
Полная версия:
Временные провалы: История Эвелины Морган
— Расскажи мне о ней. Пожалуйста. Расскажи всё.
— Я как будто смотрю мексиканский сериал, — шёпотом произнесла Кристина на ухо Салли.
Салли только кивнула, в очередной раз лопнув пузырь от жвачки со звонким щелчком — отчего Эвелин вздрогнула. Салли виновато замяла жвачку за щекой.
А Нора уже начала свой рассказ — о Дейзи, о семье, о том, как её прапрабабушка возвращалась в Англию...
— Стоп. Стоп. — Кристина вдруг вскинула руку, перебив её на полуслове.
Все обернулись. Нора застыла с открытым ртом.
— Ей нельзя это знать, — Кристина понизила голос до заговорщицкого шёпота, но говорил она так горячо, что слышали все. — Если уж я что поняла из фильмов про путешествия во времени, то это то, что человеку из прошлого нельзя знать своё будущее или будущее своей семьи. Иначе всё может измениться!
Она ткнула пальцем в сторону Эвелин, потом перевела взгляд на Лору:
— По недосмотру Лоры Эвелин и так уже знает многое. И к чему это приведёт — мы не знаем. А судя по тому, что я уже услышала... — Кристина набрала воздуха, — Нора может уже не появиться на свет.
И только теперь она осознала, что только что произнесла.
Тишина упала на лавку, как топор. Салли замерла с жвачкой во рту. Лора побледнела. Нора медленно повернулась к Кристине — и по спине её пробежал холодок: «уже не появиться на свет»... Значит, сама она сейчас, вот эта вот, стоящая здесь с живым сердцем и бьющимся пульсом, могла просто... не случиться?
Кристина судорожно прикрыла рот обеими ладонями и замотала головой в разные стороны, что-то нечленораздельно бормоча сквозь пальцы. Слова «не появиться», «не родиться», «ой-ой-ой» вырывались у неё сквозь ладони мелкими обрывками.
— Кристина! — прошипела Лора. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сказала?
— Я не хотела! — выдавила та, убирая руки от лица. — Оно само вырвалось! Мы же все думали об этом, просто я одна произнесла вслух!
Все взгляды медленно сошлись на Эвелин. Та стояла неподвижно, всё ещё держа Нору за руки, и смотрела на Кристину широко раскрытыми глазами. Она не всё поняла из этих странностей — «фильмы», «на свет появиться» — но общий смысл до неё дошёл с ледяной ясностью: что-то в будущем, где она сейчас оказалась, могло стереть эту девушку — девушку с лицом похожим на неë.
А Нора стояла, и её пальцы дрожали в ладонях Эвелин.
Кристина виновато перевела взгляд с Норы на Эвелин и обратно. Потом глубоко вздохнула, откашлялась и выпалила:
— Ладно. Я постараюсь объяснить.
Она подняла палец, указывая на Эвелин:
— Ты. По известной нам истории, пропала в 1915 году. Вследствие этого твоя семья перебралась в Англию.
«Вследствие этого» — произнесла она осторожно, нарочно не уточняя, что к переезду привела не только пропажа дочери, но и смерть мамы Эвелин. Кристина решила, что «бить» Эвелин такой фразой посреди и без того шаткого дня — жестокая затея. Эвелин уловила, что за «вследствие этого» что-то недосказано, но перебивать не стала, а только кивнула.
Палец Кристины переместился на Нору:
— А ты родилась уже в Англии, когда семья туда перебралась. Дейзи — прапрабабушка Норы и младшая сестра Эвелин — уехала с отцом, там выросла, познакомилась со своим будущим мужем, они поженились, у них родились дети. Эти дети выросли, встретили своих будущих супругов, у них, в свою очередь, тоже родились дети... — Кристина загнула пальцы, отсчитывая поколения, — и так звено за звеном — прабабушки, бабушки, мамы — цепочка дотянулась до родителей Норы. И тогда родилась Нора.
Она обвела девушек взглядом, убедилась, что все смотрят не отрываясь, и закончила, начертив в воздухе воображаемую линию:
— Смотри, как всё сходится. Ты, Эвелин, исчезла в 1915-м. Семья переживает пропажу дочери и уезжает в Англию. Дейзи там встречает своего супруга, рождаются дети, внуки, правнуки, праправнуки, и в этой цепочке появляется Нора. Каждое звено держится на предыдущем.
Кристина развела руками:
— А теперь убери первое звено. Если ты, Эвелин, не исчезнешь в 1915 году — семья не переедет. Дейзи не встретит своего мужа. Не родятся её дети, не родятся их дети, кто-то из родителей Норы не родится... — она коротко выдохнула, — и Нора может не родиться. Вообще. Никогда.
Тишина в лавке стала звенящей. Нора медленно опустила взгляд на собственные ладони — те самые, которые секунду назад сжимали руки Эвелин. Пальцы вдруг показались ей чем-то нереальным. «Не появиться на свет» — эти слова из уст Кристины обрели теперь очертания и даты, логику и цепочку. Она — живая, дышащая, стоящая здесь — висела на нити длиной в сто с лишним лет, и держалась эта нить на исчезновении девушки, похожей на неё как отражение.
— То есть... — Нора сглотнула, — чтобы я родилась, ты должна исчезнуть?
Эвелин сама сделала шаг назад — впервые за весь день дистанцию держала она. Слова били в самое сердце: вся её дорога в 2026 год, весь этот невероятный день оборачивался тем, что кто-то очень родной для неё — пусть и рождённый на век позже — может растаять, если она вернётся или останется.
А Кристина, закончив объяснение, снова прикрыла рот ладонью и тихо добавила:
— И это я ещё ничего не знаю про то, что будет с твоей семьёй дальше, если ты в 1915-м живая и здоровая. Но, кажется, хватит на сегодня катастроф, да?
Кристина виновато перевела взгляд с Норы на Эвелин и обратно. Потом глубоко вздохнула, откашлялась и выпалила:
— Ладно. Я постараюсь объяснить.
Она подняла палец, указывая на Эвелин:
— Ты. По известной нам истории, пропала в 1915 году. Вследствие этого твоя семья перебралась в Англию.
«Вследствие этого» — произнесла она осторожно, нарочно не уточняя, что к переезду привела не только пропажа дочери, но и смерть мамы Эвелин. Кристина решила, что «бить» Эвелин такой фразой посреди и без того шаткого дня — жестокая затея. Эвелин уловила, что за «вследствие этого» что-то недосказано, но перебивать не стала, а только кивнула.
Палец Кристины переместился на Нору:
— А ты родилась уже в Англии, когда семья туда перебралась. Дейзи — прапрабабушка Норы и младшая сестра Эвелин — уехала с отцом, там выросла, познакомилась со своим будущим мужем, они поженились, у них родились дети. Эти дети выросли, встретили своих будущих супругов, у них, в свою очередь, тоже родились дети... — Кристина загнула пальцы, отсчитывая поколения, — и так звено за звеном — прабабушки, бабушки, мамы — цепочка дотянулась до родителей Норы. И тогда родилась Нора.
Она обвела девушек взглядом, убедилась, что все смотрят не отрываясь, и закончила, начертив в воздухе воображаемую линию:
— Смотри, как всё сходится. Ты, Эвелин, исчезла в 1915-м. Семья переживает пропажу дочери и уезжает в Англию. Дейзи там встречает своего супруга, рождаются дети, внуки, правнуки, праправнуки, и в этой цепочке появляется Нора. Каждое звено держится на предыдущем.
Кристина развела руками:
— А теперь убери первое звено. Если ты, Эвелин, не исчезнешь в 1915 году — семья не переедет. Дейзи не встретит своего мужа. Не родятся её дети, не родятся их дети, кто-то из родителей Норы не родится... — она коротко выдохнула, — и Нора может не родиться. Вообще. Никогда.
Тишина в лавке стала звенящей. Нора медленно опустила взгляд на собственные ладони — те самые, которые секунду назад сжимали руки Эвелин. Пальцы вдруг показались ей чем-то нереальным. «Не появиться на свет» — эти слова из уст Кристины обрели теперь очертания и даты, логику и цепочку. Она — живая, дышащая, стоящая здесь — висела на нити длиной в сто с лишним лет, и держалась эта нить на исчезновении девушки, похожей на неё как отражение.
— То есть... — Нора сглотнула, — чтобы я родилась, ты должна исчезнуть?
Эвелин сама сделала шаг назад — впервые за весь день дистанцию держала она. Слова били в самое сердце: вся её дорога в 2026 год, весь этот невероятный день оборачивался тем, что кто-то очень родной для неё — пусть и рождённый на век позже — может растаять, если она вернётся или останется.
А Кристина, закончив объяснение, снова прикрыла рот ладонью и тихо добавила:
— И это я ещё ничего не знаю про то, что будет с твоей семьёй дальше, если ты в 1915-м живая и здоровая. Но, кажется, хватит на сегодня катастроф, да?
Звенящая тишина заполнила антикварную лавку, наполненную старинными предметами. Каждая из девушек думала о своём: Нора — о нити своей жизни, висящей на исчезновении Эвелин; Эвелин — о сестре, которая теперь никогда не узнает, что праправнучка стоит перед ней живая; Кристина — о том, что болтать всё-таки опасно.
Нору вдруг осенило.
— Ко мне приходила шериф Фергюс. С расспросами о семье.
— Ты сказала — Фергюс? — переспросила Лора, и голос её натянулся, как струна.
Нора кивнула.
— Это моя мама, — тихо сказала Лора.
Нора рассказала все, так как запомнила. Остальные только слушали и кивали.
— Она и с нами общалась, — вдруг сказала Салли, наконец выплюнув жвачку в салфетку.
— Она что-то задумала, — сказала Лора. — Если мама начала «копать», то вскоре найдёт ответы. Она всегда находит. Всегда.
Эвелин перевела беспокойный взгляд с Лоры на остальных.
— И что же нам делать? — спросила она.
— Будем пускать по ложному следу, — ответила Лора.
И, сказав это, она сама не сразу поняла, насколько серьёзное только что взяла на себя обещание.
Шкаф. Шериф и новые идеи.
Договорившись с владельцем лавки, девушки получили разрешение аккуратно исследовать шкаф — под его чутким руководством. Санджай Дас следил за каждым движением их рук так трепетно, будто они ощупывали спящего зверя, и это была не поза: предмет с каждым годом становился всё ценнее, а через пару недель его и вовсе увезут в Египет.
Фотоаппараты телефонов защёлкали. Салли снимала резьбу с внешней стороны, Кристина — застёжки и углубления в карнизах, Лора методично обходила шкаф по кругу, стараясь не пропустить ни одной грани. Пару часов они изучали детали — осторожно, бережно, ничего не отодвигая и не поддевая.
И шкаф честно показывал себя — но не до конца. С одной стороны, он выглядел как добротный антикварный шкаф, каких в лавке десяток: старое дерево, потёртая фурнитура, благородная история в каждой царапине. Но стоило подойти ближе, и глаза разбегались: египетские символы, высеченные и выжженные по дереву, оплетали боковины и дверцы узором, который не сочетался с остальным стилем. А позолота — местами потёртая, местами ещё яркая — придавала этой странной смеси вид чего-то намеренного, а не случайного. Как будто кто-то очень хотел, чтобы в этом предмете было спрятано что-то больше, чем полки и двери.
Пока девушки кружили вокруг шкафа, Санджай Дас рассказывал его историю — ту, что передавалась в его семье из поколения в поколение.
Сам он был человеком приметным: лет пятидесяти, а может, пятидесяти пяти — возраст на таком лице угадать было трудно. Смуглое лицо, тёмные волосы с аккуратной залысиной на затылке, гладко выбрит, чуть полноват — и в одежде носил неуловимое смешение стилей Индии и Америки: яркая куртка поверх строгой рубашки, на шее тонкая цепочка с медальоном. Он говорил с мягким акцентом, неспешно, и от его рассказа пыльный шкаф в углу лавки начинал обретать голос.
Его предок — Чандра Дас — был иллюзионистом. В афишах той поры его называли «Великий Чандра Дас» или «Пандит Дас»; Санджай показал девушкам пожелтевший листок, где типографская краска почти выцвела. «Пандит», пояснил он, означает «учёный-мудрец» — и это слово придавало номерам на сцене ещё большую загадочность: публика с куда большей охотой верила в чудеса от человека с таким титулом.
А дальше — самое тёмное пятно семейной истории. В начале 1916 года Чандра Дас пропал.
Санджай развёл руками: ходили слухи, что он попросту сбежал. После одного из его фокусов на балу у губернатора в соседнем штате исчезла любимая собачка супруги губернатора — и гнев хозяев дома падал на фокусника. Санджай был уверен, что это всё только слухи. Никто никуда не пропадал. Собака могла просто убежать, а его предок, скорее всего, бросил семью и сбежал, испугавшись гнева губернатора.
— Семейная история, — сказал он, поджимая губы, — всегда отлакирована. Кто знает, что было на самом деле. Хорошо хотя бы, что шкаф потом вернули в семью. Он много лет провёл у чужих людей, и мы не сразу получили его назад.
Девушки переглянулись. «Пропал в начале 1916-го» — Эвелин исчезла в 1915-м. Между этими датами лежала какая-то связь, которую пока никто не произносил вслух, но все почувствовали.
И всё же самой большой ценностью за эти пару часов стало не фото и не семейное предание. На антресолях над шкафом, в пыльной папке, Санджай нашёл — и бережно вынул — чудом сохранившиеся чертежи. Самих рисунков, исполненных рукой самого Чандра Даса: чертежи этого самого шкафа. Со всеми элементами, пропорциями и секретами.
Он расстелил их на прилавке, и девушки склонились над пожелтевшей бумагой, на которой заострённым пером был выведен предмет, стоявший теперь в трёх шагах от них, — со всеми своими тайнами, которые автор когда-то знал наизусть.
Теперь девушкам предстояло решить, что делать дальше. Каждая новая находка — чертежи, история Чандра Даса, уезжающий в Египет шкаф — открывала больше загадок, чем ответов.
Нора первой нарушила тишину.
— Я хочу узнать больше о жизни Эвелин, — сказала она и, помедлив, добавила: — Приглашаю её к себе.
Кристина, не дожидаясь, когда кто-нибудь возразит, решительно кивнула.
— Тогда я еду с вами. — Она протянула Салли ключи от своей машины. — А то расскажешь что-то из прошлого, — она ткнула пальцем в сторону Норы, — и кто его знает, к каким последствиям это приведёт. Нам всем следует поменьше распространяться о том, как изменился мир с 1915 года.
Она строго посмотрела на Лору.
— А то, что Лора уже успела рассказать Эвелин... — пауза была выразительной, — или то что рассказал владелиц лавки я не могла его остановить, иначе пришлось бы рассказать всю историю. А Санджай явно не из тех, кто в такое верит. Он бы просто выставил нас из лавки, и мы потеряли бы доступ к шкафу. Надеюсь, никто из нас не пожалеет об этом.
— Всё это может привести к невероятным последствиям, — подытожила она, и в её голосе впервые за день не было ни капли весёлости.
Салли спрятала ключи в карман и драматично вздохнула:
— Значит, я одна скоро соскучусь по всему этому безумию. Ладно. Напишите, когда доберётесь.
Солнце уже клонилось к вечеру, когда Нора, Эвелин и Кристина вышли из лавки и сели в машину Норы. Найденные чертежи Санджай аккуратно завернул и дал девушкам на пару дней — при условии, что вернут их в целости и в полной сохранности. Лора поехала в общагу, а уже утром собирается, к маме-шерифу, опасаясь оставлять её без надзора на долго: ведь сегодня предстояло придумать, как пустить её по ложному следу, а у Лоры пока не было ни одной идеи.
Машина тронулась. Эвелин смотрела на освещённые витрины, мчащиеся мимо неоновые вывески, мчащиеся по дорогам тысячи машин — и всё это было одновременно прекрасно и пугающе. Но больше всего её занимал вопрос, который она так и не решилась задать:
— А сколько я, — Эвелин запнулась, подбирая слова, — сколько... ещё будет моё время? И что случится, когда шкаф увезут в Египет?
Дорога до дома Норы оказалась короткой. Нора вела машину — так как она жила в Ньюпорте. Кристина сидела рядом, нарушая тишину размышлениями вслух о том, что чертежи надо непременно рассмотреть подробнее, а Эвелин тихо устроилась на заднем сиденье и смотрела на стеклянные башни, пролетавшие за окном. Мир за стеклом менялся каждые десять минут, и Эвелин всё чаще ловила себя на мысли, что больше не удивляется. Это её и пугало: когда перестаёшь удивляться — значит, привыкаешь.
Лоре пришлось ехать дольше. А ещё в пути, по телефону, Лора договорилась с Салли: встретится с ней не где-нибудь, а у её комнаты в общежитии в Голдсмите. Строчить план в маленькой комнате под ушами соседей было неблагоразумно, но иного укрытия у Лоры не было — домой к Норе ехать с планом по саботажу маминого расследования было бы чересчур.
— Так как ты не хотела скучать одна — будем думать совместно, — объявила Лора, когда Салли плюхнулась на её кровать, закинув ноги на стул. — Одна голова хорошо, а две — уже мутант.
Салли фыркнула и достала новую пластинку жвачки.
Лора всегда пыталась шутить, когда нервничала. А сейчас нервничала она особенно: ей предстояло пустить по ложному следу не кого-нибудь, а собственную мать. Человека, который её растил, заботился, читал сказки когда была маленькой и кормила завтраком по утрам перед школой. Обманывать её было все равно что предавать — и Лора чувствовала это каждой клеточкой.
Но и Эвелин бросать она не собиралась. Думая о маме, Лора вспомнила её слова, повторяемые столько раз, что они вросли в семью, как запах в обои: «Если можешь оказать человеку помощь, и это не повлечёт уголовного наказания — помоги». Этому принципу мама учила её всю жизнь. Этому принципу Лора и собиралась следовать — просто теперь, для того чтобы помочь, приходилось обойти, единственный раз в жизни нарушить.
— Итак, — Лора села за письменный стол, придвинув к себе блокнот. — Что мы имеем. Мама начала копать. Она уже приходила к Норе с расспросами о семье. Значит, она ищет подтверждение, что Эвелин Морган — это та самая пропавшая девушка из 1915 года. Пока у неё, наверное, только совпадение внешности и странные вопросы. Но она шериф, Салли. Она не останавливается на совпадениях.
— Значит, ей нужна версия, которую легко проверить и которая её успокоит, — сказала Салли, раздумчиво жуя.
— Верно. И наша задача — подсунуть ей такую версию.
Лора раскрыла блокнот на чистой странице и вывела вверху: «Версии». Салли наклонилась через стол, и обе уставились на пустые строки, будто от того, что будет написано ниже, зависело всё.
Дом Норы оказался просторным — хотя, по правде говоря, значительно меньше того особняка, в котором выросла Эвелин. Нора открыла дверь, и Эвелин робко переступила порог, оглядывая светлую прихожую. Всё здесь было странным: гладкие стены без тяжёлых обоев и лепнины, точечные огоньки на потолке вместо массивной люстры, невидимо чистые окна — без единой полосы, будто их никто никогда не касался.
— Располагайтесь, это мой дом, — сказала Нора, а Кристина закрыла за ними дверь на лёгкий щелчок — ещё одна непривычная мелочь: замок, живущий своей маленькой жизнью в металле.
— Твой? — Эвелин обернулась, и её округлившиеся глаза остановились на Норе. — Ты хочешь сказать... дом твоего отца? Или твоего суженого?
— Нет, мой личный. Сама купила на деньги из наследства в прошлом году. — Нора начала улыбаться гордой улыбкой, но потом прикрыла рот рукой, посмотрела на Кристину: не сказала ли она опять больше, чем следовало? Кристина в ответ пожала плечами.
— Я только вступаю на путь покорения временных линий, — подала голос Кристина и тут же поняла, что шутка не попала: никто не улыбнулся, а Эвелин вовсе застыла, судорожно сжав пальцы в кулак.
В голове у Эвелин не укладывалось. Двадцать четыре года! Одинокая девица, без мужа, без поверенного, без одобрения главы рода — владеет целым зданием на собственное имя?
— Но как же... — пролепетала она, бледнея. — Мисс Нора, разве закон позволяет девице иметь такие дела без подписи джентльмена? И... прости мою дерзость, но где же твои люди? Кто готовит тебе обед и топит камины? Неужели тебя оставили здесь совершенно одну, без единой горничной?
Нора и Кристина переглянулись. Вопросы сыпались один за другим, и каждый был безобиден сам по себе — но вместе они складывались в картину, от которой Кристина поёжилась бы, знай она то, что знает Эвелин.
А Эвелин тем временем старательно охраняла своё лицо — так, как учили её с детства: дочь миллионера не показывает удивления, дочь миллионера делает вид, что видела всё. Но взгляд выдавал её: он скользнул по аккуратной гостиной, пересчитал комнаты глазами, отметил отсутствие лестницы, достойной парадного приёма, отсутствие столовой на тридцать персон, отсутствие тех самых крыльев дома, где жила прислуга.
«Почему он такой маленький?» — мысль стучала в голове неприятнее всего остального. Пусть этот дом по меркам 2026 года был красивым, современным и наверняка стоил целое состояние — для Эвелин он был скромным до тревожности. И на свет ей прокралась горькая догадка: после отъезда семьи в Англию потомки Дейзи, должно быть, обеднели. Разорились, оскудели — как иначе объяснить, что представительница некогда одного из богатейших родов города живёт в коробке, где на весь дом и то две спальни, и ни одного слуги?
Она сдержалась и не спросила об этом вслух. Вежливость Эвелин Морган была лучше любой дипломатии. Но Кристина, наблюдавшая за ней исподтишка, прочла по её лицу почти всё — и предчувствовала драму, когда до Эвелин дойдёт, что в 2026 году богачи живут иначе. А особенно — когда она узнает, что «маленький» дом Норы стоил, вероятно, больше, чем весь её родительский особняк с бальными залами и гектарами садов.
Пока Нора заваривала чай, Эвелин могла только наблюдать. И это наблюдение само по себе было маленьким потрясением: хозяйка дома, дочь, как выяснилось, богатой семьи — сама наливает воду в невиданный блестящий прибор, сама достаёт чашки, сама заваривает чай. По меркам Эвелин это было чрезмерно: в её мире за это отвечали кухарка и горничная, а хозяйка лишь следила, чтобы к чаю подали варенье и бисквиты. Влить горячую воду из крана, повернув ручку, — да ещё воду, которая сама идёт горячей! — Эвелин опасалась даже помыслить. Что если у неё ничего не выйдет и она опозорится?.. Но сказать вслух она этого не могла — вежливость не позволяла.
Нора же тем временем успокаивала Эвелин словами — «садись, здесь всё просто, никто тебя не осудит» — и одновременно вполголоса совещалась с Кристиной: что можно сказать Эвелин, а что лучше придержать.
— Очень тонкая грань, — заметила Кристина, отхлебнув чаю из кружки с смешной надписью, которую Эвелин честно старалась не разглядеть. — Мы всё больше и больше погружаемся в неизведанное.
— И в этом неизведанном надо как-то выбирать, что говорить, — вздохнула Нора.
— Вот именно. Если бы могли прочитать, что можно, а что нельзя, — это очень облегчило бы нам ситуацию. А так — давайте в общих чертах, не вдаваясь в подробности. Что-то про мир расскажем, что-то — нет. Главное правило: ничего о её будущем и о судьбе её семьи. Ни дат, ни имён, ни событий.
— Значит, про машиную скорость и про электрический свет говорить можно, — прикинула Нора, — а про... — она запнулась и понизила голос, — про то, что было после 1915-го, нельзя.
— Про вой... нельзя, — тихо подтвердила Кристина и тут же поняла, что сама чуть не проговорилась, и раздражённо сморщилась. — Вот видишь? Даже я не удерживаюсь.
Эвелин сидела между ними с чашкой в руках и чувствовала себя слегка обделённой. Вокруг было столько нового, столько восхитительного и пугающего, а они двое — разговаривали о ней, рядом с ней, но как будто поверх её головы. Шептались, переглядывались, обрывали сами себя. Понятно было только одно: эти знания могли повлиять на её жизнь — и кто знает, в какую сторону.
Она поставила чашку и выпрямилась, как учили её за изящной словесностью: и получить ответы по-хорошему, надо попросить по-честному.
— Мисс Нора. Мисс Кристина, — сказала она ровным голосом, в котором всё-таки дрожала нотка. — Я всё вижу. Вы говорите обо мне, но не со мной. Я понимаю, что вы опасаетесь за что-то — за меня или за вашу подругу, я не знаю. Но я уже взрослая — простите, всë это время кто-то за меня решал. Сначала родители. Потом обстоятельства. Теперь — вы. Я не прошу рассказывать мне всё. Но позвольте мне хотя бы знать, о чём мне нельзя спрашивать. Это ведь возможно?
Кристина и Нора переглянулись. Впервые за весь день Эвелин взяла слово сама — и теперь у неё было то самое спокойное лицо, с которым Морганы, вероятно, вели дела.
Нора села ближе к Эвелин и взяла её за руку — без предупреждения, вплотную, накрыв холодную ладонь своей.
Тело Эвелин отреагировало раньше, чем включился разум. Она не отдёрнула руку с криком — но мгновенно окаменела. Спина выпрямилась струной, дыхание перехватило, плечи приподнялись, словно она ждала удара. В её мире такое вторжение в личное пространство от едва знакомой особы — пусть и кровной родни — было нарушением всех мыслимых границ.

