Душа моя написана. Романы, повести, рассказы, женские афоризмы

– Ну и что, ты в нее влюбился? – По инерции Женин язык произносил обычную ироническую банальность, а глаза смотрели растерянно и даже испуганно.

– Влюбился бы непременно, если бы не был уже…

После таких слов Женя не могла продолжать разговор в поверхностно-насмешливом тоне, а спуститься на ту глубину, из которой вырвалось это «уже», она не смогла, не сумела.

– Знаешь, я никогда не уеду из этого города, – прервал Саша неудобное молчание.

И Женю не удивило, что у Саши, обычно такого скрытного, не терпевшего категорических клятв и обещаний, вдруг вырвалось это «никогда». Не «постараюсь», не «хотелось бы», а – «никогда». У нее самой было точно такое же ощущение, точно такая же вера в то, что ее жизнь будет иметь смысл только в этом городе. А что придется сделать, да и возможно ли это в принципе – столь сложные вопросы она отодвигала от себя.

– Останемся здесь, да? – Саша дотронулся до Жениной руки, но смешался, поддал ногой случайный камешек и заговорил о пустяках.

Разговор прервал резкий окрик: «Пропуск!» – они не заметили, как подошли к воротам.

Университет строили заключенные, и с тех пор разные его части назывались «зонами» – А, Б, В… Некоторые вахтеры тоже достались в наследство: они успешно пережили мрачное прошлое и чувствовали себя хозяевами в настоящем. Опасные это были люди. Сашин однокурсник Витя Крамов добивался работы и московской прописки: только здешние врачи брались лечить его врожденный недуг. Второй год упорная борьба не давала никаких результатов. Жил он у Саши. И хотя вахтеры смотрели на нарушение паспортного режима сквозь пальцы, в которых то и дело оказывались мелкие дары, хотя ценили Витино непостижимое для них умение разгадывать кроссворды, он все же старался как можно реже попадаться им на глаза. Чувствовал, стоит недокормить подарками ли, вниманием – набросятся без жалости. Так и вышло. Однажды он опаздывал на прием к важному начальнику и не остановился, чтобы назвать реку из семи букв. Когда с очередным отказом возвращался в общежитие, вахтерша «не узнала» его, вызвала милиционера, и Витя получил привод «за бродяжничество и попрошайничество».

Конечно, милиция появлялась не всегда. Директором общежития долгое время был влиятельный московский осетин, и его сородичи пользовались высотным зданием как гостиницей. А стражи порядка, как в форме, так и без оной, не обращали внимания даже на кровопролитные драки, с помощью которых кабардинцы и осетины выясняли, кто из них у кого чистил сапоги в баснословные времена.

К счастью, Женя и Саша не забыли свои документы и быстро миновали будку вахтера. Подошел лифт с остановками на нечетных этажах. Обоим не хотелось расставаться, но от робости, от смущения они молчали, и когда дверцы уже двинулись навстречу друг другу, Женя заскочила в кабину и поехала на свой тринадцатый.

Оставшись один, Саша решил пройтись – ходьба всегда помогала убедить себя, что все не так уж и плохо. Сбежав с крыльца, по привычке отыскал свое окно на десятом этаже – даже на самой маленькой открытке с университетской высоткой он мог вычислить свою комнату, – и увидел, что там горит свет. Витя вроде бы уехал к родителям. Кто же это? Легкое раздражение притянуло к себе сначала неприятности этого дня, потом разбудило неудачи всей жизни, и дверь своей кельи Саша открывал уже злясь и проклиная всех и вся.

– Это кто-о? – весело спросил незнакомец, в котором Саша узнал грузина из ресторана.

– Саш, ты извини, мы скоро уйдем, – звякнув стаканами, промямлил Борода.

– Как – уйдем?! Да мы только начали! Меня зовут Гиви, – церемонно поклонился нахал. – Сашок, организуй девочек!

Сразу стало ясно, кто тут всем заправляет.

– Убирайтесь! – только и смог просипеть Саша.

3. Майские праздники

Майские праздники были отмечены очередной антиалкогольной кампанией. После двадцати трех ноль-ноль в комнаты вваливались комсомольские активисты, бойцы так называемых оперотрядов и, пьянея от неограниченной власти, шарили по шкафам, перерывали постели, обыскивали душевые и туалеты, вытаскивая запрещенные бутылки и непрописанных лиц обоего пола.

Конечно, были в общежитии и пьянчужки, и настоящие алкоголики. Иные москвичи приезжали и поразвлечься.

«Что нужно, чтобы в высотном здании открыть публичный дом?» – спросили у университетского ректора. «Десять рублей», – ответил он. «Почему так мало?» – «На вывеску».

Была и в этом анекдоте доля правды, но профессиональные нарушители редко становились жертвами запланированного мероприятия. Попадались в основном любители: засиделись на дне рождения, приехали к приятелю готовиться к зачету – дома ночью негде заниматься… А поскольку у добровольной дружины была разнарядка, то в причинах никто не разбирался. Человечность могла привести к сокращению улова, поэтому корректно узнавали фамилию, факультет, курс и направляли списки в соответствующий деканат. Там уж все зависело от местных властей.

Вот в это время и пришла из милиции бумага на Сашу.

– Ну что, тебя уже притягивали к Иисусу? – осведомилась Светлана, когда они все той же рассеянной группой далеко за полночь двигались по Воробьевскому шоссе.

– Да нет, большой синедрион никак собраться не может.

– Кафедра-то тебя защитит? – обманутая Сашиным показным спокойствием, на всякий случай спросила Женя.

Он пожал плечами. Легкая ирония, с которой было принято не только говорить, но и думать о житейских неурядицах, беззаботность, насмешка над вполне реальными проблемами, с разной степенью серьезности стоявшими перед каждым из их компании, постепенно делали встречи необязательными, а потом и вовсе бессмысленными.

Осенью Саше намекнули, что лучше уйти из аспирантуры по собственному желанию, иначе… Механизм обсуждения-осуждения был отработан. Один студент написал жене, отдыхавшей в Ялте, о постыдном процессе Гинзбурга и Галанскова. Письмо пришло, когда жена уже уехала. Бдительная квартирная хозяйка прочитала его и передала куда следует, оттуда было велено автора осудить и исключить. Собрали группу, в которой учился посмевший иметь свое суждение, и буквально каждому приказали выступить, а кто, мол, отмолчится, не произнесет при всех принципиальную оценку идеологического преступления – университет не окончит.

Сашин руководитель хладнокровно дал его ситуации научное определение: «Вы попали в колесо бюрократической машины». И все. Саша написал заявление.

– Знаешь, я даже рад, – признался он Никите, с которым встретился на площади Свердлова, чтобы отметить «окончание» аспирантуры. – Мне у Сеньки все равно бы не защититься. Целое лето промучился и понял: я не барышня, не могу думать только о том, чтобы ему понравиться. А других писаний он не понимает, не любит «отсебятины».

– Ты – и не смог? – ревниво усмехнулся Никита. – Да сочинил бы пародию на диссертацию – и дело в шляпе. А теперь что будет?

– Теперь мы поедем к Алине – она завтра присягает Гименею. – Саша направился к метро.

– Вот это новость… – изумился Никита, не замечавший ничьих романов, поскольку обдумывал свой ни на что не похожий роман о синем Петербурге, философских диспутах начала века, странных любовных отношениях. – Может, еще кто-нибудь из наших сочетался законным браком?

– Да нет, все остальные пока только невесты и женихи.

Один Саша и знал все о каждом из их компании. Изредка возникал даже Борода – звонил, жаловался на жизнь.

До «Динамо» разговаривать было невозможно – шум поезда заглушал не только слова, но и путал мысли. Оставалось глазеть. Сашу обрадовало сходство его хризантем с белым дрожащим пуделем на руках у молодой дамы в белой мохнатой шляпе. Он посмотрел на ее соседку и отметил удачное сочетание теплого серого и ярко-сиреневого. Девушка надменно повела головой и вдруг чуть улыбнулась, наверное, увидела знакомого, непонятно, кого – ее глаза скрывались за большими дымчатыми очками. И только когда девушка весело поздоровалась, Саша признал Инну Аверину.

– Дыша духами и туманами, – скрыл он за цитатой свою растерянность.

– Выделяешься, – одобрил Никита.

В этом странном комплименте не было и тени иронии. Самым презренным считалась незаметность, серость. Конечно, иногда ошибались в оценках – ведь затопляют же в нашей стране целые пространства, не замечая, что в их недрах есть драгоценные залежи.

– Твой папаша имел бледный вид на толковище в Со юзе, – скользя безразличным взглядом по вагону, заметил Никита. – Либо клеймить – либо защищать. А он принялся мямлить, что Рахатов, мол, написал много хороших стихов о Москве, но зачем же он борется за Солженицына, который в своих выступлениях плохо о Москве отзывался. При чем тут Москва?

Никита рассуждал немного свысока, но не агрессивно. Его-то отец не оплошал: Борисов-старший еще раньше отказался приветствовать высылку Солженицына, и поэтому обсуждать Рахатова его даже не приглашали.

– А, это его дела. Дочь за отца не отвечает. – Инна говорила об отце как о совсем постороннем человеке. – Ты лучше расскажи-ка о своих подвигах в Коктебеле. – Она перевела разговор на другую тему вовсе не от неловкости. Это был ответный ход, предусмотренный неписаными правилами поведения в их круге.

– Ничего скрыть нельзя! – не без гордости проворчал Никита.

У Саши Коктебель вызывал лишь ассоциацию с Волошиным, к стихам которого он был равнодушен. Произведения Аверина и Борисова он считал беллетристикой, хотя отдавал должное «гражданскому мужеству» отца Никиты, а разговаривая с Инной, старался не иронизировать над милицейскими детективами ее отца.

На «Речном вокзале» заспорили – куда выходить. Саша стал сосредоточенно размещать в пространстве ход поезда, Беломорскую улицу и Ленинградское шоссе. Его уверенные теоретические выкладки, конечно же, вывели всех троих на неправильную сторону.

– Иваном Сусаниным теперь буду я, – провозгласила Инна и сразу узнала дорогу, по которой однажды шла с Же ней в гости к Алининому музыканту.

Дверь была не заперта, и они оказались в тесном коридорчике однокомнатной кооперативной квартиры, которую купил хозяину его бывший тесть, известный московский адвокат. Он любил первого своего зятя и осуждал дочь, успевшую после развода еще раз выйти замуж и снова развестись.

– Легки на помине! – Алина чмокнула всех троих. – А мы как раз вспоминали, когда же в последний раз все вместе виделись?

– Твой день рождения отмечали. – В голосе Жени прозвучало недоумение – как это можно забыть!

Сколько раз стояла она перед ночным городом, который раскинулся под окнами ее общежитской кельи, и спрашивала: «Где же ты?» – и умоляла: «Появись скорее!» И перебирала в памяти самые пустяковые подробности встреч с Никитой, как будто перелистывала большую детскую книгу сказок в сером коленкоровом переплете, где между страницами вложен то засушенный лист, то цветок, то букетик. И ждала, что он придет и скажет: «Извини, я долго не звонил. Очень важные дела помешали. Но я пришел, и я люблю тебя».

А много ли было встреч? «Зеркало» Тарковского в Малаховку ездили смотреть, «Мастера и Маргариту» на Таганку, булгаковские места отыскивали – всегда в компании, никогда наедине. Женя поневоле была как бы летописцем их «неформальной группы», как выражался сведущий в новейшей терминологии Саша. Ей были дороги все, кто связан с Никитой, даже задавака Инна.

В кухне места хватало для двух-трех человек, и Женя принялась переносить еду и посуду в комнату. Она старалась сохранить непринужденность, и ей это удалось, если не считать взволнованного позвякивания стаканов на подносе, который она несла. Стола в комнате не было, но Алина привычно постелила на рояль сначала клеенку, потом скатерть. Хозяин дома только что вернулся с тбилисских гастролей и привез оттуда лаваш, ноздреватые белые сыры и травы непривычных цветов и запахов.

– Хванчкара, любимое вино Сталина, – объявил Саша, разливая темно-малиновую жидкость по кавказским армудикам с тонкими талиями.

– Тонкое жизненное наблюдение. – Инна не пропустила возможность вставить язвительный комментарий. – Кофе – любимый напиток Бальзака, итальянцы едят макароны, последняя книга Дюма-отца была кулинарной…

– Должна ли женщина иронизировать – вот в чем вопрос, – то ли одобряя Инну, то ли защищая Сашу, лениво пробаритонил Никита.

– Остроумие красит любого человека. – Саша взял сторону дамы.

Прозвучала эта фраза несколько выспренне. Может быть и потому, что она противоречила его прежним рассуждениям о женственности, доброте, снисходительности как о единственных украшениях прекрасного пола. Но и необычное внимание к Инне, и внезапное изменение мировоззрения заметила только Женя.

– И почвенники первую пьют стоя, а потом поют «Боже, царя храни». – Никите захотелось повеселить компанию к месту рассказанной историей.

И правда, все сгрудились вокруг рояля с питьем в руках.

– Кто такие почвенники, при чем тут царский гимн? – спросила Алина, отправляясь на кухню, откуда запахло готовыми хачапури.

– А, вы не знаете? – Никита обрадовался, оторвал кусок лаваша, медленно прожевал его и принялся компетентно пояснять: – Есть такой журнал «Литературная молодежь». Это вы, надеюсь, слышали? Ну, началось с того, что главный редактор выстроил сотрудников в своем кабинете, самолично налил каждому водки и произнес тост за успешное начало. – Никита встал навытяжку, щелкнул каблуками, как будто был обут в начищенные сапоги со шпорами. – А пришло к тому, что теперь они каждую пятницу собираются, про царя-батюшку толкуют и что-то там насчет чистоты крови…

– В наше-то время?! – крикнула из кухни Алина. – Раньше ты правдоподобнее выдумывал.

– У меня свидетели есть! – распалился Никита.

– Ты что, фонарь держал? – Инна смерила его презрительным взглядом.

– Да мне Борода рассказывал. Он там с самого начала работает. Сейчас и Светку пробует устроить.

– А, эти! – брезгливо сморщилась Инна. Она с трудом переносила и Светлану, и Бороду и если случайно видела их отдельно от общей компании, то не узнавала и не здоровалась. По близорукости.

– Да, Борода говорил, что в «Литературной молодежи» служит, – подтвердил Саша, пробегаясь по клавиатуре рояля. – Меня, между прочим, один известный в узких кругах критик тоже спрашивал, не составить ли протекцию в этот журнал. И еще добавил: «Правда, там нужны сугубые славянофильские воззрения. А у вас их, кажется, нет?» Мне интересны и братья Киреевские, и братья Аксаковы, но какое отношение к ним имеет «Литературная молодежь», понять никак не могу. – Под его пальцами наконец сложилась тема Виолетты, которую так любила Женя.

– Сашенька, славянофилы – это сейчас у писателей значит совсем другое, – засмеялась Инна. – Я тебя потом просвещу. – Она нежно обняла его за плечи, и Саша слегка опьянел от сладкого запаха незнакомых духов.

– Вот и еще один попался в сети, – равнодушно прокомментировал Никита. – Я выбрал бы другую, когда бы был, как ты, поэт. – С этими словами он подошел к окну, у которого сиротливо стояла Женя.

Неожиданная цитата была паролем, по которому Женя отличала «своих», интересных ей людей. От волнения она стала приглаживать волосы, одернула короткую кофту. Инна давно объявила, что они с Никитой снова стали только приятелями – слишком похожи друг на друга, скучно. Так почему даже не позвонил?

– Как похорошела! Выпьем за тебя? – Никита говорил медленно, ласково, давая ей время прийти в себя. – Как дела? Сашка сказывал, все устроилось?

И горечь с поспешно-услужливой готовностью исчезла. Помнил, спрашивал. Ей не пришло в голову, что Саша мог сам рассказать, без расспросов.

– Устраивается. – Женя стала старательно, с подробностями излагать свою эпопею. – Директор папиного завода, не в смысле того, что ему принадлежит, а тот, на котором он работает, – неуклюже пошутила она, – директор попросил начальника Института летательных конструкций, своего бывшего однокашника… – То ли от смятения, то ли от выпитого в ее речи появилась нелепая интонация отчета. – Это одно министерство. Нашли мне место в отделе информации, переводчиком с английского. Прописали в подмосковном общежитии… – Тут она заметила, что Никита думает о своем, и замолчала. Пауза вывела его из задумчивости.

– Женечка, едем ко мне – с собакой надо погулять, там и поведаешь о своей жизни.

Да она уже почти все рассказала. Но очень хотелось еще побыть с Никитой, был он такой близкий, почти родной. И Женя послушалась.

4. Не боишься?

– Не боишься?

Женя не поняла вопроса. Так гладко все шло – подвернулся частник – «жигули» шоколадного цвета, Никита небрежно наклонился к шоферу, и тот услужливо распахнул заднюю дверцу. Помчались. Успокаивали мягкая мелодия, лившаяся из динамиков за спиной, ненапряженное молчание и даже скорость, которую не замедлил ни один светофор – все они горели зеленым светом.

Дома хозяина ждал красивый, мускулистый дог.

– Не боишься? – Никита повторил вопрос, когда они втроем спустились во двор. – Давай свою руку – темень… Тут у нас дня три назад балетного критика убили и квартиру подожгли. Говорят, любовник убил.

– Любовница? – поправила Женя.

– Да нет, именно любовник.

И хотя она не сообразила, о чем речь, больше переспрашивать не стала. Завизжали тормоза, ослепило въехавшее во двор такси. Из него стремительно, но несуетливо выбрался высокий плечистый мужчина в серебристом плаще, наглухо застегнутом у подбородка, и внимательно посмотрел на прижавшуюся к подъезду пару.

– Никита? А ты, оказывается, уже вырос. И вкус, прямо скажем, у тебя неплохой, – спокойно и ласково глядя Жене в глаза, похвалил незнакомец, в котором она вдруг узнала того самого Рахатова, чьи стихи ее одноклассницы переписывали в тетрадку и запоминали наизусть. – Передай отцу привет от Саши, – выделив голосом имя, небрежно бросил он и уже с порога, без всякой связи то ли посетовал, то ли обличил: – Одни уезжают, а другие их осуждают и за это получают свои тридцать серебреников в размере Госпремии.

Никита сразу расшифровал отрывочные фразы:

– Рахатов из Норвегии только что вернулся. Саша – это Галич, он туда в июне насовсем уехал. Мой отец тоже с ним дружил. Ну а премиями расплачиваются за послушание. Не со всеми, конечно, а только с избранными. Осудил Солженицына – получай.

– Неужели за это?

– Да нет, называется: «за большой вклад в развитие многонациональной советской литературы». А Рахатов, как все они, считает, что он один только и заслуживает премии. – Насмешка помогла Никите восстановить права, на которые, как он почувствовал, посягнул знаменитый поэт.

Вернулись домой. Никита вынул из холодильника молоко и размороженную клубнику. От изысканных, но таких холодных яств у Жени заныли зубы, ее пробрала дрожь: темно-зеленая кофта и плиссированная юбка, которые она сегодня выбрала, может быть, и шли ей, но плохо сочетались с зябкой ноябрьской ночью.

– Прохладно что-то. – Никита вышел из кухни, где они сидели за большим круглым столом, и вернулся в уютной стеганой куртке.

Женя съежилась. Теперь неудобно даже свой собственный плащ накинуть – подчеркнуть невнимание Никиты.

– Как тебе служится? – Ее великодушия хватило еще и на вежливый вопрос.

– Хорошо, что ты напомнила. – Никита оживился. – Мне передачу для африканцев надо сделать о молодых специалистах. Ты кого-нибудь знаешь, кто после университета процветает?

– С нашего курса прилично устроились только номенклатурные дети. – Женя задумалась, перебирая своих немногочисленных знакомых. – Остальные, пожалуй, нет.

С аппетитом доедая свое любимое лакомство, Никита пояснил:

– Я бы мог сам изобрести подпоручика Киже, но у нас теперь требуют реальные факты. Да и жалко на службе выкладываться. Все, что придумывается, вставляю в свой роман.

– Новый «Мастер и Маргарита»? – почтительно спросила Женя.

– Ну уж нет. «Мастер и Маргарита» – это для тех, кто не читал ни Евангелие, ни Гофмана. Совершенно ясно, что Христа и Гофманиану соединить невозможно.

– Что ты! Это же так красиво: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской…»

– Лакированная фраза, – перебил Никита, не дав даже докончить цитату, совершенство которой так оттенял Женин необычный голос. – У Максудова был пробор безупречный. Писали, что это автобиографическая деталь. Так вот у Булгакова каждая фраза с пробором. Парикмахерское искусство! А, давай спать… – Он ушел в гостиную, откуда послышался скрип раздвигаемого дивана.

От холода, от невысказанных возражений, от неожиданных слов – «давай спать…» – на Женю напал столбняк. Она покорно поплелась за Никитой, освободилась от одежды, легла рядом. Уличный фонарь то ярко вспыхивал, то горел вполнакала. В тревожно меняющемся свете комната казалась совсем чужой, враждебной.

Никита склонился над Женей.

Она испуганно обхватила себя руками и стала тупо повторять одну и ту же фразу:

– А если дети будут?

– Какие дети? – Никита не сразу понял, о чем речь. – Ты что, в первый раз?

– Да.

Он даже приподнялся на локте, но испуг, так и рвавшийся из ее распахнутых глаз, подтвердил правдивость признания.

– Тем хуже.

Для кого хуже? Женя покорно повернулась на спину и на странную возню Никиты отвечала прежним бессмысленным вопросом. Казалось, что в этой огромной комнате лежат не они, а другие, посторонние люди, что все это происходит не с ней. Она вспомнила про завтрашнюю Алинину свадьбу. Сашка свидетелем будет, надо ему напомнить, чтоб свой паспорт не забыл. Да нет, уже сегодня.

– Ничего у нас с тобой не получится, давай спать, – пробурчал Никита и отвернулся к стене.

А Женя так и пролежала до рассвета, стараясь не ворочаться. То спрашивала себя, почему ей не стыдно и не страшно. То надеялась, что эта ночь забудется и снова можно будет ждать звонка Никиты.

5. Внезапная тишина

Внезапная тишина разбудила Женю. Она схватила будильник и подбежала с ним к окну. Пять часов. Зачем так рано? И только больно ударившись о стул с выглаженным хитоном, сообразила, что сегодня суббота. Не утро, а вечер. Надо торопиться.

Пока варится кофе – душ, анальгин от головной боли, синяя тушь. Положила в сумку «Новый мир» – по дороге дочитать «В августе сорок четвертого». Жаль, уже немного осталось.

Автобус подошел, когда Женя окоченела и отчаялась уговорить себя не нервничать. Достала журнал, но при таком экономном освещении ничего же не видно. Пересела на переднее кресло и принялась смотреть в незамерзшее водительское стекло. Захотелось подумать о приятном, но по привычке сам собой начал составляться список неудач: служба – бессмысленная, квартира – новую надо искать, хлопотать о кооперативе, уроки – надоели…

– Чего киснешь?

От резкого голоса Женя вздрогнула и начала оправдываться:

– Да нет, что ты! – Она сразу узнала Бороду, но как к нему обращаться? Исчез, так сказать, контекст, в котором прежняя кличка была уместна. Хотя борода удержалась. – Здравствуй, Андрей.

– Куда едем?

– В «Большой», на «Анну Каренину». Алина с мужем ждут, опаздываю.

– Это что, опера или балет? Впрочем, неважно. Я с вами. Вчетвером-то стрельнем один билетик!

Жене совсем не хотелось стоять на холоде с униженным вопросом или отбиваться от спекулянтов, заламывающих невозможные цены, но она не осмелилась отговаривать Бороду, наоборот, застыдившись своих недобрых мыслей, с преувеличенной заинтересованностью стала расспрашивать про его житье-бытье.

– А, пока дела не блестящи. Комнату снимаю в Пушкине, там и прописан у старухи. Ездить далеко. Зато работа! Такие люди! Боремся за возрождение русской нации! Я и Светку туда устроил. Она прописку московскую уже заимела – замуж вышла за какого-то журналиста-старикана. Ну, она вписа-а-лась в коллектив! – ухмыльнулся Борода. – Ты-то где? – вспомнил он про Женю только потому, что дальше уже шел бы слишком мужской разговор.

– В Институте летательных конструкций. Переводим и издаем кем-то добытые тексты. Правда, американцы в это время придумывают новые самолеты, про которые наши мало-мальски толковые инженеры читают в подлиннике…

Борода первым вышел из вагона, и тут же к нему подскочила толстушка с требованием лишнего билетика.

– А вам куда, девушка? Здесь три театра…

– Андрей, и так опаздываем, – не сдержалась Женя. Сердилась она на себя: вряд ли сестра будет рада увеличению компании.

– Ну нельзя же так! – хмуро выговорила Алина и за опоздание, и за Бороду.

– Ты прости, нас ждут, – произнес ее муж таким тоном, что просьба застряла у Бороды в горле.

– Кто ждет? – спросила Женя, когда они поднимались в гардероб первого яруса.

– Да брякнул первое, что пришло в голову. Откуда он взялся?

– Наша Женечка отшить никого не в состоянии. – Алина гневно посмотрела на мужа, который замешкался и не сразу помог ей снять шубу. – Доброта тебя погубит.

– Уже, – призналась Женя.

– Что «уже»?! – рассердилась Алина.