
Полная версия:
Временные провалы: История Эвелины Морган
— Значит, весь загар-индустрия, все эти солярии и автозагар... — пробормотала Кристина. — Шли не туда.
— Второе. Румянец. — Эвелин обернулась к Норе. — Покупные румяна — вульгарность. Но ходить бледной, как привидение, тоже не хочется. Поэтому: щипок. — Она продемонстрировала, крепко ущипнув себя за щёку, и на щеке расцвело розовое пятно. — Перед самым выходом к гостям. Кровь прильёт к коже — и румянец будет выглядеть стыдливым и естественным. А в уединении спальни — ватка с соком свёклы или клубники. Слегка втереть в скулы и на губы. Высыхая, сок даёт стойкий оттенок, и никто не догадается, что он есть.
Кристина села на диване прямо.
— Серьёзно? Бьюти-хаки 1915 года? Вазелин и свёкла? Да это же буквально органический тинт за ноль долларов!
— Не знаю, что такое «тинт», — строго ответила Эвелин, по-прежнему держа Нору за подбородок. — Но сейчас я научу тебя, как ущипнуть себя за щёки так, чтобы румянец держался ровно до прихода ваших друзей, и как держать спину, чтобы ты не выглядела как уставший грузчик из порта. Сядь прямо, Нора! И убери ноги друг с друга, ради всего святого!
Нора поспешно поправилась на стуле, сложив лодыжки. Руки она привычно свела на коленях, но одна всё-таки потянулась было в сторону кармана джинсов — и была немедленно поймана вторым взглядом Эвелин, сработавшим быстрее любого реагирующего на движение прибора в доме.
— Руки лежат на коленях, — сказала Эвелин. — Или держат веер. Или платок. Никаких размахиваний, никаких карманов. Джентльмены столетиями считали, что у леди вообще нет карманов — и в этом была их главная ошибка, но вернёмся к этикету. Спина не касается спинки. В 1915 году под платьем был корсет, и откидываться на спинку стула значило бы согнуться в дугу самым неаппетитным образом. Поэтому сидим ровно, на краю сиденья. Всегда.
— Это ужасно, — сказала Нора, но села ровно.— Это тренировка, — поправила Эвелин. — Теперь глаза. На ресницы — ни краски, ни сажи. Крошечная капля вазелина или касторового масла — на ресницы и веки. Взгляд станет влажным и глубоким, а ресницы — темнее и гуще, без единого грамда краски. А для особых вечеров, если мама не видит, — сожжённая спичка. Даём ей остыть и едва заметно проводим угольком по линии роста ресниц.
— Это... — Нора переваривала. — Это же как подводка для глаз!
— Как она называется, не важно. Важно, что выглядит благопристойно. — Эвелин наконец отпустила её подбородок и отступила на шаг, оглядывая свою ученицу с придирчивостью скульптора. — Духи — только цветочные. Фиалка, ландыш, роза, лаванда. Никакой пачули, никакой «амбры» и всего прочего, что пахнет, как будуар, где кто-то слишком долго засиделся. И ногти. Никакого цветного лака — ногти полируются замшевой подушечкой с розовой пудрой до зеркального блеска. Руки при этом не должны отсвечивать ни чем, кроме здоровья.
— Тонированный блеск для ногтей? — Кристина наклонила голову.
— То самое.— Господи, да в 1915 всё уже было. Просто без этих ваших брендов.
— Прошлый век без меня был бы невозможен, — спокойно заметила Эвелин, и Кристина впервые за день не нашлась, что на это ответить.Нора между тем сидела перед зеркалом уже с чистым лицом, с прихлопнутой бледностью, с единственной каплей вазелина на ресницах и с тем самым румянцем, который дала не косметика, а щипок. И она сама себя не узнавала — не столько внешне, сколько изнутри: спина, держащаяся ровно, лодыжки, аккуратно сложенные одна на другую, руки, лежащие на коленях с той самой плавностью, которую нельзя изобразить, пока не поверишь, что сидишь не просто так, а по канону.
— Кажется, я готова, — сказала она и на всякий случай поправила спину.
— Ты не готова, — возразила Эвелин, подходя ближе. — Ты сидишь как леди. Но улыбка... — она подняла палец. — В моё время не улыбаются во весь рот, обнажая зубы. Это признак глупости или невоспитанности. Улыбка — сдержанная, мягкая, только уголками губ. Вот так. — Она продемонстрировала — и на секунду в зеркале отразилось лицо, с которого Эвелин Морган, дочь стального магната, улыбалась гостям на балу, одновременно пряча за этим лицом всё, что она на самом деле думает о каждом из присутствующих.Нора попыталась повторить. Получилось с третьего раза.
— Лучше, — сказала Эвелин. — Но углы губ держи мягче. Ты не оскаливаешься. Ты позволяешь себе улыбнуться. Чувствуешь разницу?
— Чувствую, — пробормотала Нора. — Как будто я иду в гости к человеку, которого презираю, но не могу об этом сказать.
— Именно! — воскликнула Эвелин с той внезапной радостью, с которой учитель замечает, что ученик наконец понял тему. — Ты готова к 1915 году.
За окном — точно по расписанию, надёжнее любого будильника — заплясал свет фар. Салли подъезжала к дому с той манерой вождения, по которой её можно было узнать за квартал: половина дороги позади, вся нервная впереди.
— Они приехали, — Кристина выглянула в окно. — Дэвид уже выгружает сумку. Все вопросы за завтраком он задал ещё в машине и, кажется, решил не задавать больше ни одного.
— Значит, — Эвелин встала за спиной Норы, положила руки ей на плечи и выпрямила их на пару сантиметров выше. — Смотрим в зеркало. Нора — не Нора. Нора — Эвелин Морган, 1915 год. Спина, взгляд, улыбка. Всё, чему я тебя научила за одно утро, — соберись и держи. С этой мсъёмкии о конца этой как там еë, съёмки, ты это я.
Нора встретилась с ней взглядом в зеркале и впервые за день улыбнулась так, как должна была улыбаться Эвелин Морган в 1915 году: мягко, уголками губ, без единого лишнего зуба.
— Господи, — тихо сказала Кристина с дивана. — Один и тот же человек. Даже маме Лоры не придётся ничего доказывать.
Примерка платья вышла на первый план — и не случайно. У девчонок не было театрального реквизита, никаких сшитых за ночь костюмов из портьер. Был только один подлинник: длинное зелёное платье Эвелин, то самое, в котором она была в злополучный день 1915 года.
Лора и Салли держали его на весу осторожно, растянув за плечи, — так держат не платье, а хрупкую паутину, способную рассыпаться от одного неосторожного движения. Шёлк глубокого, мшисто-изумрудного оттенка перетекал в руках волнами, и на нём не было ни одного следа века: ни пятна, ни потёртости, только вмятины от складок — память о том, как оно сто с лишним лет ждало своего часа.
— Только ради всего святого, не тяните за кружево на манжетах, — тихо попросила Эвелин, наблюдая, как Нора бережно просовывает руки в рукава. — Это ручная работа. Мама заказывала его в Новом Орлеане. И не бойтесь застёжек: оно домашнее, я сама справлялась с ним без помощи горничной.
Лора провела пальцем вдоль линии застёжек — обтянутые тканью пуговицы, спрятанные крючки на боку — и вдруг поняла, что держит в руках то, о чём даже не задумывалась: платье, которое надевает самостоятельно. Никакой горничной, никаких гардеробщиц. Одежда, в которой живёшь, а не работаешь на публику.
— А под ним корсет? — спросила она с плохо скрытым ужасом. — Мы сейчас будем вдвоём затягивать Нору, как голубя в рулет?
— Милосердный Боже, нет. — Эвелин поморщилась. — Под парадные наряды — да, там без второй пары рук и запаса терпения не обойтись. Но это домашнее платье. Под него шёл лёгкий корсет-пояс — застёгивается спереди, не требует никакой утяжки. Я взяла его из сундука. И туфельки — мягкие, на низком каблучке.
Последний крючок на боку защёлкнулся — и зелёный шёлк мягкими складками лёг по фигуре Норы.
В комнате повисла тишина. Даже Салли перестала звать жвачку и возиться со шпильками, которые разложила по столу.
Нора повернулась к большому зеркалу и замерла.
Зелёный цвет шёл к её коже и глазам так, будто платье сшили вчера и сшили именно для неё. Завышенная линия талии, летящий силуэт, кружевная отделка у горла — всё это не висело на ней, а росло из неё. Но пугало другое: в отражении стояла не современная девушка из 2026 года. В отражении стояла живая копия той самой пропавшей наследницы из пожелтевшей газетной вырезки. Только причёска иная. И взгляд — человека из двадцать первого века, который ещё не привык к тому, что на него смотрит девушка одетая в прапрапрабабушкинское платье.
— Обалдеть, — выдохнула Лора. — Нора, если бы моя мама сейчас вошла в эту комнату, она бы точно решила, что у неё галлюцинации. Ты выглядишь так, будто платье сшили на тебя вчера.
— Так и сшито, — сказала Эвелин ровно, но её пальцы слегка дрогнули, когда она подошла ближе и поправила кружевной воротник на плечах Норы. Она коснулась родной ткани, которая всё ещё хранила что-то неуловимое — запах старого дома в Алабаме, фиалковую пудру, лёгкий дымок от каминов и свечей. Ткань, пережившая целое столетие, всё ещё пахла её домом.
Она стояла за спиной Норы и смотрела на их двоих в зеркале — и на мгновение ей показалось, что она смотрит на саму себя. Та же фигура. Те же плечи. Та же линия талии. Только причёска иная — и взгляд принадлежал человеку, который видел то, чего Эвелин не довелось увидеть.
— У нас в доме все платья шились на заказ, — негромко сказала Эвелин, глядя на отражение Норы с грустной улыбкой. — У Дейзи свои, она ещё девочка — мама донашивала на неё мои старые наряды, только перешивала. — Она помолчала и провела ладонью по линии талии Норы. — А это платье мама заказала по моей фигуре, в Новом Орлеане. Поэтому оно село на тебя, как на меня.
Кристина, до этого молча стоявшая у стены, вдруг тихо проговорила:
— Так. Стоп. Я не могу больше делать вид, что это нормально. Вы обе понимаете, что сейчас происходит? — Она обвела комнату рукой. — Платье, в котором она исчезла сто пятнадцать лет назад, сейчас застёгивается на живом человеке. И сидит как влитое. Это уже не переодевание для видео. Это... — она запнулась, подбирая слово, — это что-то вроде передачи семейной реликвии. Только реликвия ещё живая.
— Не реликвия, — мягко поправила Эвелин, расчёсывая волосы Норы. — Платье. Оно носило меня, теперь носит её. Всё честно.
Она работала быстро и уверенно, как человек, который делал это тысячу раз — на себе, на Дейзи, на дочери повара, на подружках по пансиону. Пробор посередине, мягкие волны на висках, слегка прикрывающие уши, — и низкий, свободный узел на затылке, та самая «греческая» причёска, которая в 1915-м значила «я дома, и я себе принадлежу». Последним штрихом Эвелин повязала на узел тонкую шелковую ленту — изумрудную, в тон платью, вынутую из того же сундука.
— Готово. — Она отступила на шаг. — Смотри.
Нора посмотрела в зеркало — и на этот раз не отшатнулась.
— Теперь ты не копия, — тихо сказала Эвелин. — Теперь ты это я. Постарайся не разучиться ходить.
— Хорошо. — Нора кивнула.
— Вот и умница, — сказала Эвелин. — Итак. Теперь пройдись по комнате. Спина ровная, руки на коленях не прячем, улыбка — уголками. Покажи мне, чему ты научилась за одно утро.
Нора сделала шаг. Потом ещё один — плавный, без привычной влетевшей в её походку двадцать первого века спешки. Зелёный шёлк качнулся и улёгся на место, будто и не заметил движения.
— Неплохо, — сказала Эвелин, и в её голосе впервые за утро прозвучало что-то похожее на гордость. — Ты идёшь как Морган. Осталось только не споткнуться об этот безумный век.
Справедливо по обоим пунктам! И сразу признаюсь: Эвелин у меня в том фрагменте всё-таки была — она произнесла фразу про платье, и это как раз ошибка: если две одинаковые девушки окажутся в одной комнате с Дэвидом, легенда умрёт, не успев родиться. Значит, Эвелин нужно вывести до его появления — а её реплику отдать Норе, которая как раз «в образе». Исправляю целиком:
Дэвида в комнату не позвали. С самого утра он занял гараж Норы — единственное помещение, где стоял рабочий стол и имелось достаточное количество розеток, — и готовил камеру и свет. Сквозь приоткрытую дверь доносилось бормотание: он разговаривал с объективом, как пилот с диспетчером, — проверял фокус, двигал штатив, отматывал кабели и чертил в воздухе нечто среднее между монтажом и молитвой.
— Он всё время так разговаривает? — шёпотом спросила Салли у Кристины.
— Похоже, с камерами у него это единственный способ разговаривать, — так же шёпотом ответила она.
Наконец Кристина хлопнула в ладоши:
— Всё, финальный штрих. Эвелин — на второй этаж. Ты же понимаешь почему.
— Понимаю, — вздохнула Эвелин. — Две девушки с одним лицом — это уже не реконструкция, а сеанс одновременной игры в шахматы. Поднимусь.
— Это необязательно. — вдруг сказала Нора. — Мы можем одеть Эвелин парик и солнечные очки и чуть более мешковатую одежду. Парик у меня в шкафу в спальне, он остался с прошлогодней вечеринки длинный пепельно белый. Лора и Эвелин поднялись на верх.
— Дэвид! Образ готов! — крикнула Кристина. — Заходи, оценивай.
Он вошёл с камерой в руках — и остановился на пороге.
Сколько ни готовились к первому зрителю будущего ролика, никто не подготовился к первому зрителю живому. Дэвид смотрел на Нору три полных секунды — молча, что для человека, разговаривающего с объективами, было почти рекордом.
— ...Так, — сказал он наконец и поправил очки. — А в брифе Кристина упомянула, что актрису подбирали по сходству с архивным фото? Но, это же один в один с той девушкой с вырезки. Вы специально так искали, да? Кастинг — половина успеха проекта, я знаю.
— Именно так, — ровно сказала Кристина. — Кастинг удался.
— Судя по платью — успех двойной. — Дэвид обошёл Нору кругом, присел, разглядывая ткань, и покачал головой. — Я думал, фактуру шёлка придётся дотачивать в постпродакшне. Не нужно. Это выглядит как настоящая вещь, а не как качественная реплика. Кто шил?
— Платье семейное, — ответила Нора, и голос её прозвучал ровно и старомодно, без единого современного словечка. — Шилось не для съёмок, сэр. Шилось для жизни.
— Прошу прощения, мисс. — Дэвид даже слегка выпрямился. — Судя по посадке — шилось именно для вас.
— Мне пора начинать верить, что меня консультировало само время, — проговорила Нора с той самой сдержанной улыбкой уголками губ.
— Ладно. Пробные кадры. — Он поспешно уткнулся в камеру, словно пряча за ней растерянность. — Нора — то есть Эвелин, садитесь у окна. Салли, придержи отражатель слева и не попадай в кадр.
Нора села у окна ровно, на краю стула, сложив лодыжки и положив руки на колени. Дэвид навёл камеру, и в видоискателе возникла девушка в зелёном шёлке — мягкий узел на затылке, изумрудная лента, свет, ласкающий кружево у горла.
— Тишина, — сказал он тихо. — Снято.
Он опустил камеру и посмотрел на экран. Потом ещё раз. Потом поднял голову на Нору — и снова на экран, будто сверяя два экземпляра одного человека.
— Знаете что? — сказал он, поднимая взгляд на Кристину. — Если так пойдёт дальше, я наконец сниму что-то, что не стыдно будет показать. После это мы будем в расчёте? — уточнил он.
— Это самая честная валюта из всех, что мне предлагали, — сказала Кристина.
Свет, камера, мотор!
Как такового сценария съёмки продумано не было — вся команда погрузилась в две машины и поехала, как ехали в древности на завоевания: с воодушевлением и без плана. От дома Норы до центра Ньюпорта дорога занимала минут тридцать, и эти тридцать минут каждый провёл в своей собственной голове — так, что за один этот короткий путь можно было бы снять отдельный фильм о том, как много людей думает одновременно о совершенно разном.
Эвелин сидела на заднем сиденье рядом с Норой и смотрела на неё — не отрываясь, но так, как смотрят на пейзаж, который изучили наизусть, а он вдруг повернулся другим боком. *(Как странно. Лицо — почти моё. Изгиб бровей — мамина линия. А вот взгляд чужой: она смотрит на дорогу так, как смотрят в моё время только на кухню — когда не ждут ничего интересного. Сто лет всё изменили — а фигуры всё те же. Мама была бы довольна: платье село. Мама была бы в ужасе от того, что мы с ним делаем.)* Она осторожно одёрнула рукав мешковатой блузы, под которой скрыла зелёный шёлк и всю свою эпоху, и поймала себя на мысли, что седой парик ей... нравится. Не себе — а обязанности, которую он ей выдаёт: теперь можно смотреть куда угодно, и никто не спросит почему. За сто лет она впервые смотрела на улицу с правом быть незнакомкой.
Нора ёрзала на сиденье, стараясь не помять платье — Эвелин уже трижды напомнила, что шёлк «не жалуют складок, а складки шёлк». *(Съёмки. Ролики. Общий план, средний план, реакции прохожих... А если прохожие снимут меня на телефон и выложат? А если мама Лоры увидит эти ролики раньше Лоры? А если я перепутаю век и скажу в камеру «окей»? Стоп. Спина ровная. Уголки губ. Я — Эвелин Морган. Я — Эвелин Морган, я — Эвелин Морган.* — она мысленно повторила это три раза и на четвёртый едва не произнесла вслух.) Под ней шуршал шёлк, вокруг пахло фиалковой пудрой, и где-то на границе сознания Нора поняла, что уже не притворяется — или уже не понимает, где тут притворство.
Лора вела автомобиль и поглядывала то в зеркало на Эвелин, то искоса на Нору. *(Должно получиться. Иначе — просто не может быть. У нас платье подлинное, у нас консультант эпохи в седой бороде... то есть в парике, у нас оператор, который, кажется, снимает Бог весть что и Бог весть зачем. Если после всего этого мама не поверит — значит, я ничего не знаю о своей маме. А я о ней знаю всё. Поэтому получится.)* На светофоре она перевела дух и снова посмотрела в зеркало — Эвелин сидела, сложив руки, как на портрете из музея, и Лора отчего-то почувствовала себя шофёром, которому поручили везти саму королеву. *(Смешно. Она и есть.)*
Кристина была за рулём своей машины и поглядывала в зеркало заднего вида — на Дэвида, который, разложив на коленях камеру, ворочал её в руках, как драгоценный механизм. *(Он изменился. Сильно. В последний раз, когда я его видела, передо мной дрожал щуплый парень, который извинялся за то, что дышит рядом с камерой. А теперь он держит её, как продолжение рук. И говорит с людьми так, как будто он им ровня.)* В её груди шевельнулось что-то среднее между гордостью и лёгким стыдом — гордостью за дело, которое она сделала для него, стыдом за то, зачем она его сделала. *(Знаю, Дэвид. Ты не задашь вопросов, которых лучше не задавать. За это тебе и "платят". Извини.)*
Дэвид смотрел через объектив — и объектив был наведён не на Ньюпорт, а на Салли, сидевшую впереди у окна и что-то лениво пережёвывающую. Жвачку или мысль — по звуку не разберёшь. *(Почему я не встретил её раньше? Она же знакомая Кристины. Как мы вообще не пересеклись?! Кристина всех своих знакомых почему-то держит в разных карманах и никогда не смешивает. Хм. А она улыбается в камеру. Она улыбается не как актриса — а как человек, который заметил камеру и решил ей подмигнуть. Это редкий дар. Обычно надо несколько месяцев учить актёров не изображать. А она...)* Он опустил камеру — и обнаружил, что они встретились взглядами через салон, и что улыбается уже не она одна.
Салли смотрела по сторонам и улыбалась, когда Дэвид направлял на неё видеокамеру. *(Кажется, я не всё продумала. Что это он всё улыбается? — думала она, глядя на Дэвида. Я наняла его — в смысле, согласилась на его услуги ради Кристины, — а не наоборот. Так почему у меня ощущение, будто я — съёмочный объект? А, ладно. Пусть улыбается. Улыбка у него хорошая. А камера — профессиональная. Если он снимет меня удачно, я потребую копию файла. Если неудачно — потребую вдвое, чтобы компенсировать моральный ущерб.)* Она поправила зеркало так, чтобы видеть его, и слегка выпрямилась на сиденье — не для осанки, а для кадра.
По маршруту до точки ехали без разговоров — но в этом молчание была собранность: каждая мысль в обеих машинах гудела, как провод под напряжением.
— Приехали, — сказала наконец Лора, прижимаясь к обочине в тени старого дуба, с которого Ньюпорт когда-то начинался. — Дальше — пешком. Дэвид, включай камеру. Мы вошли в 1915 год.
— В каком смысле? — уточнил Дэвид, щёлкая застёжками.
— В режиссёрском, — не моргнув глазом сказала Лора. — С этой минуты мы на съёмочной площадке века.
— Давай начнём возле этого дерева, — предложила Салли, подойдя к старому дубу и обводя его ладонью, как будто проверяла на прочность реквизит. — Нора будет выглядывать из-за дерева. Осматриваться. Для неё это новое место, и всё незнакомое. А ты, Дэвид, на монтаже наложишь звук более шумного города. Или усилишь окружающий. Такое возможно, Дэвид?
Дэвид оторвал взгляд от камеры.
— Ам... да, да. Это не очень сложно. — Он поправил очки и уже деловитее добавил: — Звук и правильный монтаж порой играют большую роль. Могу вообще сделать так: уберу современные шумы полностью и наложу стилизованную улицу — стук копыт, дальний трамвай, голоса. Будто звук идёт из её времени. Зритель такое обожает.
— Хорошо, но чуть сменим направление, скажем смени звук с начала двадцатого века на нарастающий шум двадцать первого века — сказала Салли и, проходя мимо, провела рукой по его плечу — легко, будто поправила несуществующую пылинку.
Дэвид на секунду забыл, зачем держит камеру. Потом вспомнил — и навёл объектив на дерево.
Салли оказалась умелым режиссёром. Она руководила процессом с той невозмутимой уверенностью, с которой обычно руководят либо очень талантливые люди, либо люди, ни секунды не сомневающиеся, что всё вокруг происходит по их указке, — и, как это ни удивительно, оба варианта в её исполнении выглядели одинаково убедительно. Она расставляла, отмеряла, считала «три, два» вместо «три, два, один» — «один лишний, всё зависают», — и флиртовала с Дэвидом и зазевавшимися прохожими в перерывах между дублями.
Дэвид всё больше на неё засматривался — но и про съёмку не забывал. Свою должность номинального и единственного оператора он исполнял исправно: камера работала, фокус ловил, дубли записывались. Просто теперь в кадр иногда попадал не только шёлк Норы, но и Салли, из её обычной жизни, — и Дэвид уже не мог точно сказать, какие кадры он снимает «для проекта», а какие — для себя.
Эвелин стояла в стороне — в мешковатаой одежде, пепельно-белом парике, с рукой, небрежно опущенной на ручку коляски, которую Кристина по дороге прихватила «для антуража» и которая теперь служила Эвелин одновременно укрытием, опорой и правом находиться тут без вопросов. Пока камера работала, она молчала. Но стоило Дэвиду опустить руку с камерой — как она уже была рядом.
— Подбородок, Нора, — шептала она, поправляя на лету. — Когда выглядываешь из-за дерева, не высовывай шею, как птица. Леди не высовывается. Леди *появляется*. Сначала шёлк платья, потом плечи, потом лицо. Пусть улица узнёт тебя постепенно.
— Вон там, — продолжала она, кивая на прохожих, — не смотри в их коробочки. Твоя Эвелин не знает что это.. Для неё это странные табакерки, которые люди носят у лица. Реагируй на людей — на шляпы, на голоса. Остальное — мебель.
Нора кивала, запоминала, и с каждым дублем в её движениях оставалось всё меньше двадцать первого века.
Лора с Кристиной следили за процессом — и параллельно несли оборонительную службу. Интересующихся прохожих в центре Ньюпорта оказалось ровно столько, сколько и должно быть в городе, где посреди дня ходит девушка в зелёном шёлке столетней давности. Подходили. Спрашивали. Доставали телефоны.
— Кто это у вас? Актриса?
— Шоу снимаете?
— А можно с ней сфотографироваться?
Лора и Кристина отвечали слаженно, как дублёрши одного текста:
— Это проект «Волна времени». Историческая реконструкция, — говорила Лора.
— Скоро на всех площадках, — говорила Кристина.
— Уточняющие детали — извините, бренд запрещает разглашение. — говорила Лора.
— Следите за новостями в сети, — говорила Кристина, и это была единственная строчка, которую она произносила с чистой совестью.
— А она настоящая? — спросила однажды пожилая женщина с сумкой и цепким взглядом, кивая на Нору, застывшую у витрины с манекеном в джинсах.
— Настоящая, — сказала Лора. — В этом весь смысл.
И это тоже была правда — просто не та, которую задавал вопрос.
Так и шла первая проходка: камера работала, Салли командовала, Дэвид снимал — проект и не только проект, Эвелин шептала поправки в перерывах, Нора всё увереннее носила на себе чужой век, а Лора с Кристиной отбивали атаки телефонов заготовленной легендой, не больше и не меньше.
К третьему дублю у дуба сложилось так, что Дэвид, просматривая отснятое на экране, вдруг присвистнул:

