Душа моя написана. Романы, повести, рассказы, женские афоризмы

– Уже погубила, – потерянно призналась Женя, вытирая покрасневший нос.

Этот ответ, как ни странно, успокоил Алину, Женя же стала раздумывать, почему так сказалось. Никита? Она привыкла, приноровилась к разочарованию, которое каждый раз выскакивало из телефонной трубки – его голоса не было ни разу. А если нечаянно встретятся? Упрекнуть, что забыл? Заговорить как ни в чем не бывало? Гордо кивнув головой, пройти мимо? Чем гордиться – другой вопрос. Может, самой ему позвонить? В голове все смешалось, и Женя с удивлением почувствовала, что тревога возникла не у нее одной.

Анна Каренина летит навстречу белокурому Вронскому. Рвется к счастью, а на сцене мечется станционный мужик – рок, судьба. Страстное стремление – взмах руки, прыжок, объятия. Неужели она понимает, что мчится к смерти? Нет, не только об этом танец. Настоящая жизнь – на этой сцене. Каждому исполнителю придумать движения, которые превратят их в действующие лица: Вронского, Каренина, Бетси, кавалеров на балу, офицеров на скачках…

Как сделана сцена «итальянская опера»! Жене показалось, что это из соседних лож уходят зрители, возмущенные присутствием Карениной.

И мигающий луч поезда, под которым погибла Анна, смотрит из глубины сцены в глаза каждому зрителю.

Осталось счастье.

Спустились в партер, где Плисецкая под дождем из цветов, летящих с верхних ярусов, с балкона, левой рукой прижимала огромный букет, а правую плавно отводила в сторону и приседала в полупоклоне.

– Откуда они столько цветов взяли, зима же?! Дорого стоят, наверно! – с этими словами к ним протиснулся Борода. – Никак найти вас не мог! Вы что же, в буфет не ходили? А я шампанского выпил. Помогает преодолеть условность ба лета. Вообще-то не стоит тех денег – я за пятерку билет у спекулянта купил. Не так высоко, но место какое-то неудобное. Пришлось почти все время стоять – иначе ну прямо ничего не увидишь. Но зато я все закоулки облазил, на всех ярусах побывал, теперь имею полное представление о Большом.

Монолог был произнесен под аплодисменты, предназначенные актерам. Борода оттянул высокий глухой ворот толстого свитера с нелепым желто-синим орнаментом и сосредоточенно пытался программкой загнать туда прохладный воздух. Он даже не заметил, что несколько вежливых кивков Женя сделала, ни разу не повернув головы в его сторону.

– Время-то детское! Вы куда сейчас? – спросил Борода, когда все вышли на прозрачный мороз.

– Да вообще-то домой, – ответила за всех Алина подобревшим после спектакля голосом.

Остановились у колонны. Высоченные двери открывались все реже – последними уходили завзятые балетоманы. Промчался мальчик-лилипут, модно одетый южанин пропустил неуклюжую рыхлую женщину в резиновых ботах.

– Зайдем к одному парнишке, будущему Льву Толстому? – не унимался Борода.

– Неудобно, нас же не звали, – почти согласилась Алина.

– Я приглашаю, – высокопарно изрек Борода. И тут же по-простому пояснил: – Там каждый вечер компашка ребят-авангардистов собирается. Пошли, не пожалеете.

– Что у тебя с квартирой? – тихо спросила Алина у сестры, когда они свернули с Пушкинской в темный переулок.

– Сегодня утром звонок в дверь – хозяйка. Говорит, заскочила по пути. Глазки так и бегают. В шкафу покопалась, в туалет зашла, для вида воду спустила, села чай пить. И вдруг, между делом, в придаточном, заявляет, что племяннице надо бы пожить здесь недельку. «Ведь есть же раскладушка!»

– За семьдесят рублей в месяц еще и племянница в нагрузку?! – возмутилась Алина.

– На этот раз удалось отбиться, но чувствую, будет следующая агрессия, – с горечью призналась Женя.

– Девочки, вы где?

Алинин муж с Бородой ждали их у подъезда совсем провинциального обшарпанного дома. Пахло щами и кипяченым бельем.

– Вот видите, у них всегда не заперто. – Борода ощупью пробрался к квартире на первом полуподвальном этаже и открыл скрипучую дверь.

Стало чуть светлее, и ребята неохотно пошли следом. Слабая лампочка освещала только вешалку, на которую была небрежно наброшена груда одежды. Из темного угла выскочила непонятного возраста худышка в джинсах и с чайником в руке, крикнула: «Привет!» – и побежала дальше. Алина с сомнением посмотрела на мужа.

– Уже чай пьют, – огорчился Борода. – Раздевайтесь скорее!

Просторная комната, казалось, приготовлена для ремонта: голое окно во всю стену, деревянные некрашеные табуретки, на одной из которых валяется груда перепутанной проволоки, потертый дерматиновый диван, везде окурки. Несколько человек вокруг круглого стола без скатерти спорят о религии.

– Что за бред? Вера – эмоциональна?! – Лицо неопределенного возраста с длинными редкими космами вокруг большой лысины произнесло эти слова тоном, каким обычно спрашивают: «Ты меня уважаешь?»

Как ни в чем не бывало Борода пододвинул к столу табуретки и усадил на них Женю и Алину. Потом исчез и вернулся с вымытыми, но мутными стаканами и пузатой бутылкой гамзы в плетеной корзинке.

– Так и знал, всю водку уже уходили, – посетовал он, разливая красную жидкость по сосудам.

– Хотя бы скажи, кто эти люди, – шепотом попросила Женя.

– Я и сам толком не знаю. – Борода наморщил лоб и почесал затылок. – Длинноволосый – скульптор, а Коля, хозяин, в соседней комнате, танцует. Да вы пейте поскорее, а то и этого не останется.

– Откуда у него такая квартира? – Женя пригубила стакан и осмотрелась.

– Так он здесь дворником работает. Тут коммуналка была. Всем жильцам уже отдельные дали, у кольцевой, он один остался.

– Дворник… А говорил – авангардисты. – Алина строго посмотрела на мужа, как будто не она первая согласилась пойти сюда.

– Конечно, будущий Лев Толстой. А может быть, Достоевский. Он в Литинституте заочно учится и рассказы пишет, – с какой-то непонятной гордостью объявил Борода.

– Ни Лев Толстой, ни Достоевский, кажется, авангардистами не были, – поддела Алина.

Но Борода не ответил. Быстрым движением, предназначенным, правда, для жидкости другого цвета, он опорожнил стакан. Сморщился, наклонил бутылку и сосредоточенно стал ждать, пока упадет последняя капля.

На полу нахохлился типовой школьный дневник, заполненный взрослым почерком. «Нравственно то, что нравится», – углядела Женя. Дальше шли неразборчивые каракули.

Плотная блондинка ввела в комнату молодого человека с осоловелыми глазами.

– Коля сегодня не в форме, – констатировал Борода.

– Зато я в форме, – агрессивно заявила блондинка и села Бороде на колени. – А это кто такие?

– Ты что, мать! Сразу видно, в консерваторию не ходишь! Известный пианист с супругой, – объявил Борода, нисколько не смутившись.

– А это вторая супруга, что ли, точно такая же? – Блондинка попыталась ткнуть рукой в Женю, но покачнулась и чуть не упала на пол.

– Так только кажется. – Бороде пришлось обнять блондинку обеими руками. – Женя – она совсем другая, разве не видишь?!

Увидел скульптор. Он подошел к Жене и церемонно предложил показать ей свое творение. Им оказалось сооружение из проволоки, внутри которого виднелся фланелевый ком.

– Венера с утепленной маткой, – слащаво провозгласил он.

Алина хмыкнула, а Женя в недоумении отступила в угол.

– Ну, нам пора. – Алинин муж решительно взял сестер под руки и вывел их в коридор.

– Я с вами, тут до метро есть короткая дорога. – Борода тоже стал одеваться.

– У меня, кажется, кошелек пропал… – виновато пробормотала Женя, обыскав карманы своей и Алининой шубы.

– Кто ж деньги в пальто оставляет! – Муж Алины как будто был уверен, что здесь и не такое может случиться.

– Да ты, наверно, просто дома его забыла. – Борода попытался отогнать угрызения совести. И с облегчением вздохнул, обнаружив, что его деньги на месте.

– Не расстраивайся, что ж теперь… – Алина погладила Женю по плечу. – Сколько там было-то?

– Сорок с копейками, – растерянно ответила Женя.

На улицу вышли в угрюмом молчании. Женя пожалела, что сказала про кошелек: исправить уже ничего нельзя, а настроение у всех испорчено. Конечно, лучше бы она купила бежевые итальянские туфли, которые на работе предлагали, такой у них красивый кожаный бант. Не хватало десяти рублей, но ведь можно было одолжить у кого-нибудь.

Борода лениво соображал, успеет ли на электричку, если пойдет провожать Женю.

– Даму, надеюсь, берешь на себя?! – решил за него Алинин муж.

Женя отнекивалась – она нисколько не боялась позднего часа, да еще представила, как Бороде придется в свое Подмосковье возвращаться… Твердость проявила Алина:

– Не деликатничай! У нас на работе итальянцы рассказывали, что в Москве объявился маньяк, убивающий женщин в красном.

– У меня красного ничего нет, разве что лак на ногтях. Обещаю варежек не снимать, – попыталась отшутиться Женя.

Но Алина настояла на своем.

– Надо так надо, – добродушно сказал Борода и пошел рядом с Женей. – А откуда итальянцы?

– Алина работает корректором, ошибки исправляет в переводах Плеханова и Брежнева на итальянский.

– Она что же, и этот язык знает? – из простого любопытства спросил Борода.

– Мы вместе его учили на четвертом курсе. И еще польский, датский, венгерский. – Женя не удержалась от хвастовства. – Думали, наши специальности другие, а вот теперь обеих языки кормят.

– И в моей жизни было много перепитий…

«Перипетий», – не решилась вслух поправить Женя.

– Денег не было. Напишу: «Вышла интересная книга, рассказывает о том-то и том-то» на треть странички и разошлю в десяток районных газет. Обратный адрес – московский. Газет пять печатают столичного журналиста и присылают два-три рубля. Целых полгода кормился. Потом, правда, деньги стали все реже приходить. Ну а когда из газеты «Ленинский путь» получил письмо: мы, мол, не уверены, что эта же заметка не появится в «Ленинской искре», я и завязал.

– И что они всполошились? Наверняка и без твоих заметок эти газеты все равно что близнецы, даже названия похожи, – вслух сказала Женя, а про себя подумала, что пока Борода наивно рассказывает про свои почти детские, невредные хитрости, с ним еще можно иметь дело, хуже будет, если он решит, что рассказывать не стоит, а хитрить можно и нужно.

Забыв про полоску льда, по которой дети, а иногда и она сама подъезжали к крыльцу, Женя поскользнулась. Помочь ей Борода не догадался, но терпеливо подождал, пока она встанет, отряхнется. Пришли они вместе, но каждый был сам по себе.

– Можно я хотя бы чаю у тебя выпью, согреюсь немного? – был он такой жалкий в своей вязаной шапчонке с линялыми полосками, в кургузой курточке на синтетической подкладке…

– Конечно, – без энтузиазма согласилась Женя.

У лифта на них уставились две женщины, похожие на провинциальных училок, с одинаковыми чемоданами в руках.

– Селенина? – строго спросила та, что постарше.

– Да, – испуганно кивнула Женя.

– Как поздно вы домой возвращаетесь, – осудила другая. – Мы – от Тамары.

И пока Женя сообразила, что Тамара – это жена троюродного брата из Турова, которую она видела всего один раз в жизни, обе тетки уверенно вошли в квартиру, всем своим видом демонстрируя, что они великодушно прощают Жене столь позднее возвращение.

– Нам не сказали, что вы замужем, – непонятно кого обвинила старшая.

– Да нет, я не муж, я ее только провожал, – сконфузился Борода. – Тогда я пошел? Пока.

Незваные гости достали банку клубничного варенья, от которого у Жени часто бывала аллергия, и ей пришлось долго пить с ними чай под жалобы на провинциальную жизнь, а потом уложить их на свой полутораспальный диван.

Лежа в кухне на раскладушке, она сердилась на маму, которая дала ее адрес Тамаре. Завтра же позвоню и скажу, что любого, кто появится из Турова, буду выставлять за порог – тетки ведь всех соседей оповестили, что она тут живет. А если в милицию донесут?

Засыпая, Женя думала, как же всем в этой Москве плохо: и Бороде, которому каждый вечер надо тащиться в свое Пушкино, и этим бабам, готовым ночевать хоть в туалете, и ей самой…

6. Женя жила будущим

Женя жила будущим.

В школе мечтала об университете, о столичной жизни, которую представляла не только по книгам и фильмам. Летние каникулы после девятого класса они с Алиной скоротали у родственников на Украине. На обратном пути целых пять дней упивались Уланским переулком, где жил мамин брат. Он перебрался в Москву из Турова перед войной – на заработки. Зимой сорок первого был ранен, с тех пор работал мастером на игрушечной фабрике.

Утром просыпались от незнакомых звуков – гулко набегающей тяжелой поступи «Аннушки», ее бесцеремонного позвякивания. Надо было одеться, длинным, только что вымытым коридором (квартальный график дежурств висел на кухне) идти к ванной комнате и ждать, пока она освободится. Неведомая жизнь коммунальной квартиры завораживала.

Полдня стояли в неспешной очереди – в Пушкинский музей приехала Дрезденская галерея. Пока Алина с дядей ходили перекусить в стеклянную пирожковую, начали пропускать следующую партию. Быстро продвигаясь, Женя вдруг увидела, что за ней закрывают железную калитку. От растерянности она послушно вошла в музей и стала сомнамбулически переходить от картины к картине, украдкой всматриваясь в публику. Встретились на балюстраде минут через двадцать – милиционеру на входе дядя объяснил, что в очереди стояла точно такая же – показал на Алину – но она не догадалась их подождать. Никто не сердился. На обратном пути купили длинный узкий батон и сочные желто-розовые персики – в Турове таких не видывали даже на рынке.

Еще запомнилось, как в Парке Горького во время эстрадного концерта, который вел Борис Брунов, Женя вдруг обнаружила, что хочет жить в этом городе. Почему именно тогда? Может быть, потому что впервые за пять дней никуда не шла, песней была отгорожена от своих спутников, а от впечатлений – привычными лицами провинциалов, многие из которых прямо с чемоданами и авоськами пересиживали здесь промежуток между поездами.

А когда поступила в университет, сразу стала мечтать о той неизвестной, но чрезвычайно интересной жизни, которая обязательно наступит после окончания вуза. Разные картины рисовало воображение, но чего никогда не представляла – это того, что целых три года станут всего-навсего записью в трудовой книжке.

Конечно, кое-какие события случались. Завлаб Зайцев предлагал руку и сердце. Именно эти слова он сказал, только по-французски. Инженеров из Института летательных конструкций посылали на международные авиасалоны. Зайцев вернулся из Бурже в замшевом пиджаке на вырост, ярко-зеленой рубашке, модных брюках клеш цвета бордо и мокасинах на высоком каблуке. Каждая вещь сама по себе отличная, но вместе, на Зайцеве… Особенно смешно сочеталось все это с его рассказами о француженках, которые даже тени на веках подбирают по цвету к платью, туфлям и шляпке. Извинился за скромный сувенир – часики гонконгские электронные, которые привез Жене в подарок. Суточные были уж очень маленькие, а ведь есть еще мама, сестра и две племяшки. Но храбрость и уверенность в себе, очевидно, выдают в Париже бесплатно.

Женя изо всех сил постаралась обернуть свой отказ в самую выгодную для Зайцева упаковку, но чувство неловкости, даже вины, осталось надолго. Она не любила вспоминать этот случай, хотя Алина долго потом к месту и не к месту корила за то, что не использована такая удобная возможность получить прописку… да и жизнь свою устроить.

Были и профессиональные успехи. Женю приглашали переводчиком для начальства на самые престижные встречи. Она научилась по произношению угадывать, из какой страны человек. Все иностранцы, которые разбирались в самолетах, прекрасно говорили по-английски. Маялась она только из-за одежды: никак не могла подобрать погоду к наличествующему туалету. Однажды летом, почти в тропическую жару, не отважилась надеть сарафан (только потому, что лифчики без бретелек у нас еще не изобрели, а так, «без» – слишком легкомысленно). Глава английской делегации был в светло-сиреневой рубашке апаш, без галстука, с чесучовым пиджаком в руках, наши же напряженно боролись с жарой в своих темно-синих шерстяных тройках. Целое поколение мужчин не имело представления о легком летнем костюме – их только начинали носить франты и фарцовщики, да еще донашивали пожилые профессора.

Если случайно встречалась с однокурсниками, то в разговорах старалась не упоминать про ежедневную отсидку, про талончики в диетстоловую, про увольнительные, с помощью которых только и можно было выйти на свободу в промежутке между семью тридцатью и шестнадцатью тридцатью, про то, как радовалась возможности сдать свою кровь – за это полагался целый день отгула, не считая дня сдачи. И все равно читала в глазах собеседника сочувствие и жалость. Шиком считалось иметь один-два присутственных дня в неделю, манкировать служебными обязанностями. Женя никак не могла постичь цель этой борьбы за безделье. Здесь исходили из того, что работа не может быть ни удовольствием, ни смыслом жизни. Сама она мечтала о таком занятии, которое приблизит ее к литературе. Каком именно, было еще неясно.

А пока читала. В автобусе, метро – и если удавалось сесть, и стоя, когда хватало ловкости протиснуть руку и достать из сумки книгу. Лежа, перед сном и вместо сна – чтение возбуждало сильнее, чем реальная жизнь. Открыто – в обеденный перерыв, и украдкой – через щель в выдвинутом ящике рабочего стола, боковым зрением и настороженным слухом контролируя любое движение начальницы, сидящей чуть впереди, через проход, и ее добровольной доносчицы, которая с помощью навязчивого участия выведывала все у всех.

Дрожащий зайчик, уши торчком. В какую сторону бросаться, если слева волк, а справа лиса?

Особенно помогали выдержать Толстой и Достоевский. Серый десятитомник, который вместе с Алиной купили в букинистическом еще на первом курсе, сначала стоял в финском секретере общежитской комнаты, а потом стал ездить с Женей по квартирам.

Тогда, в студенческой компании, Женя удивлялась спорам Никиты и Саши – если не до первой крови, то до первой злобы уж точно – о том, кто лучше, Лев Николаевич или Федор Михайлович. Никак не могла найти слова, которые можно было бы вставить в разговор, пыталась сама себе ответить на этот вопрос, и только теперь, перечитав «Войну и мир» и «Бесов», поняла, что такой проблемы просто нет в природе: оба писателя растут из одного корня. Долгая ветвистая толстовская фраза укрепляла доверие к жизни, давала надежду. Достоевские споры и скандалы убедили, что тревога, метания – равноправные участники судьбы, такие же, как спокойствие и счастье.

Университетское прошлое вспоминалось часто. Вот удалось купить нефальшивую, небаночную ветчину, и пока хрустела пергаментом, перекладывая на тарелку профессионально нарезанные розовые упругие ломтики с тонким белым краем, за стол как бы садились Саша с Никитой, вновь рассказывая, как Булгаков для ужина с приятелями закупал в Елисеевском фирменную еду – ветчину, французскую булку и португальский портвейн.

В их компании было принято презирать современную литературу. Даже Саша, все читавший или хотя бы просматривавший, стеснялся своего интереса, краешек которого все же высовывался и был Жене заметен. То в разговоре о непонимании природы искусства и левыми, и правыми он мрачно декламировал: «И прогрессист, и супостат…» То нормального, казалось, человека, занимающего в споре ортодоксальную советскую позицию, осаживал словами дяди Сандро: «Их так учат». Он не выковыривал изюм из стихов и прозы, а придавал свой смысл цитатам, не претендовавшим на афористичность. Не искал в произведении готовые формулы, а примерял текст к ситуации, приглашая собеседника посмотреть, что из этого получится.

Писательство казалось Жене волшебством, которое помогает погрузиться в настоящее. Литература была не зеркалом, не объяснением, а физическим прибором, жизнеметром: прикладываешь к своей жизни и проверяешь – есть ли она? Как ни слабо бился пульс Жениного бытия, стрелка этого устройства все-таки вздрагивала.

Неинтересных писателей для нее не было. В самом процессе чтения ее увлекало то, как из букв складываются слова – в этом похожи ученый-лингвист и гоголевский Петрушка, – как слова неожиданно приставляются друг к другу, как самое обыкновенное событие внезапно раскрывает глубоко спрятанное страдание или еще неосознанную любовь.

7. Неосознанная любовь

«Даже в честь круглой даты не могли дать четыре дня передохнуть!» – ругнулась про себя Женя, пропуская третий переполненный трамвай. Солнечный день, флаги. Красный транспарант с огромными белыми буквами: «…партии… встретим… 60-ю годовщину Великого Октября!» И люди – хмурые, неприветливые, даже озлобленные.

– Патлы-то распустила! – Запыхавшаяся тетка пыталась забраться в трамвай, но не удержалась и отступила, мазнув Женю на прощание грубым словом.

На следующей же остановке Женя выскочила и пошла пешком, на ходу обыскивая свои карманы. Найдя две шпильки, зажала сумку между ног и неловко подняла руки, чтобы сделать пучок. Кто-то наскочил на нее, волосы снова рассыпались по плечам, упали на лицо.

– Ради всего святого, простите…

Огорченный голос показался знакомым.

– Саша?! – обрадовалась Женя и разревелась.

– У тебя что-то стряслось? – Саша бережным движением убрал прядь с ее глаз и шелковистым платком промокнул слезинки.

– Хозяйка позвонила и без объявления войны, вероломно, как фашистская Германия, потребовала освободить помещение. – Изо всех сил Женя старалась не вызвать жалость, боялась навязать свою беду.

– Поехали к нам, что-нибудь придумаем. – Саша взял Женю за руку и повел за собой.

– Куда «к нам»? – Женя не сопротивлялась.

– Разве Никита тебе не говорил?

– Нет, он мне не звонит. – Женя правильно поняла вопрос, но ответила слишком откровенно.

– Это беда не беда, только больше б не была. Помнишь, в «Доме на набережной», Ганчука из института выгнали, а он в Елисеевский отправился и там с аппетитом пирожное уплел, – утешил Саша литературным примером.

– Предпраздничный день и пирожное – вещи несовместимые. – Женя хорошо знала законы советской торговли.

Из глубины, на которой Саша почувствовал Женину неприкаянность и беззащитность, разговор вынырнул и поплыл в привычном шутливом стиле.

– В доме на набережной купим чего-нибудь вкусненького – отметим выход этого строя на пенсию. Надеюсь, ты осталась сладкоежкой?

– По мне же видно. – На этот раз Женя только притворилась огорченной.

Саша воспользовался предложенным правом получше ее рассмотреть. Изобразил критика, попавшего на вернисаж по приглашению вышестоящей инстанции, и нарочито глубокомысленно насупился:

– Та-ак, с одной стороны… – Но не выдержал и восхищенно рассмеялся: – Форму от содержания отличить не могу. И румяная, и тургеневская…

Всю дорогу Женя пыталась понять, что же в нем изменилось. Казалось, он стал похож на Никиту: черный плащ с глухим воротом и пуговицами, скрытыми от постороннего взгляда, серая клетчатая кепка и кожаный дипломат – с такой некричащей, потайной элегантностью одевались любимые аксеновские герои. С ним тоже просто. Но Никита всего лишь не замечал неловкости, неудачное слово прощал, а Саша даже интонацию понимает, руку протягивает, помогая перескочить препятствие. С Никитой ты сама по себе, а Саша разговаривает как старший, как брат, готовый прощать и опекать.

– Ты и вовремя? – с усталым сарказмом удивилась Инна, открыв обитую красной кожей дверь. – Женя?! Откуда? Целую вечность не виделись! Ты в Москве? А я тут запер та с Ленькой, ни про кого ничего не знаю. Этот где-то шляется, мне ничего не рассказывает…

Из глубины квартиры послышались скрип и кашель, похожий на кряхтенье. Инна помрачнела и скрылась за дверью, а Женя оторопело стояла в коридоре, даже не начав раздеваться.

– Что, не ожидала? – Саша горько усмехнулся. – Инна – жена, Леня – сын, возраст – год и два месяца. Болеет. Аллергия с астматическим компонентом. – «Моя»,

«мой» он опустил. – Пошли на кухню, Инна скоро присоединится.

Саша снова стал похож на себя прежнего – как когда-то он почти безучастно говорил о проблемах с аспирантурой, так и сейчас сообщил свои новости, как анкетные данные выкладывают.

– Здесь красиво… – Все приятное сразу вылетало из Жениных уст.

– Тещина работа, – не принял похвалу Саша. – Она кухню с темной кладовкой соединила, вот и получилось в одной комнате две половины – для повара и для гостя.

В темно-красной нише удобно устроились лавки, деревянный, тщательно выскобленный стол, старинный буфет красного дерева, иконостас из разделочных досок с картинками. Спокойствие, которое излучало бело-желтое дерево, гасило тревогу, исходящую от стен, бордового абажура и массивного буфета.

Саша потрещал зажигалкой под красным чайником, достал из дипломата коробку с рахат-лукумом, кулек козинаков, бело-розовую пастилу и принялся живописно расставлять все это на столе – общежитские навыки. Картина рисовалась как бы сама собой, а ее автор в это время посмеивался над своей жизнью: