Душа моя написана. Романы, повести, рассказы, женские афоризмы

Кайсаров же удобно расположился в кресле, с удовольствием слушал и слышал только похвалу себе. Внезапно для него Гребень иссяк, и в комнате установилось неловкое молчание.

– В своем фильме вы согласны или спорите с Мейерхольдом? – Женя не выдержала и заполнила паузу плохо сформулированным вопросом.

– При чем тут Мейерхольд? Я его не читал и спектакль не видел! – сердито оборвал ее Гребень.

Этого Женя не могла понять. Ну, сделать все наоборот, противоположно Мейерхольду, но почему не учесть его совсем не бесполезный опыт? Как Светлана могла с ним дружить? Такой крепкий, сильный, а столько слабых мест… Почему такой озлобленный?

А Гребень уже мог говорить только о своем будущем фильме:

– Начинается с того, как главный герой, писатель, выступает в клубе, где знакомится со своей восторженной поклонницей, влюбленной в его книги. Такая длинноногая провинциальная Брижит Бардо. Оказывается, она работает в клубе после окончания университета, директор обещал прописку в Москве, но за это требует от этой чистой невинной девочки… – Гребень недовольно посмотрел на Женю и с видимым усилием заменил многоточием крепкое словцо. – Ну, писатель, конечно, возмущен и предлагает ей свой кров, упрашивает приятеля, старого холостяка, фиктивно на ней жениться, чтобы выручить несчастную.

– А почему же он сам на ней не женится? – наивно удивилась Женя.

– Да он женат, – с сожалением ответил Гребень и скомкал свой рассказ. – Ну, в конце он теряет и ее, и друга. Старик влюбился, организовал ей карьеру, та стала влиятельной особой и расплатилась с главным героем отрицательной рецензией на его фильм.

– Так он писатель или режиссер? – подцепил рассказчика Кайсаров, до того равнодушно дремавший в кресле.

– Какая разница! Это неважно! – резко бросил Гребень, но тут же сообразил, что отвечает не беззащитной Жене, а авторитетному хозяину, и вежливо стал объяснять: – Здесь дело в психологии. Я хочу показать, как настоящий художник уязвим, как он одинок…

«Трудно будет снять такой фильм, – подумала Женя. – Пока получается, что его цель – любыми средствами оправдать главного героя, даже если для этого понадобится одни и те же поступки оценивать в зависимости от того, кто их совершил». А вслух спросила:

– За что же она так ему отомстила?

– Я думаю, ответом на этот вопрос и будет фильм. – Было похоже, что Кайсарову все ясно. И не только про кино. Что в подобные ситуации он и сам попадал, и отлично понимает режиссера как мужчина мужчину. – Ну, мы еще здесь поговорим, а с вами, Евгения Арсеньевна, мы как будто на сегодня можем закончить?

Хотя было это сказано и добродушно, и вполне учтиво, холодком все-таки повеяло. Что надо изменить – свое поведение, свое ко всему отношение или просто всегда так больно, когда мечты сталкиваются с тем, что называется жизнью?

12. Пожалуйста, не вешайте трубку!

– Пожалуйста, не вешайте трубку! Как вас зовут?

Женя и не собиралась прерывать разговор, тем более что собеседник представился первым: «Рахатов». Даже интересно, что дальше.

– Вы давно здесь работаете? Почему я только второй раз слышу этот хрустальный голос? А сколько вам лет? Уверен, что вы молоды, поэтому и отважился спросить. Вы замужем?

Вопросы становились все требовательнее и, по Жениным представлениям, выходили за рамки приличий. Противиться допросу она не решалась – телефон был в секретарской, Валерия уже вернулась на место и внимательно поглядывала на нее, а односложные ответы давали возможность скрыть суть допроса. Поэтому Женя сразу согласилась дать домашний номер и с облегчением повесила трубку.

Быстро вернулась в комнату, уткнулась в корректуру, но настойчивый, решивший за нее человек не отпускал, не разрешал думать не о нем.

– Евгения Арсеньевна, не возражаете, если мы с автором здесь в комнате поработаем? – В дверях стояла Аврора Ивановна с полуживым от одышки классиком.

– Конечно, – с готовностью ответила Женя и на всякий случай еще спросила: – Не помешаю?

Как будто щелкнуло, морщины на лбу Авроры чуть сместились, и всегдашнее неприятное выражение сменилось снисходительным. Женя угадала правила игры: спрашивать разрешение должна она, новенькая, а вопрос старейшины означал одно: смотрите, какая я воспитанная, как отличаюсь от тех, кто без спросу тащит в комнату и автора, и техредов, и даже со своими подружками тут, при всех болтает.

Аврора Ивановна блюла свою обособленность, старательно подчеркивала свое превосходство над остальными редакторами, но с ней Жене было проще, обоюдное «вы» как пароль облегчало общение.

Женя никак не могла понять, в чем ее изъян, неужели опять виновата провинциальность? Когда слышала обращенное к себе «ты», казалось, что ее застали голой. Ничего не могла с собой поделать, хотя замечала, что ее «выканье» обижает: одним кажется заносчивостью, другим досадно намекает на возраст.

Как переступить эту черту, если все пять университетских лет на «вы» называли даже ребят из параллельной группы? Преподаватели, кроме тех, кто вел историю КПСС, были со студентами на «вы», с отчеством. Особенно выделялся легендарный Ших, впоследствии известный диссидент. Однажды на зачете сокурснику стало плохо – перебрал предыдущим вечером. Ших не растерялся, свернул кулек из двойного тетрадного листа и протянул этот гигиен-пакет побледневшему, или позеленевшему, студенту: «Пожалуйста, Михаил Александрович».

Может быть, здешнее «ты» богемное, так говорят друг с другом писатели, художники, композиторы? Но так же обращается деревенского вида парень из АХО к старой гардеробщице…

– Будьте добры, Женя, поставьте чайник, а то у нас лифт опять не работает. – Аврора Ивановна не потрудилась связать логикой просьбу и ее мотивировку. Наверное, это означало, что автор устал, поднимаясь на четвертый этаж, и теперь ему неплохо бы выпить чаю.

«Здесь только палец дай, всю руку откусят», – подумала Женя, но воду вскипятила.

– Не очень крепко? – спросила она у классика, наливая ему из заварочного чайника.

– Чай никогда не бывает слишком крепким. – Старый, усталый человек с интересом смотрел на Женю.

Аврора Ивановна начала объяснять, почему она не может пропустить предисловие старинного друга автора, академика. По ее словам выходило, что статья написана в недопустимом для жанра разговорном стиле, с ненужными житейскими подробностями, а научный анализ отсутствует. Чтобы доказать свои претензии, она испещрила рукопись многозначительными подчеркиваниями, вопросительными и восклицательными знаками на полях. Классик смущенно кивал головой: было неловко защищать друга, да и свою биографию он не привык афишировать. А иметь научный анализ своего творчества – кто же откажется!

Из чистой, нерасчетливой любознательности Женя прочитала вчера эту статью, живую и интересную. И анализ там был, только не наукообразный, а простой и ясный, слишком ясный для того, чтобы его поняла замороченная Аврора Ивановна. Но ведь не в том было дело – вчера Аврора вслух зачитывала довольно обширные места, где положительно упоминались Ахматова, Цветаева, Мандельштам. Потом донесла заведующей, с радостью потопавшей в главную редакцию продемонстрировать не Аврорину, а свою бдительность.

– Зато из всех стихотворений мы снимем только одно…

– Только одну ногу отнимем, – почти невольно пробормотала Женя.

– Вот когда и вас будут на каждом собрании поминать, тогда посмотрим, как вы заговорите! – сердито крикнула Аврора.

Поэта же не удивило, что из страха за себя редактор калечит его книгу. Да ему ведь тоже доставалось в жизни. Полкниги – переводы, а в ней все или почти все, что он написал.

Уходя, он согнулся, еще тяжелее опираясь на толстую палку.

Аврора Ивановна на Женю не рассердилась – так была обрадована, что все обошлось, что сама со стариком справилась.

– Женечка, хочу с вами посоветоваться. Вы знаете, я редактирую книгу одной известной поэтессы, не будем называть ее имени… – Аврора многозначительно поджала тон кие губы.

Никакой тайны, конечно, не было. Шумная, толстая, молодящаяся особа, об известности которой Женя узнала только здесь, в издательстве. Когда Аврора находила в ее стихах скрытые намеки, поэтесса громко смеялась: «Да не бойтесь вы! Если что, я к Юлику на танке въеду!» Так панибратски она именовала директора Сергеева.

– И вот она очень хочет мне подарок сделать. Честно говоря, есть за что. Я очень тщательно работала над ее книгой. И стихи отбирала – она еще поразилась тонкости мое го вкуса, и строчки правила. Ну так вот, она просит сказать, что можно мне подарить. Отбросьте, говорит, стеснение, на Западе давно забыли эти церемонии. Предлагает хрусталь, отрез на пальто… Что-нибудь одно, конечно… – Лишь этот комментарий был сделан петитом, скороговоркой. Все остальные слова произнесены были медленно, значительно, с чувством собственного достоинства. Подразумевалось, что собеседнику и в голову не придет мысль о вульгарной взятке.

– Вы же знаете меня, хрусталем – в отличие от наших – не увлекаюсь, пальто у меня есть… Очень туфли черные нужны. Я знаю, она в «Березке» может купить, но как без примерки? Придется книгу дефицитную попросить, типа двухтомника Бенуа. Это будет интеллигентно.

– Конечно, – только и проговорила Женя.

По дороге домой в голове вертелось: «Неужели я могу такой же стать? Никогда!»

Открывая дверь, услышала голос телефона. Ключ, как назло, заело, а когда справилась с замком, в квартиру уже вернулась тишина. Обидно, что не успела. Так редко звонили домой, что она ценила каждый разговор. Кто же это мог быть? Не родители – на тревожный междугородный не похоже. Алина? Она сейчас на лекциях. Кайсаров? Сегодня уже говорили, все обсудили…

Даже себе Женя не называла имени того, на чей звонок надеялась, а все перебирала и перебирала близких и далеких знакомых, проверила, не сломался ли телефон, правильно ли лежит трубка, и тут же услышала:

– Добрый вечер! Вы меня узнали?

– Да-а… – Женино сердце застучало так, что, наверное, на том конце провода слышно.

– Почему поздно домой пришли? Судя по номеру, в районе «Аэропорта» живете?

– Да… – Успокоиться никак не удавалось.

– А что вы односложно отвечаете? У вас кто-нибудь есть? – В голосе Рахатова послышалась отчужденность.

– Нет, я одна. – Женя попыталась сказать фразу по-длиннее, но не получилось.

– Нет сейчас или вообще нет?

– Нет, у меня никого нет.

Конечно, гордиться одиночеством в двадцать шесть лет нечего, можно было увернуться от прямого ответа. Университетская приятельница делилась, как один бард непризнанный, узнав, что она еще ни разу не была близка с мужчиной, велел ей сначала отправиться в люди, а он потом посмотрит. Но Женин собеседник был доволен.

– Вам, наверное, ужинать надо? – Голос явно смягчился.

– Нет, я стараюсь вечером не есть, – опять слишком откровенно ответила Женя.

Еще минуту назад она предвкушала, как сядет в кресло, включит телевизионные новости и будет пить чай с глазированным сырком, добытым в издательском буфете, но сейчас есть совершенно расхотелось.

– Что, худеете? Вот это напрасно. Расскажите, какая вы.

Получилось, что Женя, загипнотизированная вниманием Рахатова, сама дала ему право задавать такие вопросы, сама вручила власть над собой, сама пообещала слушаться. Он теперь все про нее знает, а она про него? Ну, известный поэт, много книг, часто выступает, поклонниц, конечно, уйма. Да, кажется, Аврора, бывшая когда-то его соседкой, намекала, что девицы у него не переводятся. Но я ведь не поклонница, к нему домой никогда не приду. Зачем он говорил, что такие женщины, как Анна Керн, более уникальны, чем Ахматова и Цветаева?

Что из этого выйдет – неизвестно и интересно.

13. Надо

Надо хотя бы позвонить Саше с Инной, в который раз напоминала себе Женя. Раньше была готова проводить у них все свободное время, Ленечку полюбила, с удовольствием с ним оставалась, когда Нине Александровне и Инне, обеим нужно было уйти из дома. Как они ее жалели, когда она мучилась в Летательных конструкциях! Не на словах, на деле. Даже не предупредив Женю, Нина Александровна разузнала о вакансиях в издательствах и редакциях газет и журналов, выбрала самое лучшее место и принялась искать подходы…

А теперь, когда все более или менее наладилось, исчезаю? Неужели я как все – такая же примитивная эгоистка? И тут Женя поняла, что просто боится отойти от телефона. Рахатов может позвонить или не позвонить в любое время, а ему известны два номера – рабочий и домашний. Сначала это было новой, необычной, затягивающей игрой, а потом она почувствовала, что без ежедневных разговоров уже не может обойтись. Почему? Он умеет ласкать словом, – признавалась себе Женя, оправдывая свою добровольную зависимость.

Но сегодня Рахатов уехал в Свердловск, выступать. Первый день разлуки всегда самый тяжелый, и она оторвала себя от телефона.

– Тебе повезло, нам на один день «Метрополь» дали по читать.

Саша усадил Женю на толстый ковер рядом с неправдоподобно огромной, неудобной книгой – только что изготовленным в нескольких экземплярах альманахом «Метрополь». В оглавлении – любимые авторы: Аксенов, Искандер, Битов, Высоцкий…

– Хотя бы на ночь дайте, – поклянчила Женя. – Вам это развлечение, а мне для работы нужно. Сегодня как раз шум был страшный. Валерия в чистых листах обнаружила посвящение Аксенову.

– Ну и что, листы ведь от этого не стали грязными, – то ли пошутил, то ли и вправду не понял Саша.

– Да чистые листы – это уже готовая книга, только не сброшюрованная. Наконец ясно стало, зачем их читать заставляют. Ведь сколько опечаток находила, все скрывали – исправлять-то уже поздно, весь тираж отпечатан. А из-за политики могут и выдирку сделать.

– И кого же выдерут? – Саша не ждал ответа. – Выходит, твоя Валерия на Аксенова настучала? А ты говорила, что она сидела…

– Я сама была поражена. Сложный она человек. Столько в ней разного намешано, и хорошего, и плохого. Сегодня-то она в героинях ходит. Главный редактор в знак благодарности за проявленную бдительность руку пожал.

– Господи, ну и нравы у вас! Ни за что не пойду служить! Ты, Сашка, даже не надейся! – Инна возмущенно тряхнула головой, и тюрбан, сооруженный из алого махрового полотенца, раскрутился, мокрые волосы рассыпались по лицу. – Даме руку – целуют. – Она опустила голову вниз и, пряча рыжие пряди под тюрбан, добавила: – Хотя, конечно, все с ног на голову поставлено. Нелепо за такое – руку целовать. Тут без партийного рукопожатия не обойтись.

– И никто ее не осудил, даже в коридоре, между собой. – Женя спешила выговориться.

Она совсем не была уверена, что издательские дела так уж всем интересны, просто нужно было освободиться, назвать безумие не ведомственными профессионализмами, а нормальными словами. Чтобы не разучиться думать и воспринимать все по-человечески.

– Кузьминична на каждой летучке твердит: «Текстологию я вам всегда прощу, а идеологию – никогда», – имея весьма смутное представление о том, что такое текстология. И какую «идеологию» не простит – сама толком не знает. Ни определения, ни списка, действительного на год, на месяц или хотя бы на текущую неделю, никто дать не может. Не только потому, что все меняется. Невозможно быть в курсе того, чего нельзя, потому что именно «чего нельзя» и есть самый главный секрет.

Саша прекрасно знал таких теток и сам мог многое рассказать о них, да только ничего существенно нового его бы истории не открыли. Он подошел к пианино, долго рылся в нотах, сваленных кучей на верхней крышке, ничего не выбрал и одной рукой стал перебирать клавиши. Мелодия из «Травиаты», которая всегда отрывала Женю от житейских пустяков, была сейчас тайным знаком Сашиного неодобренья, но Женя не сумела остановиться.

– Выпустили роман Гончарова «Обрыв» с обрывом, без последнего абзаца – ничего, не трагедия, отправили тираж на Дальний Восток, и дело с концом! У Авроры в повести Паустовского целая страница пропущена – а, ерунда, кто это сейчас заметит! А…

– Эта Аврора только с виду покультурнее остальных, – вставила Нина Александровна. – Вообще-то они все там одинаковые. Доят писателей самым беспардонным образом. Когда отец там издавался, я избегалась – то хрустальную вазу достань, то путевку в Коктебель, то талончик на праздничный заказ…

Нина Александровна говорила спокойно, не «поливая», а всего лишь констатируя, описывая обитателей служебного зверинца. Возразить было нечего. И Женю беспокоило только одно – как бы эти новые знания не проступили в ее общении с коллегами.

– А Кайсарова ты по-прежнему переписываешь? – Оказалось, что Саша следит за разговором.

– Я не Аврора, которая, правя секретарский роман, одного героя потеряла. В чисто авторские дела не вмешиваюсь. – Женя испугалась, что и ее могут принять за варвара, и заговорила немного велеречиво: – Кайсаров иногда спрашивает насчет новых произведений, но я просто свое мнение говорю… А старые вещи приходится реставрировать. Наши асы редактирования ухитрились даже намеки на тридцать седьмой выкорчевать.

– Женечка, а вы не слишком неосторожны?

– Я эти куски аккуратно печатаю и вклеиваю в текст, показываю Кузьминичне два-три безобидных места… Дальше, говорю, все в том же духе. Расклейки-то у нас начальство не читает.

– Это дилетантизм. Редактор не имеет право относиться к литературе как нормальный человек. – Было непонятно, шутит Саша или говорит серьезно. – Эту профессию создал Сталин. Человек, умеющий писать, в редакторе не нуждается.

– Как это? Все-таки взгляд со стороны… Иногда ошибки бывают… – Жене очень хотелось найти внятные, недемагогические доказательства необходимости профессии, которую она самозабвенно полюбила.

– Да ты же просто исправляешь то, что другие напортачили. И цензором служишь! Теперь, конечно, уже нужны редакторы-спасатели, но их давно повывели! – Что-то сильно задело Сашу. Похоже, его раздражала Женина погруженность в работу. – А насчет ошибок? Да пусть даже ляпы пройдут… Ну, помог бы редактор Толстому сроки беременности маленькой княгини соблюсти… Ну, указал бы Чехову, что в «Толстом и тонком» у мальчика на голове то фуражка, то шапка… А знаешь ли ты хоть одного редактора, который бы у Тургенева исправил то место, где у него цветут растения, которые распускаются в разное время года? В мелочах, да и то не во всех, навели бы порядок, а сколько бы вреда принесли! Хотя, может, цитаты и надо проверять. В том журнале, куда я сейчас отдал статью, проверщица этих цитат – единственный культурный человек. Редакторша почти ничего не читала, о чем я пишу. Завотделом неплохой мужик, но – темный лес. Дальше еще более темный зам и, наконец, вершина невежества – главный. Испугался фамилии Бахтина – спутал его с «метропольцем» Борисом Вахтиным!

– Сашок разбушевался! – стала утихомиривать зятя Нина Александровна. – Тебе не везло с редакторами, но всю-то профессию зачем чернить! В вас, Женечка, еще никто не влюбился? – перевела разговор на другую тему. – Смотрите, остерегайтесь. Рахатов уже меня расспрашивал, что это за новая редакторша с таким приятным голосом. Но не бойтесь, я ему твердо сказала: «Руки прочь!». Он засмеялся, но надулся. Хотя у него сейчас не поймешь – с кем и где живет. Я уверена, Сима его только на длинный поводок перевела. Она его от себя никогда не отпустит.

Струсив, Женя уткнулась в «Метрополь». Вот и еще одно доказательство того, что все надо держать в секрете.

– Никаких Рахатовых! – провозгласила Инна. – Сашка уже ревнует.

– Не завидую, если он начнет тебя своей поэмой душить. – Саша криво усмехнулся. – Давайте выпьем чего-нибудь.

14. «Дома творчества дикую кличку…»

«Дома творчества дикую кличку…» – Женя уцепилась за цитату, приближаясь к месту свидания, первого. А страх подбирался быстрее. Вдруг он опоздает? Спрятаться тогда, может быть? Как хорошо, что весна началась! Позавчера еще голые ветки торчали, но один день солнышка, и на всех деревьях тонкое зеленое кружево. Шубу эту дурацкую сняла наконец. Сколько ей уже лет? Родители купили в честь поступления в университет. Сначала мне, на следующую зиму – Алине, и только потом маме: в один год три шубы было не достать, да и дорого. Мама до сих пор бережет, в театр да в гости надевает, когда садится, подол с угла подворачивает, чтобы мех не вынашивался. А шуба всего-навсего из черной цигейки, здесь только провинциалы, из тех, что попроще, в таких ходят, в комплекте с серым деревенским платком и уймой авосек. Стало стыдно за такие мысли, защемило сердце от любви к родителям. Надо съездить в Туров, хорошо бы с Алиной. Да нет, нельзя. Придется подождать – может быть, она еще к мужу вернется? Только бы знакомых не встретить. Кажется, сейчас никого из издательских авторов здесь нет.

Женя замедлила шаг и внимательно осмотрелась. Новое трехэтажное здание из красного кирпича виднелось за раздетыми еще деревьями парка, на крыльце – никого. От старого здания с белыми колоннами кто-то идет ей навстречу. Серое пальто в елочку с наглухо застегнутым воротом, рыжая лисья шапка надвинута на лоб – и джентльмен, и богема.

– Наконец-то! – Рахатов плавно наклонился и поцеловал холодную руку, с которой Женя заранее сняла перчатку. Серые глаза с мешковатыми веками смотрели пристально, а что надеялись они увидеть, Женя не понимала. – Вы замерзли? Пойдем ко мне? – заискивающе предложил он.

– Разве я опоздала? – Женя начала отвечать по порядку. – Нет, мне совсем не холодно. Мы же собирались только погулять? – Она улыбнулась, пытаясь смягчить твердость своего ответа. Но улыбка была неуместна.

– Я столько подчинялся вам… Ни одного свидания в жизни так не ждал… Вы приехали… Неужели…

Бессвязные слова кружились, толпились все теснее, громоздясь друг на друга…

Смотря себе под ноги, Женя усердно чертила носком сапога прямые линии и круги.

– Мы же договорились… Вы хотите сломать наши хрупкие отношения, нашу дружбу? – Она подняла голову, встретилась взглядом с Рахатовым и не выдержала тяжести, отвела глаза.

– Ну что же, если вы это так понимаете… – угрожал ей посторонний, холодный человек.

Женя увидела пропасть. Все туда рухнет: и телефонные разговоры, и их ожидание, и это счастливое состояние, сознание того, что ты не одна, что тебя любит такой известный, такой добрый человек… Вспомнилось, как в издательстве Рахатов подсел к неухоженному старику и после ритуальных «а помнишь…» – оказалось, что они вместе учились в Литинституте, – стал настойчиво допытываться, как он сейчас. Тот, словно стыдясь, признался, что не может достать коринфар для жены-сердечницы. Рахатов тут же, из предбанника Валерии, позвонил какой-то Танечке в аптекоуправление – телефон знал наизусть, видимо, от частого употребления, – да еще всучил бывшему однокашнику, не считая, всю пачку денег, что оказалась в его бумажнике.

Сердце Женино дрогнуло, бледное от холода и от страха лицо вспыхнуло румянцем, и она пошла на попятную:

– Вы так легко от меня отказываетесь?

– Да это же не я, а вы, – устало объяснил Рахатов.

– Я не понимаю, почему? – Она сделала еще один шаг назад.

– Что же тут непонятного? Вы меня отвергаете да еще заставляете что-то объяснять…

– Я?.. Отвергаю?..

Женя почувствовала, что причиняет Рахатову боль. Голос задетого самолюбия она еще не умела распознавать.

– Если женщина предлагает мужчине дружбу, значит, он ей безразличен… – Рахатов не подозревал, что это непреложное, на его взгляд, правило может быть кому-то неизвестно.

– Нет, нет, я совсем не это хотела сказать… – Женя судорожно искала слова, которые бы успокоили его. – Я люблю вас.

Рахатов недоверчиво посмотрел на нее. Он снова был поражен. Лишь в кино можно прокрутить пленку назад и посмотреть, как из руин один за другим взлетают куски и складываются в целый и невредимый дом.

Не дотрагиваясь друг до друга, они направились к новому корпусу, по широкой, покрытой ковром лестнице поднялись на второй этаж, вошли в его номер. Рахатов молча помог Жене снять пальто, повесил его на плечики. Пока он сам раздевался, Женя замерла у балконного окна. Во дворе, где они только что стояли, никого не было. А если их кто-нибудь видел? Теперь все равно…

Рахатов медленно повернул ее лицом к себе, стал гладить волосы и, шепча ласковые слова, какими успокаивают маленьких девочек, прижал ее к себе. В твердости, с какой он это сделал, была и нежность, и сила…

– …Знал, что мне с тобой хорошо будет, но такого не ожидал… И от себя не ожидал… Удивительная это вещь – тяготение двух людей друг к другу. Удивительная… Когда, конечно, это не просто влечение полов, а нечто гораздо большее. Любое прикосновение, дыхание, голос, даже молчание рядом – все становится радостью, все превращается в праздник, все волнует до глубины души. Я открыл тебя, и ты открыла меня. Открытие произошло, и тут же возникло огромное доверие. А это так важно! Я очень тебе верю, очень. В надежность твою, в твою настоящую, до последнего вздоха любовь, в твои слова, поступки, во всю тебя. И никакой иной радости, кроме тебя, у меня фактически нет. Знаешь, как мне хорошо от того, что у меня есть ты! Вот зовут меня к телефону, я иду порой чуточку озабоченный и хмурый, готовясь к какому-нибудь неприятному разговору… И вдруг ты!!! Знаешь, какая радость сразу вливается мне в душу! Голос у тебя звучит как самая лучшая музыка. Слушаю его, и все во мне успокаивается, приходит в гармонию. Дел у меня великое множество, я в них порой захлебываюсь, пускаю пузыри, но твоя нежность так согревает меня, так окрыляет мне душу… Умница моя глупенькая! Умница потому, что любишь меня, а глупенькая оттого, что занимаешься самоистязанием и самоедством…