познакомили с племянницами. Когда я спросила, почему, Ирма ответила, что не хочет, чтобы её дети брали с меня плохой пример, и поэтому даже не рассказала им обо мне. Они ещё слишком маленькие, чтобы понимать, кто я такая. Возможно, им даже не объяснили, что у них есть тётя. И всё равно обидно.

Ирма щёлкает пальцами перед моим лицом, возвращая меня к происходящему.

— Мама пригласила меня.

— Ах, мама, как всегда, слишком добра. Есть у неё зачатки матери Терезы.

Она делает глоток шампанского и чуть склоняет голову.

— Как твои картины?

— Нормально.

— Всё ещё рисуешь?

— Да.

— Какая настойчивость. Я бы на твоём месте давно поняла намёк.

Глядя куда угодно, только не на неё, я встречаюсь взглядом с мамой. Она едва заметно дёргает подбородком в сторону отца, всем видом требуя, чтобы я подошла.

Сглотнув комок в горле, достаю из рюкзака коробочку с часами и пытаюсь стереть с неё следы пальцев, но только оставляю ещё больше отпечатков своей влажной ладонью.

Подойдя к дивану, я неловко сажусь на край.

— Привет, пап. С днём рождения. — Я слишком резко кладу коробочку на обивку дивана и побыстрее убираю от неё руки.

Его карие глаза остаются совершенно непроницаемыми. Я не могу прочитать в них ничего, кроме глубокой бездны и равнодушия.

Виктор оборачивается к Элизабет и долго смотрит на неё. Между ними происходит безмолвный разговор. Мать поджимает губы и опускает глаза.

Он берёт коробочку в руки, открывает, смотрит несколько секунд и закрывает.

Я жду его решения, как осуждённая, которой осталось только выслушать приговор.

— Слабовато, Лисандра.

Слабовато? Это всё, что он хотел сказать?

Не заметив, как подошла Ирма и посмотрела через моё плечо на часы, я прикусываю язык, чтобы не закричать.

Она наклоняется к моему уху, едва заметно фыркая и задевая носом мои волосы.

— Действительно слабовато, Лисан. Но ты ведь и не умеешь лучше.

Её слова никогда не соответствуют тону. Она способна произнести самую мерзкую вещь с такой интонацией, что со стороны это можно принять за комплимент.

Все замирают, и я понимаю: ещё один шанс вернуться в семью только что исчез.

Делать мне больше здесь нечего. Я поднимаюсь, пока ещё способна сохранять самообладание, и собираюсь уйти.

— Сядь обратно.

Суровый голос отца пригвождает меня к месту.

Мама щёлкает пальцами, и прислуга тут же начинает расставлять перед нами бокалы с вином. Из гостей остался только Джеймс, который сидит понуро в кресле, допивая уже третий бокал шампанского и старательно игнорируя происходящее.

Нас остаётся пятеро. Прислуга убирает оставшиеся бокалы и ставит на стол несколько тарелок с закусками. Джеймс садится чуть в стороне, стараясь слиться с мебелью.

Люди любят власть и ещё больше любят находиться рядом с ней. Но стоит им увидеть несправедливость, как большинство предпочитает отмалчиваться.

Джеймс гей, однако в их кругу это тщательно скрывают. Для людей такого положения подобные вещи считаются непозволительными. Благодаря дружбе наших отцов их брак с самого начала был скорее сделкой, в которой каждый получил свою выгоду. Ирма получила статус и подходящего партнёра для рождения наследников, а Джеймс — возможность сохранить репутацию и избежать лишних слухов о своей ориентации.

Мама первой нарушает молчание.

— Виктор, насчёт благотворительного вечера. Семья Хартов подтвердила участие?

— Подтвердила.

— Тогда я поставлю их рядом с председателем фонда.

— Нет. Рядом со мной.

— Но тогда Греев придётся пересадить.

— Пересади.

— Хорошо.

Элизабет сразу замолкает. Она даже не пытается спорить, просто кивает, принимая решение мужа.

— Ирма, а со школой девочек что? — спрашивает она уже через несколько секунд.

— Я всё решила. В понедельник позвоню директору.

— Хорошо. Только не забудь про встречу с педиатром.

— Не забуду.

Джеймс поднимает голову от бокала.

— Тебе ещё вина, Ирма?

— Нет, спасибо.

Он снова замолкает.

Я слушаю их и понимаю, что не знаю и половины людей, которых они упоминают. Они говорят о фондах, школах, каких-то встречах и фамилиях с такой уверенностью, словно я всё ещё часть их жизни. Будто всего на час вышла из комнаты, а не исчезла на три года.

— Каков план? — спрашивает отец, обращаясь ко мне.

— В смысле? — не понимаю я.

Он вздыхает так, словно общается с недоразвитой обезьяной.

— Как ты планируешь зарабатывать деньги, Лисандра?

— А, ну… Я…

— Ясно.

Он поправляет пиджак, достаёт из портсигара сигарету и закуривает. У мамы дёргаются желваки, когда дым доходит до неё, но она не произносит ни слова.

Мы сидим пару минут в тишине, каждый думает о своём.

— Я могу предложить тебе два варианта дальнейшей жизни, — внезапно говорит он.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь уловить хоть одну эмоцию. Самое тяжёлое в общении с отцом — его неподвижность. Черты постепенно теряют чёткость, сливаются в одно пятно, и даже цвет глаз перестаёт различаться. Застывшая, смазанная картинка.

— Первый вариант: ты переезжаешь сюда, восстанавливаешься в университете и живёшь по моим правилам. Твоя мать найдёт тебе подходящую кандидатуру на роль мужа, и ты поскорее продолжишь наш род.

От одной мысли об этом живот сводит спазмом, а во рту появляется кислый привкус.

Пожалуйста, пусть второй вариант будет лучше.

— Второй вариант: я фальсифицирую твою смерть. Дам тебе денег, чтобы ты начала жизнь с нуля в другой стране, желательно на другом материке. И на этом мы распрощаемся.

Я несколько раз моргаю, надеясь, что ослышалась или что это какая-то отвратительная шутка. Смотрю на лица мамы и сестры. Они обе опустили головы, но я вижу, как губы Ирмы изгибаются в улыбке.

Они хотят, чтобы я исчезла?

— Я не знаю, что тебе ответить. Есть ли третий вариант? — тихо спрашиваю я.

— Нет. Я достаточно увидел за эти три года, чтобы не давать тебе третьего варианта. Ты не добилась ничего из того, чего я от тебя ожидал.

Я прикусываю щёку изнутри и сжимаю кулаки так сильно, что пальцы начинают неметь. Это лучше, чем пытаться справиться с тем, что происходит внутри.

Я не нужна ему.

Я не нужна своей семье.

Я никому не нужна.

Не зная, что делаю, я встаю и, шатаясь, иду к выходу из этого белого лабиринта ужаса.

Мир вокруг постепенно теряет объём. Всё становится плоским, как рисунок на бумаге. Звуки отдаляются, глохнут за несколькими закрытыми дверями. Кто-то кладёт руку мне на плечо.

Это больше не имеет значения.

— Мне жаль, Лисандра. Я не ожидала этого.

Слова мамы проникают в моё сознание, но не помогают мне дышать. Каждый вдох даётся с трудом: горло стянуто изнутри проволокой. Нос щиплет, а перед глазами всё плывёт.

Мне помогают надеть пальто и рюкзак, а затем выставляют за дверь, как прокажённую.

Холодный воздух немного облегчает боль в груди, и я срываюсь на бег по тропинке, а затем сквозь деревья.

Я бегу всё быстрее, убеждая себя, что с каждым шагом оставляю позади хотя бы часть своих эмоций.

Я больше не хочу чувствовать. Не хочу знать, что со мной происходит. Не хочу ничего — ни людей, ни семьи, ни самой себя.

Ледяной дождь хлещет по коже, превращая землю под ногами в скользкую грязь.

Осталась только боль — единственное, что ещё напоминает мне: я жива.

Споткнувшись о камень, я падаю в грязь. В голове остаётся только одна мысль: я хочу, чтобы всё это закончилось.

Я не хочу больше просыпаться по утрам и снова всё это чувствовать.

Ядовитое яблоко

Лондонское небо за окном — вечная, давящая белёсая муть, в которой растворились границы между днём и ночью. Прошло несколько дней бессмысленного существования.

Или неделя? Я снова потеряла счёт.

Я больше не понимаю, где заканчивается воспоминание и начинается реальность. Если я просижу здесь достаточно долго, стены тоже начнут говорить.

Квартира превратилась в холодную, застывшую конуру. Стопка неоплаченных счетов вызывает лишь нервное подёргивание века. Телефон окончательно умер: заряд — на нуле, деньги на счету кончились, а в карманах ни единого пенни. Я совершенно отрезана от мира. Желудок сводит от сухих голодных спазмов, но еды нет, да и мысли о ней вызывают только тошноту.

Я встаю и медленно подхожу к двери. Прикладываю ладонь к холодному дереву. Оно кажется слишком тонким. Всего несколько сантиметров между мной и всем остальным миром. Если там действительно кто-то стоит, он тоже может положить ладонь с другой стороны. От этой мысли я резко отступаю.

Паранойя медленно затягивается на моей шее. Каждый шаркающий шаг на лестнице отзывается резким толчком под рёбрами. Мне чудится, что он всё время стоит за дверью. То приближается, то отходит, то снова принимается скрести замочную скважину. И всё, что я могу, — это продолжать ждать в этом оранжевом кресле, сжавшись в тугой комок и боясь сделать даже глубокий вдох. Стоит мне шевельнуться, и он поймёт, что я здесь. Кожу на затылке покалывает от уверенности, что кто-то неотрывно смотрит на меня.

— Неправда. Ложь. Наваждение… — задыхаясь, шепчу я и зажимаю уши руками, пряча лицо в колени.

Но в этой звенящей тишине голоса, воспоминания и страх сливаются в один адский гул.

Животный страх перед человеком за дверью перемешивается с ядом, который влил в меня отец на своём юбилее: «Я фальсифицирую твою смерть… и на этом распрощаемся». Его хирургически сухой голос звучит прямо у меня в ушах, перебивая шум дождя.