Душа моя написана. Романы, повести, рассказы, женские афоризмы

Эта ласка утешила Женю. А огорчила ее будничность, с которой он слишком долго мылся в душе, тщательно одевался, с трудом попадая ногой в брюки, пил воду, ополаскивал стакан. Значит, все-таки не разочарован? О себе она не думала, все равно только так она могла сохранить отношения, без которых уже не могла обойтись. Оскорбительно это не было.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Рахатов как будто очнулся, возник из небытия.

Женя кивнула головой, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

– Вот бы держать тебя в инкрустированной шкатулке и вынимать, когда нужно… – Он не заметил эгоистичности своей мечты. – Давай чай пить.

Как надо теперь разговаривать? Ведь что-то должно измениться? Но Рахатов сделался всего-навсего внимательным хозяином, ненавязчиво следящим за тем, удобно ли его гостье, все ли угощения она попробовала, и Женя заговорила так, как будто она в очередной раз рассказывает ему по телефону свой день.

– Я боялась опоздать: еле вырвалась с работы. Уже верстка второго тома Кайсарова прошла, а мне вдруг объявляют: в собрание сочинений можно включать только то, что многократно издавалось.

– Что значит «многократно»? – Рахатов подался вперед и напрягся.

– Вот и я не поняла, и главный редактор, и даже директор. Звонили начальству, самое высокое в загранкомандировке, а поменьше тоже недоумевает. Полдня совещались, пока не решили, что «многократно» начинается с двух раз.

– Не понимаю, это что же, в собрание сочинений можно включать только те стихи, которые уже два раза печатались? Обязательно в книгах или можно в газетах или журналах? – забеспокоился Рахатов, как будто речь шла не о Кайсарове, а о нем.

– Вы бы еще спросили, надо ли с собой приносить веревку? Да с этим бороться надо! Зачем читателю собрание сочинений, устаревшее уже в день выхода?!

Столь болезненный интерес Рахатова к издательскому делу удивил Женю. И еще больше удивил его испуг. Столько книг выпустил, а все думает только о том, как бы увернуться от издательской махины, как будто это непредсказуемый механизм, в устройстве которого ему не разобраться! И пиетет к ней самой проскальзывает, очень неприятный. Как у владельца автомобиля к работнику станции техобслуживания. Но я-то могу лишь информировать и советовать.

– Женечка, вы мне теперь близкий человек, и вам я могу сказать… – Рахатов отошел к окну и промокнул лоб белоснежным платком.

Забыв все свои упреки, Женя приготовилась услышать тайну, которую она, конечно же, никогда не выдаст. А может быть, это касается их отношений, их будущего? Он ведь теперь за меня отвечает… Почему тогда «вы», а не «ты»? Почему перестал обнимать?

– …Дело в том, что, кажется, с будущего года мое собрание сочинений будет выпускать ваша редакция.

Разочарование, недоумение, неловкость, горечь – все это надо скрыть. Женя давно знала, что он хлопочет об этом издании, знала и о сопротивлении заведующей, возмущенной якобы несправедливостью: не прошло еще положенных пяти лет после выхода избранного, а он куда замахнулся! Что-то крылось за такой неприязнью. Значит, он победил? Женя угрюмо молчала.

– Вас что-то огорчило? – Рахатов вернулся на диван и приобнял Женю. – И я жалею, что редактором будет Петр Иванович. Конечно, с вами было бы лучше, но мы с ним всегда работали, он обидится, если я вас попрошу.

– Совсем не в этом дело. – Долго молчать Женя не умела.

А дело было и в том, что она сейчас узнала, и в том, что он об этом именно сейчас заговорил, и в том, о чем он даже не заикнулся.

– В чем же? Глупенькая, не надо ревновать меня к моим книгам. Ты бы первая меня бросила, если б я был никто, ни чего не делал. Трехтомники не каждый год издают, да и не каждый может их издать. Ты вот тоже увлечена. На службу позвонишь – ты как на иголках, всегда что-то горит. Я же не обижаюсь.

– Обижаетесь… – Женя приняла предложенную причину. – Мне пора! – Она резко встала подошла к шкафу и сама надела пальто.

– Давай хотя бы посмотрим расписание, может быть, можно еще посидеть. – Рахатов попытался удержать Женю, но ей показалось, что только из вежливости. – Я тебя провожу?

– Ни в коем случае! – Женя быстро чмокнула его в щеку, на секунду замерла у двери, прислушалась, нет ли кого в коридоре, надела на лицо выражение независимости и вышла из комнаты, как нырнула в холодную воду.

Теперь бы никого не встретить. А за калиткой уже не страшно – мало ли почему я здесь.

– Женя? Какими судьбами?

На лестнице она налетела на лысого человека в стоптанных тапочках и темно-синих шароварах с вытянутыми коленями. Откуда взялся? Он ведь в соседней редакции работает. А, член союза… Хвастался этим, когда пили чай с его тортом, которым он отмечал выход книги со своим предисловием. Как же его зовут? От страха никак не могла вспомнить и смешалась еще больше: что ему сказать?

– Я по делу здесь была.

– И у кого? – спросил он и, как почудилось Жене, двусмысленно ухмыльнулся. – Все равно я узнаю.

Но эта угроза ее уже только рассердила. Так захотелось ответить: «А какое ваше дело?» или хотя бы: «Простите, я тороплюсь». Но тогда он затаится и назло будет сплетни распускать. А что в издательстве этим не брезгуют даже мужчины, Женя успела убедиться, и не однажды.

– Никак не пойму, чего директор со своим заместителем не поделили? Сегодня из-за пустяка сцепились при всех, как кошка с собакой, – без всякой связи с предыдущим брякнула Женя.

И попала в точку: в свару постепенно втягивалось все издательство, причем вражда начинала приобретать политическую окраску. Правда, раздел на два лагеря не был нов. Даже Женина редакция разделилась на две группы, неприязнь между которыми то вспыхивала и с помощью базарного крика делалась достоянием не только всего коллектива, но и приходящих авторов, то уходила в подсознание. Но существовала всегда, как вирус в родильных домах нашего отечества, который не вывести никакими санобработками. А началось все с колбасы: лет пятнадцать назад в одном из праздничных заказов не оказалось сервелата, и комната, в которую попал ущербный набор, возненавидела другую.

Женин собеседник увлекся, стал подробно излагать свою версию. Из этой путаницы было понятно только то, что его обижали оба – и директор, и зам, что он хочет быть объективным, находиться, так сказать, над схваткой, поэтому ему достается от обоих лагерей. То и дело повторялось: «он говорит… я ей ответил…» В общем, след был запутан, Женя с чистой совестью вставила: «Извините, спешу» – и бросила нежеланного собеседника.

Только дойдя до знаменитого переделкинского кладбища, Женя перестала ловить на себе взгляды, перестала искать и бояться найти знакомые лица. Подошел полупустой поезд, она села на переднее сиденье, где было только одно место – значит, без соседей, лицом к стене – никто не увидит и не узнает. «Все-таки у меня хватило смелости!»

Стемнело, за окном с трудом можно было разглядеть деревенские дома, поля, еще покрытые снегом. Страхи потихоньку улетучились, огорчения показались надуманными. Жене стало одиноко и спокойно.

15. Одиноко и спокойно

Войдя в Женину квартиру, мама скинула босоножки, на цыпочках прошла в комнату и первым делом задернула шторы на окнах – те, кто не забыл еще старые времена, стараются всегда, когда только возможно, не пускать посторонний взгляд в свою жизнь.

– Эх вы! – горько вздохнул отец. – Вернулись бы домой, преподавали бы сейчас в педагогическом, по квартирам бы не мыкались… Алина совсем с ума сошла! Муж был такой приличный, заботливый. В крайнем случае можно было друга завести… А этот Корсаков… – Он не нашел приличных слов, тяжело сел на стул, наклонился и стал расстегивать сандалеты.

– Знаешь, он пошел со мной в магазин, так я все время боялась, вдруг люди за моего мужа его примут, так он старо выглядит, – зашептала мама, нехорошо улыбаясь. И уже громко: – Нет, ты скажи, сколько ему лет?

– Мам, ну как ты можешь! Не знаю я, сколько.

Родители остановились в Москве по пути в санаторий имени какого-то партсъезда. Третий день обсуждали безумный поступок Алины. Для них слово «развод» звучало как «позор».

Алина говорила, что Корсаков, ее новый муж, похож на Сократа. Лысый веселый художник, готовый к умному лукавому разговору. Наслушавшись его речей, Алина поверила в свой талант, отбросила семейные предрассудки, решив, что родители прожили свою жизнь зря. Она опьянела от ощущения внутренней свободы и не захотела ломать комедию, когда первый муж предлагал пожалеть предков и изобразить, что все по-старому.

При постороннем человеке, почти своем ровеснике, папа подавленно молчал, а у Жени выложил все, что его возмутило. Из солидарности с сестрой она не поддакивала, хотя со многими отцовскими резонами была согласна. Правда, когда Алина рассуждала о творчестве, о любви, о смысле жизни, Женя тоже соглашалась. И Рахатов намного старше… В общем, в голове была полная каша, в духе «и ты права, Сара».

А сердце ничего не подсказывало. Оно как будто оцепенело и ждало одиночества. Чтобы во всем разобраться, чтобы спокойно разговаривать по телефону и встречаться с Рахатовым.

– Твои-то надолго сдают? – Папа выпил холодного кваса, отдышался и смог говорить без ярости.

– Лет на пять. Хозяйка уехала с мужем в Америку. – Женя обрадовалась, что наконец-то и до нее очередь дошла. Увлеклась, пытаясь рассмешить родителей историями из редакторского быта: – Одна дама правила очень плохой перевод. Доделала, оставила на столе, чтоб автору передали, а сама уехала в отпуск. В дороге вспомнила, что забыла стереть гневные карандашные пометки, сделанные в сердцах. И вот в редакцию приходит телеграмма: «Устроилась хорошо уберите проститутку с полей».

Но никто даже не улыбнулся. Пришлось объяснить, что поля есть у рукописи, а проститутка – эвфемизм, заменяющий исконно русское слово…

– Кайсаров тебе с квартирой помочь не может? – папа резко сменил тему. По его понятиям, если нет своей жилплощади, значит, дочка не может быть счастлива.

– Папочка, но он же только хороший писатель. Он даже поста никакого не занимает.

– Но ты писала, что редактируешь важного начальника. – Мама подняла голову от штопки шерстяных Жениных рейтуз, отысканных ею при разборке платяного шкафа, и сдвинула очки на лоб.

– Это другой. Его я просить не могу, неудобно, – «и бесполезно», уже про себя добавила Женя.

Полтора месяца назад ее вызвали к директору. Там было собрано так называемое издательское руководство, но не привычно, вокруг шефского места, а за длинным полированным столом, на котором несуразно, как начинающие фигуристы, притулились разнокалиберные чашки, вазочки с мелкими сластями, не оставляющими крошек и жирных пятен. Напряженно изображая непринужденность, все пили остывший чай.

Сергеев представил Женю по-заграничному подтянутому пожилому господину в светлом шерстяном костюме из дорогой ткани. Над верхней губой у него набух большой зеленый прыщ, за который ей почему-то стало очень неловко.

Женя впервые видела его живым. Все-таки на портретах и по телевизору они совсем другие. Как там умеют придать человеку значительность, даже низкорослость скрыть. Сталин был невысок, а ни по одной кинохронике этого не скажешь.

– Вот никак не можем уговорить Ивана Иваныча выпустить хотя бы шеститомник. Что же повторять предыдущее собрание сочинений, пять всего… – Директор напыжился от гордости за свою смелость – такое высокое начальство не каждый, мол, посмеет критиковать. Шварцевская ситуация, да и только.

Но Иван Иванович вел себя, как и следует человеку его ранга – подобострастия не поощрял и приторности пролитого на него елея не чувствовал.

– Кто будет предисловие писать? Надо ли комментарии? По какому изданию расклейку делать? – Женя задавала профессиональные вопросы, и этот разговор, заманчивый для писателя любого калибра, отгородил их от остальных.

Иван Иваныч вынул из своего портфеля два экземпляра предыдущего собрания сочинений для расклейки, и Женя обнаружила три третьих и только один второй том.

– Вот видите, уважаемый Иван Иваныч, мы вам лучше го редактора дали. – Директору бы только себя похвалить – любой повод сгодится.

«Если они лучшей называют за то, что цифирки на книжках разглядела… недорого же стоят их оценки», – подумала Женя.

Когда писатель ушел, Женя задала еще один вопрос: по инструкции нельзя одновременно с собранием сочинений выпускать другие книги того же автора, а в плане стоит иллюстрированное издание его лауреатского романа. Все рассмеялись, и каждый сверчок сел на свой шесток: Женя на редакторский, остальные – на руководящие…

…Родительское расследование между тем продолжалось:

– А парень нас встречал, он кто?

– Саша? – По лицу Жени разлился ровный, спокойный свет. – Саша – самый надежный, самый близкий нам человек. Алина считает, что у него абсолютный слух в литературе. Неудачно женат, правда…

– Ты замуж выходить собираешься? А если с квартиры прогонят? Вдруг в Москве совсем прописку запретят?

Родители безошибочно выбирали вопросы, ответы на которые и Женя хотела бы знать. Странно, они не радовались тому, что у дочери есть любимая работа, что она живет в любимом городе. С одной стороны, понятно – врач не обращает внимания на здоровые органы, а говорит только о том, что болит. Но они как будто стараются доказать, что обе дочери живут неправильно, что все, чего они добились, не стоит и ломаного гроша.

– Ну, распланирую я сейчас будущее. Интересно, какой план вас удовлетворит – пятилетний, семилетний или, может, до двухтысячного года? Лучше, конечно, до конца моей жизни… Наше государство уж сколько лет такие планы строит. Тебе, папочка, лучше известно, какой от них толк и как они выполняются. – Жене показалось, что родители восхищены ее остроумием, что она глубже их понимает жизнь, и продолжала уже в менторском тоне: – Вами управлял страх, вы боялись сказать лишнее, поэтому и друзей не завели. Боялись дачу построить – что люди скажут… Папа даже карьеру не сделал – разве такого места ты достоин? А мама! Зачем ты шторы всегда задергиваешь, что скрываешь? Да у вас даже в мыслях нет ничего такого, что бы противоречило сегодняшней газете!

Женю никто не останавливал. Мама съежилась и, как всегда, когда терялась, не понимала чего-то, с надеждой смотрела на папу, а тот грустно, снисходительно улыбнулся:

– Мы свое уже прожили, ничего нам не надо… Только бы вы были счастливы… В Турове я бы мог тебе помочь, а здесь – не знаю… Будь с людьми добрее, не заносись…

Он говорил медленно, тихо, как будто знал правду, о которой дочери рассказывать бесполезно – молодая еще, все равно не поймет.

А Жене становилось все неуютнее. Она чувствовала, что беспокойство отца – правильный диагноз. Но ведь и он не знает, что делать, сам же сказал. Добра мне хотят, а все осудили, все вверх дном перевернули, везде какие-то тряпки валяются, на кухне не пройти – банки, кастрюли, еда всякая, нарушили всю жизнь, по телефону свободно поговорить не могу.

Перепутав причины и следствия, Женя нашла самый стандартный и простой выход – рассердилась на родителей.

Утром проснулась от вкусного запаха, напомнившего детство – варенье, пироги, кажется, с малиной. Громкий шепот… Сегодня уезжают.

– Мамочка, ты что же, спать не ложилась?

Все белье выстирано, даже постельное – его Женя всегда сдавала в прачечную. Вьетнамская циновка, скоропостижно разрушавшаяся после того, как ею позавтракали мыши, обшита по краям чем-то знакомым. Да это же старое шерстяное платье, давно уложенное в коробку с тряпками, – при следующей генеральной уборке или следующем переезде отправилось бы в мусоропровод. На кресле раскинуты выстиранные и выглаженные шторы.

– Эти банки тебе, вот эти – Алине. Умывайся, давай вместе позавтракаем.

На мамином лице были скорбь и покорность, какие бывают в церкви на лицах верующих старушек. Папа уговорил не вспоминать обиды. Если сейчас попросить прощения, то без ссоры не обойтись. Лучше сделать вид, что ничего не произошло. Требовать можно только от себя. Родителей уже не переделать, а я потом все в одиночестве обдумаю.

– Зря вы поездом едете: жарко, долго, грязно…

– Мама любит… Сядет в купе – сразу начинает отдыхать. Да и не привыкли мы к самолетам. – Отец был рад переменить тему. – В прошлый раз с нами ехал декан горьковского института, так он за нашей мамой ухаживал, потом со всеми праздниками ее поздравлял… Девочки, живите дружно, помогайте друг другу. – Это уже на вокзале.

16. О господи!

– О господи! Голова как трещит!

Женин сосед по камере (она-то добровольно считала рабочую комнату залой или гостиной) с раздражением и грохотом выдвигал один за другим ящики своего стола. Наконец в нижнем нашарил полупустой флакон зеленого одеколона франко-советского производства, подаренный ему родным коллективом ко Дню Советской армии. Дрожащими руками отвернул крышку, хлебнул, запрокинул голову. Шумно прополоскав рот, немного пораздумывал и проглотил жидкость как лекарство.

Никто не обратил внимания на неэстетичную процедуру, а Женю чуть не стошнило. Выскочила в коридор и наткнулась на Валерию.

– Поздравляю вас! Чистые листы первого тома Кайсарова пришли! – У нее в руках была стопка уже разрезанных и просмотренных страниц. – Опечаток, кажется, нет, но бумага подкачала – то в голубизну ударяет, то почти желтая. В книге будет некрасиво смотреться.

– Что же делать? – В таких тонкостях Женя еще не разбиралась, но Валерия вон как озабочена, и Кайсаров, наверное, расстроится…

– Пойдите к Вадиму Вадимычу, только он может помочь.

И Женя, схватив листы, помчалась на пятый этаж.

Заместитель директора, продолжая говорить по телефону, кивком показал на стул.

Какая странная у него прическа. Издалека – аккуратно уложено, вблизи же видно, что клочок длинных волос перекинут с правой стороны на левую, чтобы спрятать лысину. А если ветер?

Стараясь не прислушиваться к неторопливому разговору, ничуть не ускорившемуся от ее прихода, Женя стала разглядывать книги в старинных резных шкафах.

– Подошли человека, завтра, часа в три, я все устрою. Да, чуть не забыл, мне два рулона рубероида для дачи нужно. Сделаешь? Ну и ладненько… Ты что так запыхалась?

Женя не сразу сообразила, что Вадим Вадимыч уже кончил телефонный разговор и обращается к ней – так вкрадчиво, мягко он задал свой вопрос, слишком интимный при их дистанционных отношениях. А поняв, чересчур быстро ринулась к столу, чтобы показать листы.

– А-а… Конечно, некрасиво… как слоеный торт. Мы головку закрасим, верхний обрез. Я обещал Кайсарову, что другие тома будут на хорошей бумаге. Конец квартала – выбирать не приходится. – Вадим Вадимыч изучающе посмотрел на Женю и, расплывшись в улыбке, взял ее за руку: – А про тебя очень хорошо все говорят, молодец! Может, тебе что нужно?

Сделав вид, что ей надо пригладить волосы, Женя отняла руку и села на самый дальний стул. Во рту пересохло, и «спасибо» получилось почти неслышно.

– Возьми подписку на Цвейга, он ведь у нас по жребию был.

Новое «спасибо» прозвучало слишком громко. Женя, как всегда, не посмела отказаться, хотя собрание сочинений Цвейга она как раз вытянула. Не решилась огорчить человека, как оказалось, к ней так расположенного.

– Хороших работников, понимаешь, не ценят у нас. Этот, – Вадим Вадимыч показал на стену, за которой находился кабинет директора, – любого предаст. Ты с ним как?

Женя пожала плечами – откуда ей знать, как?

– Вот-вот, ты ему в лапы не давайся. Мне один очень известный и уважаемый художник говорил, что вот он, этот, прощается с тобой дружески, даже до лифта проводит, дверцу откроет, а там и пустой колодец может оказаться, про пасть. В хозяйственных делах, понимаешь, совсем не разбирается. Или чересчур хорошо разбирается. Говорят, дачу себе строит из материалов, которые издательству на ремонт выделены. Но это между нами…

«Какое “между нами”!» – подумала Женя. Сто раз уже слышала она шушуканье и про художника, и про дачу.

Зазвонил телефон, и Женя, ругая себя, потихоньку выбралась из кабинета. Получилось, что она теперь обязана Вадиму. За что? И когда, как потребуется расплачиваться?

В конце дня из производственного отдела принесли пухлый синий том с золотыми тиснеными буквами: «П. Кайсаров. Собрание сочинений». Как некрасивая девочка из стихотворения Заболоцкого, что бескорыстно радовалась чужому велосипеду, Женя в упоении показывала всем книжку. Техредше, случайно заглянувшей в их комнату, рассказала, как ходила к Вадиму Вадимычу.

Аврора Ивановна отвела Женю в сторону:

– При ней, – она показала на пухленькую техредшу, – про Вадима ни слова.

– Почему? Я же ничего плохого не говорю.

– Все равно. Она его любовница.

– Как это может быть известно? – спросила Женя, вместо того чтобы оборвать сплетницу. «Вдруг и про меня такое же говорят?»

– Их видели вместе в ресторане ЦДЛ, – привела Аврора неопровержимое, по ее мнению, доказательство.

В вечернем телефонном разговоре Женя подробно обрисовала Рахатову эту поучительную, с ее точки зрения, картинку издательских нравов, которая, однако, Рахатова ничему не научила, наоборот:

– Совершенно тебя не понимаю. Я – другое дело. Мне есть кого бояться, все-таки жена, сын. А я не страшусь, ни чего не скрываю. Да, порой люди судачат, а потом очень быстро привыкают к новости, какой бы она ни была. Вот напряги память и попробуй назвать хотя бы одно женское имя, связанное с известным писателем, политическим деятелем, художником и преданное позору или анафеме? Я такого имени не нашел. Анна Керн? Мария Денисова? Ели завета Воронцова? Лиля Брик? Вероника Полонская? Ольга Ивинская? Или, может быть, смеялись над их мужьями, над Осипом Бриком, Михаилом Яншиным? Чепуха все это. Дело в том, как сам человек относится к событиям и к самому себе. Можно втягивать голову в плечи, а можно высоко поднять ее и так держать всегда. А ты, как зайчик, тени своей пугаешься. Можешь мне объяснить, почему?

– Сто раз объясняла: если вы не хотите быть со мной вместе… – Этими словами Женя заменяла другие, которые она не произнесла бы, как ей казалось, никогда и ни за что, так они были унизительны для нее.

– Да нет же, нет! Хочу и буду! По-разному могут складываться обстоятельства, но, что бы ни происходило, я – рядом с тобой, а если какое-то время не рядом, все равно, я принадлежу одной тебе! Тебе и никому больше! Вот были у меня сегодня гости – получилось даже неудобно: я все время уходил от них в свой кабинет и погружался в мысли о тебе. Говорил, что выпил лишнюю рюмку, а на самом-то деле я был там с тобой, мое солнышко… – Взволнованная нежность зазвучала в голосе Рахатова, и он помолчал, чтобы осознать и запомнить это новое для него чувство. Но в установившейся тишине не было ответных признательных импульсов, и ему пришлось вернуться к горькому началу разговора: – Оставить Симу – значит отрубить голову человеку, который двадцать лет не в пример многим и многим бесстрашно сражался за меня с моими идейными и творческими недругами, помогал мне в тысячах разных дел… Как же я отрублю ей голову? Ты же добрая, ты этого не захочешь. И сына я не могу бросить. – Рахатов даже устал, убеждая себя в своей полной правоте.

Попрощавшись, Женя не смогла усидеть на месте. Как будто машина на большой скорости с визгом затормозила и вновь понеслась. Стала бегать из угла в угол, попробовала читать. Детектив – ничего не поняла, отложила. Свежая «Литературка» – ну и чепуху пишут!

Позвонила Алине. Соседка прогнусавила: «Их нет дома, они мне не докладывают, куда ходют…» – и бросила трубку. Кайсарову же я не сказала, что книга вышла. Предвкушая его радость, волнуясь, набрала номер.

– А, Евгения Арсеньевна… Я знаю, мне директор звонил, поздравлял. Обещал завтра свой экземпляр прислать с шофером. Как там у нас дальше, все в порядке? Ну, извините, у меня сейчас гости.

Наверное, в таком состоянии о самоубийстве думают или начинают пить, а я даже не курю. Сама во всем виновата. Что в моей жизни только от меня зависит, зачем я ко всем прилепляюсь, путаю их жизнь со своей? Вот и получается – в чужом пиру похмелье, и какое тяжелое.

Зазвонил телефон. Неужели Рахатов? Стыдно стало?

– Мне поговорить с тобой очень нужно… – Сашин голос звучал подавленно. – Выйди, а? Я у твоего дома.

Одному человеку понадобилась, пусть хотя бы как жилетка. Наверное, Инна его допекла. Как можно так пользоваться Сашкиной деликатностью! Ему ведь только тяжелее оттого, что он не может огрызаться и кричать.

Джинсы и рубашку переодевать не стала, шпильку, которой кое-как были заколоты волосы, положила на стеклянную полку в ванной и, не глядя в зеркало, пару раз провела щеткой по распущенным прядям. Губы Женя не красила, хотя Алина убеждала, что помада делает лицо более выразительным. А Рахатов любую косметику не любит… Да он и брюки запрещает носить…

– Это – вам!

Саша театрально протянул веточку с ярко-красными ягодами, которую скорее всего сорвал с рябины из дворового скверика. Никакой удрученности. Успел уже запрятать свое настроение, или ничего и не случилось?