Душа моя написана. Романы, повести, рассказы, женские афоризмы

20. Как?

– Как съездили? – Анна Кузьминична не дала Жене скинуть плащ и потащила к себе в кабинет.

– Спасибо, хорошо… Но у папы сердце вдруг начало болеть. Уговаривала его работу бросить – не хочет…

Кузьминична нервно забегала и, не дослушав ненужные ей подробности – спрашивала-то по инерции, чтоб разговор на людях начать, – нетерпеливо перебила:

– Вы с Майковой в хороших отношениях? Вам она доверяет?

Вместо того чтобы возмутиться, отказаться отвечать на такие бесцеремонные вопросы, Женя честно выложила про все шероховатости, мучившие ее, когда она думала о Маше.

Коготок увяз – всей птичке пропасть. Стала разговаривать по-простому, по-человечески, и теперь с каждым словом чувствовала, что говорит лишнее, становится не собой, будто ее загипнотизировали. Скорее бы вырваться, скорее избавиться от чувства гадливости, презрения к себе.

Не услышав ничего для себя полезного, Кузьминична снова перебила Женю:

– Она так меня подвела, так подвела!

Когда так насилуют, лучше всего расслабиться – Женя поставила дорожную сумку на пол (она пришла на службу прямо с поезда) и без приглашения села в кресло.

– Представляете, из Главлита вернули комментарии, которые она редактировала!

Такой новости Женя не ждала. Обычно Кузьминична жаловалась на предателей и сплетниц, разболтавших то, что она хотела бы скрыть, а тут Главлит… Бедная Маша!

– В какой книге?

– Да не помню я… – отмахнулась Кузьминична от несущественного для нее вопроса.

– К чему придрались? Отспорить нельзя? – Женя попыталась перетащить Кузьминичну на другую сторону баррикад, но та не захотела разделять себя и цензуру.

– Какое «придрались»! Там упоминается «Багровый остров» Булгакова! И что мне сказала эта тихоня, когда я ее призвала к ответу?.. «Вы же подписывали!»

– Ужасно! – Не поддакнуть у Жени не получилось. Тем более что сама она не смогла бы сказать в лицо человеку грубую правду. – Но почему это снимают? В «Литературной энциклопедии» в статье о Булгакове есть упоминание об этой пьесе. Я сейчас принесу ее вам из биббюро.

– Мне? Мне – не надо! – Анна Кузьминична испуганно оттолкнула от себя даже возможность прикоснуться к крамоле. – В Главлите и покажите!

Опять нарушала Женя неписаный редакторский кодекс: не вмешиваться в чужие книги. Сколько же ей за это доставалось!

Как-то Чернова рассорилась с наследниками, и Женю заставили редактировать научный аппарат к книге. Все пришлось перепроверить и переписать – тяжелая работа. Оказалось – напрасная: Чернова завалила начальство докладными, и комментарии – от греха подальше – сняли.

Вот и Маша до сих пор лишь сухо кивает, когда нос к носу сталкивается, – в ответ на Женину улыбку. Неужели за то, что работа над кайсаровским собранием сочинений осталась за Женей? Но Маша же вернулась с больничного только через полгода, когда половина томов уже была сдана в производство. И П. А. сам просил у директора, чтоб Женю оставили его редактором.

Даже мимо двери Главлита, обычной двери, обитой коричневым дерматином, без каких-либо опознавательных знаков, Женя проходила с внутренней дрожью. А уж когда переступала порог, то все силы уходили на то, чтобы скрыть страх.

– Разве вы – редактор? – строго спросила плотная женщина с жесткими, коротко стриженными седыми волосами – ей бы кожанку и прямо в тридцатые годы! – когда Женя сбивчиво изложила причину своего появления.

– Ее сегодня нет, – пришлось соврать. – Анна Кузьминична сказала, что это срочно.

– Почему тогда сама заведующая не пришла?

Женя отмолчалась.

– Впрочем, от нее все равно толку мало. Вызываешь, чтобы посоветоваться, а она одно талдычит: снять текст и наказать редактора. Я же всегда стараюсь убирать как можно меньше, но и мне иногда нужна помощь – упомнить все не возможно, а в некоторых случаях она ведь может и на свою ответственность что-то оставить.

«А вы, на свою ответственность, не можете что-то пропустить?» – подумала, но не сказала Женя.

– Это первый том? В каком году вышел? – Главлитчица деловито открыла титульный лист энциклопедии. – В шестьдесят втором. Это хуже. Хотя все-таки энциклопедия, ее не запрещали. – И подстегнутая Жениным поощряющим взглядом, решила: – Вы правы, оставим так, как есть.

Почти полдня прошло, вся взбаламучена. Сейчас бы сесть за стол, раскрыть корректуру и погрузиться в работу, только чтоб никто не трогал… Но прошмыгнуть мимо секретарской не удалось.

– Евгения Арсеньевна! Вернулись! Выглядите прекрасно! А я стихи Рахатова перепечатываю: приказано срочно в сверку вставить.

– В сверку? Это же сверхнормативная правка, как разрешили? – Женя обрадовалась за Рахатова, но откуда вдруг такая благосклонность Кузьминичны?

– Тут без вас приезжает Рахатов с женой и двумя ведрами: в одном – великолепные розы, в другом – инжир нежнейший, прямо с самолета, наверное. И все ей в кабинет. После этого, сами понимаете… Двусмысленные стихи стали советскими. Новые, те, что еще нигде не печатались, – тоже пропустить. Пока книга выйдет, успеете, мол, отдать в журнал или газету. Инжира скоропортящегося, правда, всем по горсточке дала.

Под пристальным взглядом Валерии Женя неестественно засмеялась. Чего она от меня ждет? Чтоб Кузьминичну осудила? Да это же хорошо, что хотя бы так можно книгу спасти… Догадалась, что напечатанное в последней «Литгазете» стихотворение Рахатова «Телефон» – обо мне? Нет, не могла – там от меня только хрустальный голос, сугубо субъективная деталь… Хочет, чтоб я над ним тоже иронизировала? Но я же сама советовала ему… Правда, никак не думала, что он так буквально все воспроизведет. Кажется, я что-то сказала про фрукты, но неужели он не почувствовал, что такое купечество меня покоробит? А если бы я посоветовала ему поухаживать за Кузьминичной? Да наверняка уже… Но ревнивое чувство даже не шевельнулось. В глубине души Женя считала, что в борьбе за свое детище, за свою книгу, все средства хороши. Можно и палачу в ноги кинуться.

– А вам сегодня уже звонили… Мужской голос, не на звался… – Валерия продолжала испытующе смотреть на Женю.

Зачем ей нужно про меня все знать? Заурядное любопытство? Но ведь мне она выдает все, что хотя бы чуть-чуть похоже на чью-нибудь тайну. Многие предупреждали: с Валерией поосторожнее… Но пока она только хвалит меня и авторам, и коллегам. «Они злятся, когда я о вас хорошо говорю, и меня ненавидят. Ничего, пусть». Скорее всего, хочет откровенности без какого-либо расчета. Но это невозможно, как ей дать понять?

А Валерия уже выкладывала мелкие издательские новости, перемежая их жалобами на Кузьминичну, на Аврору, даже на своего друга Петра Ивановича… «Срочная» работа застряла в стареньком «Ремингтоне».

Доверительный шепоток прервала секретарша соседней редакции – предложила пачку сырковой массы из буфета. Валерия долго рылась в дорогой кожаной сумке (подарок благодарной вдовы одного писателя), так и не нашла деньги, пришлось высыпать содержимое на стол. И покатились таблетки, пуговицы, дешевая пудреница – Женя помогла сгрести все это в кучу и отправить обратно в сумку, слишком роскошную для ее владелицы. А Валерия освободила часть творога от мокрой липкой бумаги и откусила большой кусок. Зазвонил телефон, и, несмотря на набитый рот, она потянулась к трубке, но Женя ее опередила.

– Женечка?! Господи, как я рад, что слышу тебя наконец! Вернулась! Я в Переделкине. Сможем сегодня встретиться? Как вырвешься, сразу приезжай, жду тебя в любое время. Я так соскучился, что даже Алине позвонил. Она разговаривала со мной очень приветливо. Настроение у нее вроде бы творческое, боевое. Сказала, что сама без тебя скучает. Но я, конечно, сильнее. Алина мне понравилась – энергичная, целеустремленная. Не знаю, чего она сможет достичь, но все равно молодец!

Женя вдавила трубку в ухо, чтобы закрыть дырочки, через которые слова Рахатова разносились, как ей казалось, по всему издательству. Еле слышно прошептав «хорошо», она повесила трубку.

– Это звонил… – Женя стала лихорадочно соображать, кого бы назвать, – один приятель, мы учились вместе.

Женя покраснела, смекнув, что врать было необязательно… Но промолчать иногда так трудно.

– Ваш жених? – Валерия обрадовалась за Женю.

– Нет, у меня нет жениха… – Женя постаралась сказать это так, чтобы и Валерию не укорить за бестактный вопрос, и свое достоинство не совсем уронить.

– Потом все расскажешь – и как съездила, и про работу, и почему сердечко бьется. Я так соскучился, что еще час – и ты бы уже только хладный труп застала… Ты что, мне не рада? – Рахатов отодвинулся и строго посмотрел на Женю.

– Отец очень болен.

По произнесении этих слов Жене стало стыдно, что она уходит от очередного выяснения отношений таким вот способом. И в то же время осознала, что тревожится за папу больше, чем за себя. А Рахатов встал, подошел к окну и начал задавать ей прицельные, выдающие его искреннее участие, вопросы. Оказалось, что в Турове работает его давняя поклонница, знаменитая профессорша-кардиолог, которой он обещал дозвониться завтра же, чтобы устроить консультацию Жениному отцу, а если понадобится, то и положить его в ее клинику.

– …Неужели тревога и страх – ближайший путь к гармонии? – говорил через полчаса Рахатов. – Как не хочется с небес на грешную землю спускаться. Кажется, я летел сей час в бездонную синь на белом пуховом облаке. От тебя идут божественные биотоки! Именно божественные! – Рахатов благодарно поцеловал Женю. – Вот сегодня меня остановила одна молодая поэтесса из Баку, наговорила множество восторженных слов о моих стихах и показала, где ее комната, то есть попросту призналась, что будет рада, если я ее навещу. Но несмотря на ее горячность и искренность я и не подумал воспользоваться приглашением. Ведь у меня есть ты… А сейчас мы пойдем гулять. И никакие возражения не принимаются.

Женя и не собиралась отказываться. Ей так хотелось еще побыть рядом с ним, понежиться, вобрать в себя его восхищение. Конечно, хорошо бы поскорее стемнело…

– Вот здесь я вышагиваю все свои строчки, ногами… За столом только записываю, – после уютного, ненапряженного молчания признался Рахатов. – Сегодня слушал Грига. Почему-то эта музыка, грустная и такая лиричная, напомнила мне о тебе. Григ был настоящим гением – знал, что ты родишься на свет. Ноктюрн – это ты.

Его слова так естественно сочетались с теплым ласковым ветром, с покрасневшим у горизонта небом и нежными перьями облаков, с желто-красным ковром из листьев, расстеленным вдоль забора, с тишиной, которая бывает только в осеннем Подмосковье. Изредка Рахатов называл имена владельцев дач – больших писательских начальников и реже известных писателей.

– Какими судьбами! – Из калитки, к которой они подошли, высунулся полный, невысокого роста человек в клетчатой ковбойке. Здороваясь с Рахатовым, он внимательно рассматривал Женю.

– Познакомься, Юра, это мой редактор, Евгения Арсеньевна. Вот с трудом уговорил прогуляться – приехала поработать. Я говорил тебе, что у меня собрание сочинений выходит?

– Говорил, говорил… – отмахнулся Юра. – С таким редактором и я не отказался бы пройтись, но мне так еще ни разу не везло.

– Ты, конечно, большой талант, но редактор этого класса полагается только гению.

– Я, гений Игорь Северянин, – продекламировала Женя, чтобы иронией уравнять чаши весов. Стремясь, как всегда, уберечь от обиды человека, особенно чужого.

Рахатов забыл ей представить своего знакомого, самой придется догадываться. Ведь если спросить, то и Рахатова уязвишь за невнимательность, и этот писатель обидится – видно, он уверен, что его и так все знают.

– А пошли ко мне? – Приятель Рахатова подмигнул Жене как сообщнице, взял ее под руку и повел по тропинке к двухэтажному светло-сиреневому дому. Женя беспомощно обернулась, но Рахатов спокойно шел за ними, как бы не замечая ее волнения.

Ступеньки, крыльцо, малюсенькие сени, кухня, прихожая с овальным зеркалом, крутой деревянной лестницей и несколькими закрытыми дверями. Тишина обманула Женю, она успокоилась и стала рассматривать большую комнату, куда завел их хозяин.

Это – дача? Дом, куда свозят старую поломанную мебель, вышедшую из моды или ветхую одежду, ненужные книги? И все равно остаются необжитые углы, на которые и хлама не хватило? Простор здесь тоже есть, но он – важная часть интерьера, наравне с длинным столом, креслами, сервантом, в котором свободно расставлен кобальтовый сервиз. Большой серебристый телевизор на высоких ногах, не изуродованный прыщиками кнопок, стоит посередине комнаты напротив плюшевого дивана.

– А я думал, ты в Копенгагене, – пригубив «Наполеон» из рюмки-тюльпана, продолжил пикировку Рахатов.

– Да компания собралась уж очень говенная, я побрезговал, – без видимого сожаления объяснил хозяин.

– А кто?

– В том числе твой будущий сосед по даче. Скоро вы с ним будете морковку сажать и семенами обмениваться.

О даче Женя услышала впервые. Значит, строит еще одну преграду. Нет, сейчас об этом думать нет сил. Женя выпила свою порцию коньяка, чтобы вернее скрыть отчаяние.

– Отец, у тебя курево есть? – раздался с лестницы очень знакомый голос.

– И так все у меня перетаскал. Тебе-то все равно, чем травиться, а я, кроме «Мальборо», ничего не переношу. Купил бы себе на станции «Беломора».

– Приве-е-ет. – В голосе Никиты было удивление, недоумение, даже вопрос: ты как сюда попала? И ни малейшего смущения.

Рахатов по-своему истолковал изумление Никиты: представляя ему Женю, он выразительно выделил «мой» в словах «мой редактор». А она протянула Никите руку, заранее стыдясь своего провинциального испуга. Но он не появился, ею овладело безразличие, и она выпила еще одну рюмку.

– Цветаева у вас скоро выйдет? – Никита ловко перекинул жердочку над пропастью, в которую рухнули часы, дни, месяцы, годы их невстреч. Как будто вчера они говорили о жизни, об издательских планах и сейчас продолжают прерванную беседу. Не было ничего проще, чем поддерживать этот светский разговор, твердо зная, что за принадлежность к престижной фирме тебя уважают и на всякий случай перед тобой заискивают – слегка, как принято у интеллигентных людей. А Женя еще невольно пускала пыль в глаза – она знала ответы на все вопросы, которые занимали обычно людей, близких к литературе. Откуда? Ей была интересна, увлекательна работа издательства, да и комплекс вечной отличницы не позволял отвечать «не знаю». Поэтому нетрудно было давать дельные ответы и советы, но радости от внимания, с которым ее слушали и спрашивали, она не испытывала. Как на работе.

– Что ж вы сумерничаете? – В дверях появилась высокая статная женщина в узких твидовых брюках и уютном пуховом пуловере. – Юра, шофер звонит – он нам завтра нужен?

– Нужен, нужен, – ответил за хозяина Рахатов. Лениво подошел к даме, поцеловал ее руку, а затем, как будто сбросив с себя маску, приобнял и чмокнул в щеку. Она ответила поцелуем и ласково стерла след розовой помады с его скулы.