Душа моя написана. Романы, повести, рассказы, женские афоризмы

Ольга Новикова

Душа моя написана

Романы, повести, рассказы, женские афоризмы

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ.

© О. И. Новикова, 2026

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2026

* * *

Мифология писательства

Ольге Новиковой выпала необычная писательская судьба. Она выросла в городе Кирове – это бывшая Вятка, хранящая память о Герцене, Салтыкове-Щедрине, Александре Грине. Приехала в Москву, закончила филологический факультет МГУ. Увлечение литературой и книжностью сочеталось в ее душе с тайной мечтой о собственном творчестве. Жизнь пошла навстречу, и Ольга стала редактором в главном издательстве страны – «Художественной литературе». Первым редактируемым автором оказался легендарный В. Каверин, который и посоветовал ей самой взяться за перо. А следующим был Валентин Катаев, у которого можно было поучиться и виртуозности стиля, и отчаянной дерзости. Подготовка собраний сочинений Заболоцкого и Твардовского тоже дала уникальный опыт. После «Худлита» – многолетняя работа в отделе прозы «Нового мира».

Первым прозаическим опытом стал «Женский роман» – произведение, названное с игровым лукавством. На самом деле это роман о феноменологии писательства и культурной преемственности. Критика отмечала, что нигде так не передана романтика редакторской профессии, как в этом романе. Каверин стал прототипом обаятельного литературного мэтра Кайсарова. Поэты-шестидесятники во главе с Евтушенко и Вознесенским обобщены в фигуре блестящего и самовлюбленного стихотворца Рахатова, да и за эпизодическими персонажами стоят какие-нибудь литературные и издательские персоны – от барственного Сергея Михалкова до менее известных, но по-своему значимых для целостного образа литературной эпохи.

Новеллистика Ольги Новиковой – это почти мифологизированная энциклопедия русской словесности. Это не нон-фикшн, а смелые литературные фантазии: пример Валентина Катаева с его «неформатной» книгой «Алмазный мой венец» оказался заразительным. В повести «Любя» у реальных Ахматовой и Цветаевой оказывается общий молодой возлюбленный – прозаик по имени Евгений. По выходе повести в «Новом мире» многие гадали: с кого он написан. Но разгадка, наверное, неведома и самому автору. Велемир Хлебников предстает в рассказе «Он жив», Александр Солженицын – в рассказе «От обиды», эксцентрично-загадочный мастер Виктор Соснора – в прозаической элегии «Питер и Поэт». И единый сюжет – взаимодействие автобиографичной героини не с «авторитетами», не с «фигурами», а с творческими личностями в их неповторимом человечески-индивидуальном своеобразии.

Предельное выражение такого мифологизма – роман «Четыре Пигмалиона», где героиня по имени Гала (от «Галатея»!) оттачивает вою индивидуальность, общаясь с такими совершенно разными культовыми литераторами, как скандально известный Эдуард Асадов (до сих пор читаемый, несмотря на снобистское к нему отношение литературного бомонда!), Владимир Богомолов – автор легендарной повести «Иван» и абсолютного бестселлера «Момент истины (В августе сорок четвертого)» и прозаик-интеллектуал Владимир Маканин. В катаевском духе они получили здесь мифологические имена: Асадов назван Гомером, Богомолов – Киплингом, Маканин – Чигориным. Почему? Это повод для читательских раздумий. А автор этих строк стал прототипом

«четвертого Пигмалиона», что вроде бы дает ему моральное право на предисловие к данной книге.

Критика отмечала афористичность языка Ольги Новиковой. Говорили, что из ее прозы можно делать выписки. А сама она обобщила свой жизненный и литературный опыт в цикле афоризмов «Душа моя написана», впервые появившемся в 2023 году на страницах журнала «Звезда».

Ольга Новикова интенсивно работает с молодыми писателями. Много лет руководила семинаром прозы в Липках, ездила с той же целью по стране. Сейчас, помимо службы в «Новом мире», занята в школе литературного мастерства «Пишем на крыше» – это в легендарном доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке. Можно сказать, сама она стала Пигмалионом, оттачивающим и шлифующим новые дарования.

В ходе профессиональных разговоров о языке, образах и композиции, Ольга Новикова постоянно напоминает будущим писателям главное:

– Мы пишем личностью.

И это убеждение обеспечено книгами и судьбой.

Вл. Новиков

Женский роман

1. Сколько ошибок?

Сколько ошибок должен совершить человек, чтобы стать самим собой, и сколько ошибок может он позволить себе, чтобы успеть на этом свете собой побыть?

Евгения Селенина вышла из темной телефонной кабины на тринадцатом этаже университетской высотки. Она была чем-то встревожена, но по обыкновению старалась скрыть свое замешательство от других, не позволяя и себе основательно разобраться в происходящем. В сумраке коридора, именуемого у общежитских «сапожком», она разглядела Сашу Остроумова, аспиранта третьего года обучения. Насмешливые глаза смотрели на Женю как на малыша, у которого еще не может быть больших, взрослых трудностей. Был он рослый и довольно мускулистый, но многолетняя привычка к чтению слегка ссутулила его плечи.

– Представляешь, никто не подходит! Уже целую неделю! – сходу выпалила Женя, не сомневаясь, что контекст собеседнику понятен.

Через пару дней – распределение выпускников филфака. С усердием всегдашней отличницы Женя давно закончила дипломную работу о языке прозы Чехова, где в лучших традициях отделения структурной и прикладной лингвистики, ОСИПЛа, скрупулезно подсчитала количество употреблений классиком прилагательного «серый» и союза «и». Ее научный руководитель уверенно набирал вес в семиотических кругах, заниматься у него считалось престижным и перспективным. «Ну, за таким шефом ты как за каменной стеной», – говорили Жене, и она верила.

Вдруг его уже почти громкое имя стали произносить только шепотом, в сочетании с опасным глаголом «уезжает». И вот теперь Женя не может до него даже дозвониться.

– Женечка, надо уметь релятивизовать ложную серьезность жизни. Как насчет того, чтобы прогуляться вдоль Мойки?

Пока Женя соображала, насколько рискованно будет теперь отлучиться из Москвы, Саша пояснил:

– Мы с Никитой как раз сегодня туда намылились, все го на пару дней. У него в центре Питера знакомая четырех комнатная квартира. Давай с нами, а?

Жене очень захотелось присоединиться, особенно после того, как прозвучало имя Никиты, но она не смогла не спросить:

– А остальные, они не обидятся?

– Мы им не скажем, предупреди Алину.

Алина, старшая сестра Жени, жила с ней в одной комнате, хотя училась на другом факультете, на истфаке. В детстве сестры-погодки были очень похожи, сейчас же Алина целеустремленно похудела, коротко постриглась, начала курить, но дружба, доверие друг к другу не улетучились вместе со сходством, а скорее укрепились, и были так заметны, так притягательны, что к концу пятого курса вокруг сестер сколотилась небольшая компания.

Все началось с чаепитий. Возвращаясь после каникул из своего родного Турова, Женя с Алиной привозили корзину домашней снеди и устраивали застолье, на которое слетались не только общежитские, но и московские воробьи. Компания была еще молода, конфликты, ссоры в ней не только не созрели, но даже не зародились, и Женино беспокойство было продиктовано ее собственным добрым характером, а не навязано строгими правилами.

Как бы в подтверждение того, что вериги дружбы не слишком тяжелы, Никита, бывший Сашин однокурсник, в последний момент то ли передумал, то ли не смог поехать – никто не выяснял, и утром следующего дня Женя с Сашей вышли на прохладный перрон Московского вокзала, решив следующую ночь снова провести на колесах, так как четырехкомнатная квартира, увы, уже перестала быть знакомой, а место и в полупустой гостинице надо выбивать полдня, и то успех не гарантирован.

Конечно, люди постарше нервно сосредоточились бы на том, что обратных билетов в кассе нет и только перед отходом поезда они могут появиться или не появиться, но Женя с Сашей не стали заранее переживать вторую возможность, а пересекли площадь Восстания и весело потопали по Невскому к Садовой. Оба были знакомы с самим городом-текстом, со множеством его подтекстов и сейчас как бы перечитывали его, уже не следя за сюжетом, а обращая внимание на подробности, на то, из каких элементов слагается стройный, строгий вид.

– Итак, мы находимся меж Марсовым полем и садом… – Саша сделал паузу, которая не только обозначила границу стиха, но и увела его от интонации заштатного экскурсовода. – Михайловским… Приготовились!

Ему не нужно было заглядывать в книжку, чтобы вспомнить топографическое стихотворение, подсказавшее маршрут путешествия. В овальном дворе Капеллы, увлекшись, он взял Женю за руку, но, когда она с удивлением посмотрела ему прямо в глаза, смешался и отступил на полшага назад.

– Смотри, какая точность, – вернулась к стихам Женя, – вчерашние лезут билеты из урн и подвальных щелей… А вот желтого краба с клешней непомерной длины не вижу.

– Это вид сверху.

– С вертолета? – Женя задрала голову.

– Нет, с поэзии.

До темно-красной Новой Голландии и до последних строк добрались, когда апрельское солнце прошло зенит и нагрело гранит Мойки, а вечерняя прохлада еще не наступила. Заметив, что Женя держит в руках плащ и свитер, Саша забрал ее неудобную ношу, но через несколько шагов, когда порыв холодного ветра подтолкнул его к реке, заботливо укутал свою спутницу:

– Не простудись! Культурная программа выполнена, пора подумать и о гастрономической.

Не тут-то было. Пищу телесную оказалось добыть гораздо сложнее, чем духовную. И план обеда в «Астории», «Норде» или «Метрополе» ввиду отсутствия мест, огромной очереди, грубости швейцаров или санитарного часа скукожился до пирожковой «Минутка» на Невском, где обжигающий бульон и трубочки с мясом пришлось дегустировать стоя, не дав ногам заслуженного отдыха.

Зато хватило денег на билеты в СВ – других в кассе не было – и осталось по пятаку на метро в Москве. На ковровой дорожке вагонного коридора обогнали артиста Лаврова, который невозмутимо вобрал в себя Женин изумленно-восторженный взгляд. Саша же умел, узнавая ту или иную знаменитость, по-столичному не подавать вида.

– Положительный герой в поезде уже есть, – буркнул он, задвигая за собой дверь с зеркалом. – Но городничего здорово сыграл, карьерную душу хорошо понимает.

Купе напоминало узкую комнатку в зоне «В», и разговор пошел сразу общежитский, правда, вдвоем они остались, кажется, впервые…

– Саш, а как у тебя с диссертацией?

Скинув ботинки, Женя подтянула колени к подбородку и обняла натруженные ленинградскими мостовыми ноги. Саша не отшутился, как обычно, а ответил серьезно:

– Прежде чем что-то писать, я должен решить основные вопросы, выяснить свои отношения с абсолютом. Свои, не чужие. Я понимаю, что философствование – это всегда изобретение велосипеда, но на свою дорогу можно выехать только на велосипеде собственного изготовления, пусть и кустарного.

– А когда я пытаюсь об этом говорить, все посмеиваются свысока. После практики на Ловозере наши сочинили пародийную программу конференции, мой доклад там называется «В чем смысл жизни на Крайнем Севере, или Как я перешла от грез к действительности».

– Такой иронией овладеть нетрудно, это свойство не из тех, что отличают хомосапиенса от прочих тварей земных, даже обезьяны в зоопарке дразнят друг друга. Не обращай ты на них внимания, подражать только и умеют, ничего своего никогда не придумали. Вот несколько лет носились с экзистенциализмом, а потом как отрезало, даже слово это разучились произносить, выбросили как вышедшие из моды шмотки, не доносив. Я, может быть, эклектик, но каждый нормальный человек – путаник. И Достоевский, если на то пошло, – эклектик, и Бахтин, потому что они не жульничали, жизнь системой не уродовали.

– А как же религия? Это тоже система?

– Это душевный строй. Я не могу себя пока назвать верующим, я, пожалуй, деист. Церковность меня страшит. Некоторые делают вид, что пост блюдут, а сами в это время водочку попивают, да и прелюбы сотворяют.

Женя засмеялась, вспомнив смакуемый в их компании сюжет о том, как преподавательница старославянского допытывалась у Сашиной однокурсницы, что такое «прелюбы». Светлана мялась, краснела, подбирая приличные синонимы: это, мол, когда мужчина и женщина… А назвать надо было тип склонения.

– Я верю, что в каждом человеке, без исключения, – продолжал исповедоваться Саша, чувствуя непривычный прилив энергии, – в Достоевском, в старухе-процентщице, в Никите, в тебе, во мне, есть внутренний космос, назови его хоть душой, хоть духом. Многие его в себе губят, не добираются до своей глубины, но пока человек жив, шанс сохраняется, сколько бы ошибок он ни сделал…

И под утро Саша не мог заснуть, то всматриваясь в проплывающие за окном подмосковные полустанки, то глядя на Женю, в джинсах и свитере свернувшуюся калачиком на казенном колючем одеяле. Ему хотелось раздеть ее, как ребенка, которого посередине игры сморил сон.

2. Удалось

Удалось занять стол у окна. Уютно, похоже на прибалтийский ресторанчик: темно-вишневые скатерти, полумрак, одежда и лица едва различимы.

Компания была своя, но Женя чувствовала себя неловко, казалось, всем смешны ее скованность, несвобода, а как раз на нее-то пока никто и не обращал внимания. Женя еще не понимала, что внимание – чрезвычайно редкая вещь, что многие, большинство, пожалуй, целую жизнь проживают без него и в отместку сами никого не замечают.

Никита пригладил жесткие густые волосы, вальяжно откинулся на спинку стула и с видом искушенного по части светской жизни человека раскрыл меню:

– Та-ак, пить будем… шампанское…

– Шампанское только импортное, – поспешно вставил прыщавый официант в несвежей розовой рубахе, наконец пожаловавший к их столу.

– Редкий случай: «импортный» звучит как отрицательная характеристика, – вслух заметил Саша. – Оно ведь не из Шампани, а из Болгарии или Румынии.

– Ладно, сойдет и импортное, – согласился Никита слишком быстро, но тут же спохватился и степенно продол жил: – Цинандали…

– Цинандали нет, есть фетяска, – глядя в сторону, процедил официант. Он уже понял, что эти студенты – не самая золотая молодежь и много из них не вытрясти.

– Никита, роль графа, ублажающего своих гостей, тебе не удалась. – Алине надоело представление и, нахмурив брови, она задрала голову и приказала официанту: – Скажите, что у вас из закуски и сладкого, и расстанемся недовольные друг другом.

– За распределение? – поднял бокал Саша.

Все стали чокаться с виновницей торжества. Сегодня днем в результате очередного заседания из тех, на которых ничего не решается, Женя получила так называемое свободное распределение.

– За пополнение армии безработных, – на ухо Никите прошептала рыжеволосая Инна, выпускница ромгерма, которая благодаря высокому рангу писательской дочки распределялась не на общих основаниях, и громко провозгласила: – Женечка, поздравляю с освобождением!

Женя доверчиво и благодарно улыбнулась. Да и откуда могло возникнуть чувство опасности? Даже папа, такой умный и осторожный, был убежден, что только в нашей стране человек уверен в завтрашнем дне, его не выкинут на улицу, не оставят без средств существования. А «у них» – сотни, тысячи безработных, целая армия. Так его научили отвечать на крамольный вопрос: в чем преимущество социалистической системы? Вопрос, который можно было обсуждать только в узком семейном кругу, куда не входил даже муж маминой старшей сестры.

К хору вилок, стучащих так, будто один человек быстро и жадно опустошает свою тарелку, прибавились неслаженное пиликанье и гром. На эстраду выплыла дородная тетя в облегающем платье с блестками и усердно, до пота под мышками, стараясь перекричать допотопный оркестр, запела: «Ты жива еще, моя старушка».

Никто бы не обратил внимания на этот досадный шум, если бы Светлана Вагина, самая старшая в их компании, не стала, расслабившись и даже немного раскиснув, потихоньку подмурлыкивать: «Пишешь ты, что, затая тревогу, загрустила очень обо мне и выходишь часто на дорогу…»

– Сплошное искажение классики, – поморщился Саша.

– И каждая нота – вранье, – вставил свое слово новый поклонник Алины, год назад закончивший консерваторию.

– Ну, специали-исты, – кокетливо хихикнула Светлана, хотя и сама была выпускницей филфака и диплом писала о поэзии. – По-вашему, только с консерваторским образованием можно петь. А народ хочет душу выразить, и всякие придирки тут – от лукавого. – Она сердито почесала макушку, осыпав черную синтетическую водолазку маленькими белыми точками, слащаво улыбнулась и пошла танцевать с посторонним кавказцем.

Андрей Гончаренко, по прозвищу Борода, недавно прибившийся к их компании Сашин однокурсник, уже погрузился во вселенскую скорбь. Его затуманенный взор остановился на Жене, и он коснулся табуированной темы ее научного руководителя:

– Вот опять носатые брюнеты русскую девку одурачили! Он будет процветать в своем Иерусалиме, а про любимую ученицу и не вспомнит. До чего же мы все-таки доверчивый народ…

– В тебе я особой доверчивости что-то не замечал! – сердито оборвал его Саша.

Но Борода уже не мог остановиться и пустился в пространные рассуждения о конце русской интеллигенции.

– Опять за грамотных расписываешься, в том числе и за более грамотных, чем ты сам. – Саше едва удалось пресечь разговор, который до добра никак не мог довести.

А Женя, проводив грустным взглядом Никиту, выведенному Инной на тесный пятачок для танцующих, напрягала все силы, чтобы изобразить спокойствие и сосредоточенность на собственных думах. Она даже улыбнулась, когда случайно встретилась с его большими, светло-синими глазами, но эти старания еще больше подчеркнули ее отчаяние и одиночество.

Совсем не в том дело, что никто не пригласил танцевать – к этому она уже успела привыкнуть, хотя и не могла понять, в чем тут дело, ведь куда менее красивые девушки легко находили себе пару на вечеринках. Надо было расставаться с влюбленностью. Никитино ласковое подтрунивание, подчеркнутое джентльменство – вовремя поданное пальто, цветы, которые он, приходя в общежитие, дарил сестрам, все это оказалось только вниманием приятеля, хорошо воспитанного. В носу защипало, и Женя торопливо вынула носовой платок, чтобы успеть подхватить уже набухшую слезинку.

– Ты что такая странная? – Алина присела на краешек Жениного стула. – Мы убежим тихонько, ладно? Не скучай, завтра позвоню.

Сестры никогда не обсуждали свои увлечения, но целомудренная привязанность друг к другу раскрывала тайны сердца. И сейчас, угадав, что у Алины с музыкантом происходит что-то важное, Женя обрадовалась, повеселела и перестала вести причиняющее боль наблюдение.

А Инна снова потащила Никиту танцевать. Под мелодию «Мишель» она как бы нечаянно коснулась его грудью и сразу отстранилась с кокетливой театральностью. Она-то уже давно заметила, что красивый, избалованный Никита, выделяющийся даже среди знакомых ей «пис. детей», причем не только успехами своего отца, известного писателя для детей и юношества, как-то не совсем обычно ведет себя с этой провинциалкой, недотрогой Женькой. Тем более интересно будет заполучить его, мальчика своего круга.

Раздумывая, под каким бы предлогом забрать отсюда свою добычу, она посмотрела вокруг и увидела, что возле их стола размахивают руками Борода и средних лет грузин, с которым только что танцевала Светлана. «Черт, не могут эти плебеи без скандала», – подумала Инна, а вслух проворковала:

– Никитушка, мои на даче, поедем, выпьем чего-нибудь покрепче, записи послушаем.

И Никита с облегчением отправился искать такси – этот путь был ему хорошо знаком, он знал, что надо говорить, как держаться, знал, куда все приведет.

Сердитый разговор перешел в вульгарную драку. Женины увещевания не помогали, тем более что хладнокровие Светланы только подливало масла в огонь. Борода поскользнулся, посыпалось стекло, и драчуны исчезли. Успокаивать девушек и платить остался Саша. Но волновалась только Женя. Светлана же лениво ковыряла спичкой в зубах и томно смотрела в зал, готовая принимать любые знаки внимания.

Появился милиционер, вызванный официантом. Деньги за разбитое окно взять отказался, записал Сашин адрес, пожурил: «А еще аспирант», – и удалился.

Так быстро он все проделал, что даже беспокойства не заронил. Втроем отправились искать Бороду, но тот пропал. Молча дошли до остановки, от которой Женя и Саша могли подъехать к высотному зданию, а Светлана к метро, но автобуса ждать не стали.

Смеркалось. Перешли на другую сторону Ломоносовского проспекта: на той, которая вела к метро, не было тротуара, только пустыри, огороженные забором, а местами огромные пространства с железяками, камнями, раскиданным мусором.

– Жуткий пейзаж! Подходит для фильма о Земле после ядерного взрыва. То ли большие мятые листы бумаги валяются, то ли снег не весь растаял, – удивилась Женя.

– Кино в здешних местах уже снимали, – подхватил Саша. – Когда мы жили в общежитии на Мичуринском, под окнами нашего корпуса построили декорацию для «Анны Карениной». Самих съемок я не видел, но сооружение долго простояло. Ты его застала? – Саша дождался Жениного кивка и продолжил: – На третьем курсе я снимался в «Войне и мире». Большинству выдали довольно бутафорские кивера и черные тряпки – закрыть цивильную одежду, и только избранным, из первых рядов – всю форму офицера наполеоновской армии.

– Нетщательная работа, – свысока осудила Светла на. – Вот Гребень ставил в своем фильме восстание декабристов, так даже выговор получил за перерасход сметы. У него каждый офицер, каждый солдат были одеты с ног до головы, тщательно, как консультант велел. Не все потом и в кадр по пали, но эффект получился потрясающий – как будто сам находишься на Сенатской площади.

– Ты тоже снималась? – простодушно спросила Женя.

– Да нет, мы с Гребнем… – Светлана сделала паузу, подыскивая слово, – дружим. Я ведь сразу после университета устроилась в клуб какого-то долгостроя, мне директор обещал прописку сделать. Потом, правда, тянул все. А однажды пригласил к себе домой, водку на стол выставил. Я-то выпила, и ни в одном глазу, а его развезло – смотреть противно. Ну и, как говорится, последовало объяснение в любви. Пришлось дать понять дяде, что ничего у нас не выйдет. А он мне тогда: «Подавай заявление об уходе, все равно ты за клуб душой не болеешь».

– Ну и негодяй! – всплеснула руками Женя. – Значит, с этим клубом все зря было?

– Не совсем. Все-таки я там с Гребнем познакомилась, на творческом вечере его представляла. Он и предложил мне пока у него перекантоваться – часто на съемки уезжает, вместе с женой. Заходите как-нибудь, квартирку посмотрите. На завтра какие планы?

– В библиотеку пойду, кое-что надо уточнить к защите. А ты? – Женя посмотрела на Сашу.

– Да я обещал Никите помочь пожитки на дачу отвезти.

– Значит, завтра не увидимся. Ну, пока, детки-и-и. – Светлана погрозила указательным пальцем и исчезла за стеклянной дверью метро, которую предупредительно придержал заглядевшийся на нее лысый коротышка.

Редкие прогалины из полос розового и голубого сомкнулись, небо стало грязно-серым. В темноте отчетливо проступали и неприкаянность одиночек, торопящихся домой, и близость тех, кому хорошо друг с другом. Нервное напряжение, сомнения, неуверенность отпустили Женю. Может быть, нежный апрельский ветер исправил настроение, а может быть, дело в том, что рядом такой надежный и верный Саша. Вот бы завтра подольше не наступало, идти бы так долго-долго и ни о чем не думать. Но тут она вспомнила про разбитое в ресторане окно:

– Саш, а вдруг на факультет сообщат?

– Успокойся, Женечка, пустяки… Я сегодня с Сенькой встречался. – Саша поспешно переменил тему. – Он первую главу моей диссертации наконец осилил.

– Что ж ты молчал? Ну и как, конечно же, одобрил? – Женя помнила из Сашиных рассказов, что его научный руководитель, прочитав чью-нибудь работу, всегда говорил: «прочел и одобрил» или «прочел и не одобрил». И еще о двух стилистических пристрастиях профессора: из выражения «конечно же» он всегда вычеркивал «же», а «вряд ли» заменял на «едва ли».

– На этот раз не одобрил. Он ждет такой диссертации, какую сам бы написал на эту же тему.

Они подошли к барьеру, за которым в низине разлеглись Лужники, белыми и желтыми огоньками стремительно разбегались дороги.

– Все высотные зданья отсюда видны, – впервые заметила Женя.

– Все высотные зданья отсюда видны, – повторил Саша. – Анапест.

– Это – «Украина»?

– Нет, МИД на Смоленской, а «Украина» чуть правее, там, в начале Кутузовского, Лиля Брик живет. На пятом курсе мне так хотелось посмотреть на музу Маяковского, что мы с Никитой придумали какое-то дело и напросились к ней.