Душа моя написана. Романы, повести, рассказы, женские афоризмы

– Расчищаю авгиевы конюшни – тесть устроил рукописи самодеятельных чайников рецензировать. На самом-то деле попадаются и члены союза, но суть одна. Они писать садятся в маске – Льва Толстого, Достоевского, Булгакова. Чаще Льва Толстого. Пыжатся, важничают, грим плохой, но камуфлирует и жизнь реальную, и неповторимую в своем идиотизме личность автора.

– Сашенька, ты опять увлекся. – Инна вошла неслышно, порыскала в шкафах, закурила. – Вообще-то его как консультанта хвалят. Написано вроде бы деликатно, без хамства, а получается – серпом по самому чувствительному месту. Но начальников более или менее важных ему на рецензию не дают: умные люди, понимают, что Сашкина критика и для сильных мира сего смертельна, а жить-то всем хочется.

Женя слушала молча, а сердце сжималось при мысли о больном малыше, одиноко спящем где-то в глубине просторной, благополучной квартиры.

– Мне осталось только мужем гордиться. Уже «наша шапка», «наше жалованье» говорю, хотя он еще не профессор, а только кандидат. – Инна явно преувеличивала, изображая себя классической «душечкой». Видно было, что не ее это амплуа, да и в пьесе под названием «Сашина жизнь» такая роль не предусмотрена. – Тебе, Сашуля, еще повезло, а вот бедняжка Никита ошибся. Без памяти влюбился в пичужку одну, гостью столицы, учить начал, чтоб в институт ее поступить… – Инна увлеклась и, кажется, не заметила, с каким старанием Женя удерживает выражение вежливой заинтересованности, скрывающее боль и наивное удивление: зачем ему еще кто-то, если у него есть я? – К нам привел – с друзьями познакомить. Хорошенькая, ноги длинные, волосы… Вот как у тебя, Женечка, только с рыжеватым оттенком. Я еще спросила, свой цвет или крашеные. И она мне уважительно так рассказала, как в отваре из луковой шелухи их полоскать. Я один раз попробовала, но где же время найти, когда Ленька на руках.

– Саша, налей мне, пожалуйста, еще чаю. – Женя запросила передышки.

Особенно ее задело сравнение. Хотя Инна, скорее всего, и не думала уколоть, а просто забыла, что у Жени с Никитой были какие-то отношения.

– Она больше молчала. Что меня насторожило, так это ее улыбка. Вот смотри, Женя улыбается и еще больше хорошеет, а у той что-то мышиное проглядывало. Злая мышка получалась и хитрая. Ну и Никите даже не дала возможности меньшее зло выбрать. Отменили у него на радио ночное дежурство, вернулся домой – ему папаша квартиру пробил, тут недалеко – а крошка в его постели иностранца развлекает и еще грозит: если Никита на ней не женится, сообщит куда следует, какие он книжки читает. Честно говоря, он по несколько необычной программе ее в институт готовил: Набоков, Солженицын, Войнович, «Синтаксис» и так далее. Про синтаксис, конечно, на экзамене спрашивают, да не про этот.

– Как ужасно! – Подавленность исчезла, но Женя и сама себе бы не ответила, что послужило обезболивающим – сочувствие, сострадание или надежда: Никита свободен. – Он ее прогнал?

– Кто и кого должен прогнать? – К дверному косяку прижалось незнакомое улыбающееся лицо. – Ребята, возьмите сумки, папа нам писательский заказ отдал.

– Мам, это Женя. Помнишь, я тебе про двух сестер рассказывала?

– Так это одна из тех тургеневских девушек? И правда, похожа… Здравствуйте… Не сегодняшняя газета – мне селедку завернуть?

– Да какая разница, Нина Александровна, – в газетах каждый день одно и то же печатают, а свежая типографская краска даже лучше запах поглощает. – Саша помог теще разложить продукты и достал из буфета еще одну чашку.

– Как Ленечка?

– Спит и пока не кашляет. – Иннин голос дрогнул.

– Тьфу-тьфу… А почему вы только сладкое едите? Иннуша, возьми в холодильнике икру, новую банку не начинай, там открытая где-то стоит.

Жене сразу понравилась эта женщина, больше похожая на старшую сестру, чем на мать Инны. Она была такая уютная – в узких темно-синих брюках, в пушистом красном свитере.

– Вы, Женечка, где работаете?

– Ее хозяйка с квартиры выгоняет, – вставил Саша.

– Бедняжка, у вас жилья нет? А с родителями нельзя пока пожить?

– Я не москвичка.

Женя напряглась, ожидая, что сейчас же милая дама изменит к ней свое отношение. Это уже не удивляло. На работе не все знали, что она из Турова, и часто при ней говорили о провинциалах как о людях второго сорта, как о хитрых и нахальных проходимцах, готовых ради прописки на любую авантюру. Так иногда разбирают по косточкам евреев, не задумываясь, нет ли в комнате человека, имеющего основание отнести эти суждения на свой счет.

Но Иннина мама участливо спросила:

– И сколько же вы, бедняжка, платите?

– Семьдесят рублей.

– За комнату?

– Нет, за однокомнатную квартиру с телефоном… – И чтобы не показаться барыней, пояснила: – Мне в комнате нельзя – я зарабатываю уроками английского.

Эти расспросы не унижали Женю, она чувствовала, что интерес не праздный, что здесь ей хотят помочь, но все же переменила тему – из скромности, из боязни, что ее рассказ может быть истолкован как просьба – а недостаток жизненного опыта она компенсировала литературным, и красивый, оправдывающий бездействие девиз: «Никогда ничего не просите…» давно взяла за правило, забыв, что это не Булгаков учит читателя, а обер-дьявол искушает Маргариту.

– Инна, а ты сейчас переводишь? Помнишь, кусок из Мерля? Здорово у тебя студенческий сленг получался!

– Вы и это помните? – грустно улыбнулась Иннина мама. – Позвоните мне после праздников, что-нибудь для вас придумаем.

8. Даже не предполагал…

– Даже не предполагал, что ты умеешь так изощренно изворачиваться. – Саша впервые говорил строго и отчужденно. – Не хочу больше знать никаких объективных при чин! В конце концов, ты же меня подводишь!

Женя обреченно помалкивала. В Сашиной тираде абсолютно все было справедливо. Стало невыносимо стыдно за то, что пошла на поводу у своей ненависти к телефонным звонкам.

– Вешаю трубку, и ты сейчас же набираешь Светланин номер. Надеюсь, в третий раз ты его не потеряла!

Получалось, что этот звонок нужен Саше, а кто же не знает, насколько легче делать для другого. Женя не воспользовалась даже реальной отговоркой – сослуживцы могут понять и не простить. Телефон стоит в углу за шкафом, и ясно, что все пятнадцать столов, словно талантливые археологи, по одной ее реплике восстановят суть всего разговора.

– Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Светлану. – Женя враз выпалила эти слова, которые в обычном телефонном разговоре составляют две фразы или хотя бы делятся паузой.

– Я вас слушаю, – размеренно, с большим чувством собственного достоинства сказал прокуренный голос, принадлежащий, как показалось, скорее мужчине, чем даме.

– Простите, мне Светлану, – чуть медленнее произнесла Женя.

– Я вас слушаю, – повторил голос.

Стало понятно, что это может быть и женщина, но теперь Женю удивило, что она откликается на голое имя, без отчества.

– Извините, наверное, у вас не одна Светлана. Мне Вагину.

– Ах, Светлану Васильевну! Сию минуточку! – вдруг зачастил голос. Женя почти увидела, как дама расплылась в подобострастной улыбке.

– Света, привет, это Женя. А ты, видимо, там важная персона… – Благодаря путанице с именами Женя получила передышку и успела успокоиться.

– Здравствуй. По просьбе Саши я говорила о тебе. Перезвони завтра. Тебе назначат. До свидания.

Женя недоумевала, туда ли она попала, та ли это Светлана? Слова вроде бы Жене адресовались, но как они были произнесены! Особо выделено «по просьбе» – сразу ясно, что теперь будет обязан и тот, кто просил, и тот, за кого просили. Независимо от результата. Храбрость, с которой Женя нырнула в разговор, улетучилась, и холод, пробравшийся внутрь, начал смешиваться со страхом.

Приказала себе не думать о предстоящем визите. Вспомнила, что перед вступлением в комсомол знающие люди советовали изучить последний номер «Правды», особенно сообщения, напечатанные самым мелким шрифтом на пятой странице. В библиотеке взяла свежие журналы и вечером, вернувшись домой, сварила кофе и принялась не просто с любопытством их просматривать, а штудировать с той остротой, какая появляется в ночь перед экзаменом.

Ровно в три решила, что можно передохнуть. Залезла под толстое одеяло в кружевном батистовом конверте, сшитом мамиными руками и охраняющем теперь дочь от холода московской жизни. Не сразу улеглось возбуждение от тщательного и, как ей казалось, успешного труда. Как второе дыхание проснулось воображение и стало рисовать розовой краской: литературный журнал, настоящие писатели, чтение на службе, да еще за это зарплату дают. Не надо рано вставать – в редакциях свободное присутствие, начало работы в двенадцать. Можно будет не бояться встреч со знакомыми. Главное, сообщать о «Литературной молодежи» в придаточном предложении, как бы между прочим, а на удивление, которое непременно выкажет собеседник, ответить небрежным пожатием плеч – мол, это для нас пустяки…

Утреннее зеркало подпортило настроение – пролилась синева из глаз и образовала два четких полукруга, хорошо еще, не мешки. Попробовала запудрить, но вышли неестественные загорелые пятна. Снова умылась холодной водой и синей тушью покрасила ресницы – получился взгляд, испуганный в самой глубине. Захотелось перескочить предстоящий визит, чтоб он уже окончился, совершенно все равно, с каким результатом. Или хотя бы перенести, отодвинуть его: может же заболеть начальник, к которому должна идти, или его внезапно вызовут на совещание, или Светлана забудет позвонить…

Ничего этого не случилось, и Женя, с унижением получив увольнительную якобы для проводов родственницы, приехала в редакцию.

Местоположение молодежного издания оказалось мрачноватой окраиной. К многоэтажному редакционно-издательскому комплексу надо было пробираться через рельсы и склады. У входа на Женю подозрительно уставилась старуха-вахтерша. Робко поздоровавшись и не услышав окрика: «К кому?!» – Женя пошла в глубь коридора. Хмурые и очень занятые, по-видимому, люди проходили и пробегали мимо, не обращая на новое лицо никакого внимания. Это помогло утишить страх, но как найти нужную комнату?

– А, ты уже здесь? Ну, давай к шефу. – Светлана появилась откуда-то сзади и, не останавливаясь, быстро пошла вперед.

В просторной комнате у окна сидела секретарша, явно выделявшаяся на общем простонародном фоне одеждой, осанкой, непроницаемым лицом. Слева и справа от входа были двери, обитые кожей, с белыми табличками наверху. Ошибиться в том, какая принадлежит главному редактору, а какая – его заму, невозможно.

– Натуля! Новая кофточка! – умилилась Светлана.

Женя приготовилась к привычному в таких случаях разговору о том, из чего сшита, где достала, сколько стоит. Девушка за столом, однако, даже не улыбнулась.

– А шеф на месте? – Светлана не ударилась о строгость и продолжала источать восхищение.

– Уехал в ЦК и сегодня вряд ли будет, – выдала барышня давно заученный текст.

– Как?! Я же с ним договаривалась! – Светлана обиженно закусила губу, размазав остатки розовой помады. – Натуля, что делать? Вот и человек специально прибыл с ним поговорить.

Получалось, что неуважительно поступили именно с Женей.

– Не расстраивайся, все бывает. Я могу и в следующий раз приехать. – Женя заботилась только о том, как успокоить Светлану.

Внимательно посмотрев на них обеих и обращаясь только к Жене, секретарша сочувственно посоветовала:

– Вы подождите здесь, может, он еще и придет.

– Ну и отличненько. А я побегу – уйма работы. – Светлана сочла свою миссию выполненной.

Сколько времени пришлось отсидеть – Женя не знала: боялась взглянуть на часы, чтобы секретарша не восприняла ее взгляд как укор. На каждого входящего в предбанник поглядывала с надеждой и покорно опускала голову, когда становилось ясно, что это не тот.

Из коридора запахло борщом, в комнату заглянула средних лет женщина с половником в руках и в цветастом ситцевом, совершенно домашнем фартуке (патриархальность здесь понимают буквально):

– Натуля, пойдем, поешь с нами.

– Любовь Сергеевна, ваш отдел до сих пор не сдал материалы на проверку, – строго сказала Наташа, следуя за дамой.

Только-только Женя успокоилась и снова стала мечтать о сближении с литературным миром, как в предбанник стремительно вошел невысокого роста человек и, открывая своим ключом дверь зама, бросил через плечо, не оборачиваясь к Жене:

– Вы ко мне? Пройдите!

Женя оглянулась – никого рядом. Снова от страха похолодели руки. Может, еще успею позвать Светлану?

– Ну что же вы, заходите!

Лысоватый человек со странным, ничего не выражающим лицом деловито достал из пиджачного кармана расческу, поводил ею по редким волосам, рассмотрел зубчики на свет и даже подул на них. Его близко посаженные глаза, нос и рот были собраны в одну щепотку, которая надежно скрывает мысли, настроение и отношение к собеседнику.

– По какому вопросу? – буднично спросил он.

В обычной ситуации допроса, в которой все люди стригутся под одну гребенку, Женя все-таки постаралась приукрасить свою биографию с точки зрения профессиональной причастности к литературе. Упомянула даже дипломную работу, где так усердно был ею «обсчитан» Чехов.

– Какой журнал, по-вашему, работал в шестидесятые годы наиболее интересно? – прервал зам.

– «Новый мир», – не задумываясь, ответила на такой легкий вопрос Женя.

– А разве патриотические журналы не сыграли более значительную роль в литературном процессе тех лет?

Жене почудился подвох, она напряглась и с радостью вспомнила:

– Да! В «Нашем современнике» Шукшин, Искандер печатались!

– Да нет, я не этих имею в виду.

– Тогда я не знаю. – Женя вжалась в кресло и крепко сжала подлокотники руками – выдерживать допрос становилось все труднее. – Не помню, чтоб еще что-то интересное в этом журнале появилось.

– Как вы относитесь к Ахмадулиной, Евтушенко, Вознесенскому?

Безликий человек будто зачитывал заранее составленный и утвержденный список вопросов, порядок которых не зависел от ответов. Понять, то ли она говорит, было невозможно, и Женя продолжала отвечать то, что думает.

– У них много хороших стихов. «Идиоты – в прошлом, в настоящем – рост понимания», – процитировала она в наивном желании продемонстрировать свои знания, показать товар лицом. – Еще я люблю Кушнера, Тарковского.

– А из русских поэтов? – В голосе зама прозвучало что-то, похожее на угрозу.

От непонимания, от неумения вести официальную беседу у Жени нарушилась связь между речью и той частью мозга, которая заведует сообразительностью.

– Значит, не москвичка? Родители живы? – посыпались вопросы из второй части списка.

– Да, – совершенно не понимая, при чем тут ее мама и папа, ответила Женя. И вообще, всуе говорить о жизни и смерти у них в семье считалось кощунством.

– Кем работают?

– Папа – начальник строительства на заводе, мама – на пенсии.

– А в Москве или Подмосковье отец может что-нибудь построить?

– Не знаю…

Почти вслух ругая себя, Женя вышла на улицу и тут вспомнила о Светлане, надо же ее предупредить, что все уже кончено. Пришлось вернуться.

– Ну, ты невинная! – несколько раз воскликнула Светлана, пока Женя с магнитофонной точностью воспроизводила мучительный для нее диалог. – Тебе что, Сашка ничего не объяснил?

– Да нет, я сама готовилась.

– Она готовилась…

Светлана и вправду огорчилась. Важность и степенность улетучились, она даже не думала о последствиях для себя – начальство за такую протеже не похвалит.

– С твоими взглядами и с твоей искренностью из тюрь мы не вырваться никогда. Уж не знаю, что ты нашла во всяких кушнерах – не читала, но в следующий раз хотя бы будь похитрее.

С этим окрыляющим пожеланием Женя вернулась домой. Лишенная и того облегчения, которое приходит после успешного окончания неприятного дела. Страшно захотелось есть. Это был знакомый нервный голод, который не может подождать, пока застигнутый им человек переоденется, подогреет еду, накроет на стол. Женя доставала из своей «Бирюсы» колбасу, творог, сыр, кусок вчерашнего торта, яблоки, котлету и беспорядочно глотала остро-соленое после сладкого, тщетно уговаривая себя остановиться.

Телефонный звонок опустошил еще больше – Алина просила сказать мужу, что ночевать будет у Жени. Голос веселый, беззаботный. Через пять минут, когда Женя лихорадочно колола грецкие орехи – последнее съедобное, что осталось в доме, – позвонил зять.

– У Алины занятия рисунком, а ко мне ехать ближе, – как могла, успокаивала она. Хотя метро «Аэропорт», рядом с которым она теперь жила благодаря хлопотам Инниной мамы, на одной линии с «Речным вокзалом».

– Слушай, Жень, ну зачем ей этот рисунок, и вообще все эти дилетантские потуги? Продолжала бы лучше статейки писать о разных сортах авангарда… – Алинин муж жаловался не впервые. И сейчас ему лишь хотелось поговорить, отогнать подозрения. – Не знаешь, у нее никого нет?

– Да ты что! – показушно возмутилась Женя. – Ты что! – повторила она как заклинание.

Уговаривать надо было и себя. Ни в детстве, ни в юности сестры не делились друг с другом так называемыми девичьими секретами. Они были?

В пятом классе хулиган и второгодник Вовка Тюлькин, Тюля, целую неделю назойливо провожал их домой, на переменках дергал за косички, прятал портфели. Ухаживания закончились, когда после звонка на урок истории он усадил обеих сестер в коридоре на высокий подоконник и не выпускал до прихода учительницы, высмеявшей всех троих. Один кавалер на двоих – больше такого не случалось…

На вечере, посвященном, кажется, юношескому техническому творчеству, подошли два мальчика, один из десятого класса, как говорили, с большими литературными способностями, другой из параллельного девятого – элегантный ведущий всех школьных и областных концертов и кавээнов. Но тут объявили, что танцы окончены…

Это было единственное приглашение за всю школьную жизнь. Конечно, были мечтания, никому не рассказанные влюбленности. Но ни одного свидания и ни одной жалобы, даже друг другу – сестры стойко хранили обет молчания. Не заслужили они обиды, которую по наущению ханжи-тетушки нанес им отец, когда ее словами напутствовал их в день отъезда на учебу в Москву. Нелепо звучало сочетание в одной фразе высокого стиля – «прокляну!» и обывательского «ребенок в подоле». Сначала было смешно, боль появилась потом.

Алина с тех пор изменилась – стала решительнее, не сомневалась, а совершала поступки.

После разговора Женя приказала себе не есть и принялась наводить в доме порядок. Почувствовав, что набитый живот мешает наклоняться над веником, решила завтра поголодать, а сейчас сделать клизму. Когда снимала бра, чтобы использовать гвоздь, на котором оно висело, разбила лампочку. Мелкие осколки собирала дрожащими руками и ревела.

Чуть успокоилась только тогда, когда приготовила ванну и погрузилась в объятия горячей воды. Господи, как не хотелось вставать и бежать к телефону, оставляя на паркете мокрые следы.

– Она еще не пришла, не волнуйся, а? Извини, я стою босиком в коридоре…

Конечно, больше лежать не захотелось. Вода уходила очень медленно. Тонкой струйкой плохо работающего душа сполоснула тело. Хлопья пены пришлось смывать с ног водой из-под крана.

В полночь разбудил телефон. Сказать, что Алина уже спит? Не поверит. Тогда где она? Все лекции давным-давно кончились. Ну при чем тут я? Почему должна за всех отдуваться?! А телефон голосит без перерыва, неправдоподобно долго. Так и видно: бедняга в телефонной будке с каждой минутой все яснее понимает, что Алина его предает, и все сильнее надеется, что это просто телефон сломался. Женя положила на аппарат подушку – слышно, плед – звонит. Выключила свет, с головой укрылась одеялом. Забылась или заснула…

Сестра появилась в шесть утра, возбужденная, с горящими глазами, без намека на угрызения совести.

– Не волнуйся, я поспала. Маловато, правда… У Левы в мастерской диван дореволюционный. Ему одна княгиня на память подарила, – с новой, пугающей откровенностью говорила Алина. – А потом он меня провожал. Мы пешком всю Москву прошли. Соловьи поют. Никогда не представляла, что это так прекрасно…

Сонная Женя поплелась на кухню варить кофе.

9. Итак, маразм крепчал

– Итак, маразм крепчал. – Никита выключил программу «Время», достал из письменного стола лист белой бумаги, посмотрел на свет – верже, с лилиями, и стал решительно, почти профессионально расчерчивать ее «на троих».

– За Цукермана, я смотрю, взялись, как за Солженицера, – заметил Борода, тасуя колоду английских пластиковых карт.

– Иди-ка ты!.. – зло оборвал Никита. – Я теперь вне политики. Нажрался этого дерьма…

– Что стряслось, просветите невежду. – Борода выпрямился и даже перестал сдавать карты.

– Не трогай его, – посоветовал Саша. – Вызывали, угрожали, а на работе приняли меры.

Некоторое время посторонних разговоров не затевали. Каждый остался наедине со своими мыслями, сердитыми, горькими, которые где-то в воздухе сталкивались друг с другом, грозя превратиться в тучу.

– Отцы, я тут недавно Витюху встретил. – Борода меньше всех ощущал напряжение. – Ну, скажу вам, крепко он влип.

– Надеюсь, не по бабской части, – хмуро проронил Никита.

– Именно по бабской, как ты усек? – Борода опять не заметил, что наступает Никите на любимую мозоль. – Он сговорился с девицей с ромгерма, фигуристой такой, насчет фиктивного брака. Ей – деньги, ему – прописка.

– И почем же? – Саша свернул веер своих карт, перестав торговаться за прикуп.

– Что, интересно, сколько стоит свобода? – съехидничал Никита.

– Тыща. – Борода и сумму знал. – Прошло два года, насчет жилплощади ничего не уладилось, а от него требуют, чтобы выписывался. Если нет, заставят платить алименты – девица за это время родила. Не от Витюхи, конечно.

– Ну и дурак, – то ли рассказу, то ли мыслям о себе подвел итог Никита.

– Вспомнил, я же тебе «Лолиту» должен отдать. – Саша вышел в коридор и вернулся с книгой, распухшей от хождения по рукам.

– Ну что, ты тоже шокирован? – на всякий случай спросил Никита. Считалось недопустимым оправдывать влечение к нимфетке.

– Не понимаю, что за сложности с этим романом… – Сашу никогда не интересовало, из какого сора растут стихи, из чего приготовлено произведение. Он, как профессиональный гурман, оценивал только вкус и содержание полезных витаминов. – Это же не про запретную любовь к малолетке, а про избирательность чувства. Когда все остальные бабы просто противны, – поспешно снизил он пафос. – И показать это можно только на экстремальном материале. Ну, написал бы Набоков роман, в котором герой предан взрослой женщине – никакого же впечатления. Нет, это по-своему нравственная книга.

– Роман написан прекрасно, – согласился Никита и, желая возвыситься над всеми, изрек: – Но нравственность там и не ночевала.

– Слушай, у тебя ведь тоже была Лолита, – напомнил Борода, постукивая пальцами по столу и нервно соображая, можно ли объявлять мизер с двумя дырами в одной масти.

– Да нет, она только ростом маленькая. А так оказалась вполне сложившаяся…

Разговор о женщинах пошел по второму кругу, но предгрозовая атмосфера исчезла.

– И Женя со мной согласна… – Уйдя в свои думы, Саша сделал неверный ход и упустил возможность поймать мизер.

– А я одну из Селениных встретил совсем недавно в очень веселой компании. – Обрадованный ошибкой партнера, Борода откинулся на спинку стула и закурил. – Нонконформисты, художники. Ребята, сразу видно, на платонические отношения не способны. «Девушка, я вас просто обязан написать», а потом раз – и на матрас.

– Да это наверняка была Алина! – рассерженно перебил Саша.

– Не сотвори себе кумира, – назидательным тоном сказал Никита. – Слухи о нравственности этих сестриц всегда были преувеличены. – В его голосе звучала явная мстительность. – Как насчет кофейку? – Никита поспешно бросил опасную тему: Саша, конечно, не будет требовать никаких доказательств, и все же, на всякий случай…

– От кофе теперь не отказываются. С первого марта двадцать рубчиков кило будет, – радостно объявил Борода, хотя ничего приятного в четырехкратном повышении цены не было.

– Сколько бы ни стоил – все одно бурда. Я вас настоящим, гранулированным напою, из-за бугра привезенным. – Никита принес из кухни большую пластмассовую банку с пузатой завинчивающейся крышкой, похожей на атомный гриб, и тут дверной звонок заиграл Моцарта. – Это отец, с задушевным разговором пришел. Сидите! – приказал Никита и пошел открывать.

– Буду я еще спрашивать!

В комнату ворвалось искусственно разъяренное существо в дубленке, рыжих сапогах на высоченных каблуках, с детским лицом, непрофессионально загримированным под взрослую женщину.

– Молодой человек! Помогите мне раздеться! – велела она Бороде. Присутствие растерявшихся зрителей сделало ее хозяйкой положения.