Золото и пепел

– Твои родители переживали, как тебя примут родственники Энтони. Но теперь все улажено, можешь сама у них спросить, – Винс мотнул головой в сторону кухни.

Слова звучали правдоподобно – в конце концов, это моя первая встреча с семьей Бьоргульв, не считая кузин Энтони, его тети Мален и отца, мистера Уильяма, – однако смутная тревога не отпускала меня. Та злополучная командировка в Париж сделала меня подозрительной до крайности. Казалось, каждый из близких что-то недоговаривает, утаивает нечто жизненно важное, словно часть меня самой.

– Мне срочно нужно уехать, но на завтрашние планы это никак не отразится, – отрывисто продолжил он и сделал шаг вперед, надеясь, что я посторонюсь. – Вы позволите, мисс Барлоу?

Куда это Винсенту понадобилось уехать на ночь глядя? Он же жил буквально в нескольких шагах от нас… Еще пару недель назад я бы не придала этому значения, но теперь меня цеплял любой намек на странность.

– Анисса… – Его голос вдруг дрогнул, в нем послышалась такая глухая, тягучая боль, будто внутри разверзлась рана, которую он отчаянно пытался скрыть. По моей спине пробежали мурашки. Винсент шумно втянул воздух, но сведенные брови и плотно сжатые челюсти выдавали напряжение – нет, не просто напряжение, а почти физическое страдание. – Пожалуйста.

Я отступила раньше, чем успела осознать это. Его вид парализовал мою волю – в нем было что-то первобытное, нечеловеческое, что заставляло инстинктивно подчиниться. И когда я обернулась, дверь за телохранителем уже захлопнулась.

На пути к кухне, откуда доносились приглушенные голоса родителей, я попыталась успокоить дыхание. Завтра обязательно извинюсь перед Винсентом – может, он и правда приболел или просто вымотался, а я, поглощенная своими бесконечными подозрениями, только задерживала его. Он же ясно сказал, что все решено.

Проходя через гостиную, я задержалась у окон. Небо над городом раскинулось густой чернильной гладью, сквозь которую просвечивались одинокие звезды. Но все это великолепие затмевала полная луна – пока что лишь ее краешек, выглядывающий из-за серебряных облаков.

Стоило переступить порог кухни, как родители мигом застыли – будто их коснулись параличом. Ни звука, ни движения. Я наблюдала за этой застывшей сценой, и только пар, поднимавшийся от их чашек к потолку, подтверждал, что время не остановилось. Подойдя ближе, я широко распахнула глаза: на столе лежала та самая фотография. Как она у них оказалась? Я же спрятала ее в спальне и не доставала последние дней семь.

Я безотрывно вглядывалась в снимок, медленно опустившись на стул, затем сделала глоток заметно остывшего латте, чтобы смочить пересохшее от напряжения горло.

Мама перевернула фотографию и протянула мне обратной стороной. Я нахмурилась, увидев перед собой не пустое белое поле, а текст, выведенный знакомым почерком любимой начальницы:

«Долгожданный отпуск с Страсбурге! P . S . Ник до сих пор просто на дух не переносит фотографироваться! Еле с моим отцом заставили его сделать несколько несчастных снимков на найденный полароид. Высылаю из трех самый удачный. P . P . S . Поцелуйте малышку Аниссу за нас!»

Ошарашенная, я сначала уставилась на сидящего напротив отца. Он внимательно смотрел на меня, уперев подбородок в сцепленные в кулак ладони – абсолютно статичный и невозмутимый, в отличие от мамы. Она медленно потирала лоб, устало прикрыв веки. Интересно, почему они вспомнили о фото именно сейчас? Или все это время готовились и наконец решились? Думаю, так и есть – раз мама принесла свой снимок.

Я вздрогнула, когда отец сменил позу: вальяжно откинулся на спинку стула и закинул правую руку на нее. Пальцами левой он принялся мерно постукивать по столешнице. Обычные движения, но в эту секунду они казались мне пыткой – словно плети, рассекающие душу.

– Вы были в Страсбурге, – начал отец, констатируя факт.

Медленно кивнула, опустив взгляд.

– Эмер не посылала вас туда, – продолжил он все тем же спокойным тоном. – И какая причина побудила отправиться в этот город?

«Спрашивал ли он об этом Винсента? Что будет, если я солгу, но во благо?»

Папа шумно выдохнул. Стук пальцев прекратился.

– Не нужно сочинять историю, которая, как ты думаешь, успокоит нас с мамой. – Его голос оставался мягким, располагающим, будто мы обсуждали планы на выходные. – Винсент все рассказал.

От этих слов кровь ударила в виски, в ушах зашумело так, что на добрых секунд десять я просто забыла, как дышать. Сердце колотилось с бешеной скоростью, перед глазами поплыли темные круги. Собравшись с силами, я постаралась вернуть контроль. Винс хотел уберечь меня от опасности, которую я сама не разглядела. Да еще и угодила на глаза тому рыжему незнакомцу, с которым у них был конфликт. Я не позволю, чтобы из-за моей глупости Винс лишился работы!

– Точно все? – уточнила я, наконец обретя голос.

Папа приподнял бровь, и я затараторила, чувствуя, как паника заливает каждую клетку:

– Не сомневаюсь, что Винсент, как обычно, взвалил все на себя! Но он знатно переволновался за мою безопасность, вы просто не представляете как! Все было бы в порядке, если бы я просто послушалась его! – Я резко вскочила из-за стола, хлопнув ладонями по столешнице. – Скажи, что ты не собираешься его увольнять? – Внезапное озарение обожгло меня. – Может, поэтому он сейчас был сам не свой? Такой бледный, нервный…

– Анисса, милая, – ласково вмешалась мама, – все хорошо, правда. – Она обернулась к мужу: – Тристан, просила же не нагонять…

Я вопросительно изогнула брови, вновь впившись взглядом в папино лицо.

– Нет, я не увольняю Винсента. Более того, не отстраняю его от сопровождения вас в Норвегию. Просто провел ему сегодня… воспитательную беседу. Назовем это так.

Мама положила ладонь на его руку и крепко сжала. Они обменялись короткими, но полными любви друг к другу взглядами.

– Просто попрошу впредь не утаивать подобного, договорились?

– Договорились, – пообещала я и выдохнула с облегчением.

Но тут мой взгляд снова упал на фотографию – на ту самую зацепку, что привела родителей к правде, которую мы с Винсом так усердно скрывали. Молодая мисс Эмер и этот… Ник.

Родители, конечно, заметили, куда я смотрю.

Мамино лицо мгновенно помрачнело, точно небо Нью-Йорка сейчас, а папа, в знак поддержки, накрыл ее ладонь своей второй. В ее глазах метались сомнения: рассказать мне об этом брюнете или нет?

– Мой брат… Доминик… – с тоскливым вздохом произнесла мама, будто само имя вырвалось с болью. – Мы все любили его, но… – Секундная пауза растянулась в целую вечность. – Но его больше нет в наших жизнях, Анисса.

Холод пронзил меня с головы до ног. Слова о том, что человека с этого снимка больше не существует, никак не укладывались в голове. Сознание отчаянно противилось факту смерти дяди Доминика – и я не могла объяснить, почему. Новая загадка упала в бездонную копилку вопросов. Почему я только сейчас узнала о существовании родственника?

Ни бабушка Агнес, ни дедушка Фред ни разу не обмолвились о сыне. Младшем сыне, как я подозревала: маме на момент моего рождения было почти двадцать восемь, а дяде на этом фото явно меньше лет – не больше двадцати пяти. Максимум, они могли быть ровесниками.

Почему о нем все позабыли? Очевидно, он был небезразличен мисс Эмер – и Винсент тоже его застал, раз признал по фотографии.

Родители молчали.

«И это все? Даже не скажут, где он похоронен?»

Что-то здесь было не так. Однако мама с папой ясно дали понять: это все, что мне позволено узнать. Что ж, всяко лучше, чем ничего.

Я подошла к маме и крепко обняла ее. Эта история была усеяна подводными камнями, и давила на нее тяжелее всех прочих. Мне оставалось лишь поддержать ее, показать, что я рядом. Папа последовал моему примеру, а затем мягко поцеловал ее в висок.

Мы посидели еще немного, обсуждая нейтральные темы, чтобы дать всем прийти в себя. И уже под самый конец, после едва заметного кивка отца, мама сняла с указательного пальца то самое кольцо с рубином и вложила его мне в ладонь. Драгоценный камень тускло блеснул в свете кухонной лампы.

На мой удивленный взгляд она ответила лаконично, но с такой теплотой, что у меня защипало в глазах:

– Пусть частичка нас бережет тебя, где бы мы ни были.

Глава 12. Адмет

Б

лагоухание крови пропитало за последние дни каждый квадратный сантиметр коттеджа де Лекён. Тягучее, медово-сладкое… оно въелось в обивку кресел, пропитало страницы книг в библиотеке и, казалось, сочилось даже из каменных стен подвала. Именно по этой причине я предпочитал утолять свою жажду на открытой местности, где порывистый ветер вмиг уносил бы за собой эту дразнящую, выворачивающую нутро ароматику.

Здесь же, в четырех стенах, поневоле задумываешься о его примечательной терпкости, отчего клыки предательски зудят, едва ли не требуя впиться в чью-нибудь сонную артерию, чтобы насытиться тем горячим источником, что из века в век поддерживает мое существование.

Впрочем, подобные мысли давно меня не пугали, да и вообще не трогали. Мы, такие как я, свыклись с голодом. Это чувство лишь притуплялось, но никогда не исчезало окончательно, сродни старым шрамам от вражеских копий и мечей, покрывающим мое тело. Эти отметины – все, что осталось у меня от тех далеких человеческих лет; и, по правде говоря, я был даже рад, что они сохранились и после моей фактической смерти.

– Он еще не вернулся с прогулки? – поинтересовался я у соклановца, что шел ко мне навстречу по длинному, увешанному картинами коридору.

Тот отрицательно мотнул головой и, не произнеся ни слова, бесшумно скользнул дальше.

Было отчасти странно видеть весь наш клан почти в полном сборе. В плане управления мы с Деметрием кардинально расходились во взглядах. Дем никогда не позволял своевольничать и требовал, чтобы каждый находился от клана не далее чем на расстоянии слышимости. Мне же и без того хватало забот со времени его таинственного исчезновения, потому считал ввязывание в тотальный контроль над каждым вампиром – делом хлопотным и, сказать честно, утомительным.

К черту. Я ни на мгновение не сомневался в преданности тех, кто сейчас находился под этой крышей. Прибыли сюда по первому же требованию. Правда, не все: мы по-прежнему ожидали нашу младшую, Делайлу. Именно она первой изъявила желание передохнуть от бесконечных межклановских дрязг и политических интриг, и я без раздумий позволил ей эту маленькую слабость. Клодетт, как всегда, в своем репертуаре, тотчас попыталась высказать мне свое недовольство, намекая на опасность подобного попустительства. Однако я быстро пресек ее попытки тотальным игнорированием – старый, проверенный метод, который действовал на нее безотказно.

Уже которое десятилетие она пытается подпортить репутацию Делайлы, и должен признать, однажды ей едва не удалось казнить соперницу руками самого Деметрия. Я уже приготовился, как обычно, заступиться за нее, понимая, что вина Делайлы – обращение Тристана Барлоу в одного из нас – по всем законам тянула на ежесекундную казнь.

Однако в тот раз Деметрий так и не нашел в себе отваги решиться на этот шаг. Хотя за долгие века я не раз становился свидетелем того, как он казнил соклановцев за куда менее серьезные проступки. Делайла в самом деле была любимицей Дема, чуть ли не приемной дочерью, и Клодетт это, разумеется, безумно злило.

Меня же в данный момент злило только одно – странное спокойствие Оберона. Ликанпир не удосужился предоставить нам никакой дополнительной информации: он лишь сухо посоветовал мне поскорее собрать клан воедино и терпеливо ждать. Смешно, право слово.

Обещанный акт возмездия от Колетт ориентировочно запланирован на конец недели, которая уже наступает нам на пятки, а мы даже не знаем, в какой именно стране предстоит этому воспрепятствовать! Упускать столь прекрасную возможность захватить противницу не хотелось.

Бесцельно бродя по коридорам в ожидании Делайлы и Оберона, я сам не заметил, как уперся в тупик – а именно во вход в злосчастную гостиную, ту самую, где больше недели назад испустила дух Жад. Будоражащий все мое естество аромат свежей крови сочился из щелей и под дверным проемом. Кто-то из клана, судя по всему, привычно утолял жажду за счет прислуги.

– Не желает ли наш достопочтенный глава присоединиться к пиршеству? – раздался из-за двери вкрадчивый голос Микаэля.

Я лично обратил его по приказу Деметрия незадолго до нашего отбытия в Америку, где позже мы и повстречали Делайлу. Сынишка-виконт[67] нашего давно почившего фамильяра – итальянского графа Соломона Дамори – поначалу не вызывал во мне ни малейшего интереса; однако, к моему удивлению, он оказался ищейкой поистине выдающейся, а его способность скрытно добывать информацию не раз выручала нас в самых щекотливых ситуациях. По силе он не блистал, но другие способности с лихвой компенсировали данный изъян.

Компанию ему, как я почувствовал еще до того, как переступил порог, составляла Клодетт – на то намекал узнаваемый шлейф ее дурманящих духов. Мне в любом случае нужно было побеседовать с этими двоими, а потому я без колебаний принял приглашение.

Картину, представшую передо мной, я застал куда более… увлекательную, нежели все те изученные полотна на стенах дома, оцениваемые в сотни тысяч евро. Микаэль, неизменно предпочитающий хлопковые рубашки, расшитые жилеты и безупречно отутюженные классические брюки, стоял ко мне спиной. Его черные, уложенные гелем волосы блестели, словно отполированные лоферы на его ногах.

Стройные ноги уже хорошо знакомой мне русоволосой горничной были уверенно скрещены у него на уровне талии. Ее разорванная рубашка – мелкие перламутровые пуговицы от нее валялись чуть ли не у самых моих ног – местами пропиталась бордовой кровью. Микаэль жадно припал к ее шее, и я отчетливо слышал каждый его глоток – долгий, полный животного наслаждения. Горничная тихо постанывала, ее закрытые глаза изредка содрогались в такт пульсирующей вене; руки, которыми она опиралась о столешницу, почти не держали ее, но Микаэль уверенно придерживал молодую женщину за макушку одной рукой и за тонкую талию – другой, не давая сползти на пол.

Вдоволь насмотревшись на это зрелище, я медленно повернул голову направо.

Клодетт с невозмутимым, почти скучающим видом стояла у окна, откуда открывался вид на часть оранжереи, бликующей от еще нежарких лучей восходящего солнца. Она лениво потягивала из хрустального бокала для вина очевидный напиток – густую, темно-алую жидкость, взятую у другой прислуги. Понять это было незатруднительно: группа крови была иной, не той, что пил Микаэль. Более пряной и с иным металлическим оттенком.

– Советую поторопиться с завтраком, Адмет, а то ничего не останется, – с легкой, чуть ленивой иронией сказал Микаэль, не отрываясь от шеи горничной.

Я неспешно обернулся на его голос.

– Благодарю за беспокойство, но я уже подкрепился одним из охранников покойной де Лекён. Здесь я по другому делу.

Микаэль сосредоточился после последних слов и, резко высвободившись из ослабевших объятий женщины, ступил ко мне. Горничная, внезапно лишившись опоры, едва не рухнула с края стола – ее ватные, подкашивающиеся ноги отказались держать тело, и она бессильно осела прямо на паркет, судорожно хватая ртом воздух.

Впрочем, просидела она недолго. Микаэль полуобернулся, коротко и властно свистнул и едва заметно качнул головой в сторону выхода. Эйфория, в которой она пребывала всего минуту назад, испарилась без следа, уступив место ледяному осознанию всей ситуации. С выпитыми силами и опущенной головой, покачиваясь и стыдливо придерживая рукой разорванную рубашку на полуобнаженной груди, она поспешно покинула помещение.

Я проследил за ее паническим бегством, затем перевел взгляд на Микаэля.

– Надеюсь, вы не забыли, что я говорил по поводу людей? – спросил я, чеканя каждое слово. – Все они должны остаться в живых. Так что будьте добры, не переусердствуйте.

– Ты об этом хотел поговорить? – раздраженно бросила Клодетт. Я встал боком, поворачивая к ней лицо, и вопросительно изогнул бровь. – Может, лучше обсудим молчаливого волчонка Рони?

Микаэль усмехнулся, обнажив кончики клыков:

– А я все голову ломал, какую же кличку дать нашему дворовому псу… Grazie mille![68]

– Всегда пожалуйста, – закатив глаза, процедила она и залпом допила остатки жидкости из бокала, после чего с глухим стулом поставила его на подоконник.

Клодетт так вела себя, будто мне доставляло истинное удовольствие торчать здесь, пока ее сестрица плетет против нас искусные интриги, день ото дня вливается в доверие Совета и параллельно разжигает войну с ликанами, в ход которой мы пока не можем вмешаться. Вместо решительных действий мы только и делали, что бесконечно тренировались, предавались кровавым пиршествам да слепо ждали чуда от Оберона.

Скажи о дьяволе – и он явится. Так и вышло: стоило вслух помянуть ликанпира, как за пределами гостиной мы отчетливо уловили скрип распахивающейся входной двери, а следом – мерные, вальяжные, чуть тяжеловатые шаги, неспешно приближающиеся к нам по коридору.

– Я снова с вами! – бодро, почти театрально, влетел Оберон, с грохотом распахивая дверь гостиной.

Остановившись у самого стола, он на мгновение прикрыл глаза, с явным наслаждением расправил плечи, глубоко шумно втянул ноздрями воздух и на протяжном выдохе проронил:

– Ах, чудесное утро всегда начинается с чудесного завтрака…

Выглядел он молодо, но на висках проглядывалась тонкая серебристая проседь, которая медленно исчезала. В этой комнате мы уже однажды лицезрели с Клодетт, какой такой «завтрак» способствовал этому. Оберон в общих словах пояснил ключевое о своей способности: чем больше крови и плоти он поглощает, тем дольше сохраняет эту цветущую форму. Без подобной подпитки он со временем превратится обратно в старика, едва волочащего ноги. А старик мне откровенно бесполезен, потому я позволял ему пользоваться людьми из коттеджа наравне с остальными соклановцами.

Под нашими пристальными взглядами Оберон ненавязчиво проследовал к низкому столику и принялся неторопливо перебирать граненые бутылки, придирчиво изучая этикетки, словно выбирал не просто напиток, а настроение на ближайший час. В конечном счете его пальцы остановились на тяжелой квадратной посудине с темно-янтарным коньяком – он с явным удовольствием откупорил пробку, плеснул себе добрую порцию в пузатый бокал и, прежде чем отпить, с наслаждением вдохнул терпкий древесный аромат.

– Поражаюсь тому, как непосредственно он держится в нашем присутствии, – не удержалась Клодетт, нарушая затянувшееся молчание. – Неужели такие еще встречаются?

– Встречаются, конечно, встречаются, – лаконично ответил я и, сложив руки за спиной, не спеша направился к окну, чтобы изучить обстановку снаружи.

Между плотных стволов старых дубов то и дело мелькали темные фигуры наших патрульных, бесшумно скользящих по влажной траве. Правее, в прозрачных стенах оранжереи, я заметил нескольких представительниц женской половины клана – они, судя по всему, искренне полюбили причудливые экзотические растения, выращенные с трепетной заботой.

Факт, что оборотни приходят в неистовство при одном лишь упоминании вампира, столь же тверд и непреложен, как сила притяжения. Однако мне довелось повидать и тех, кто выбивался из общего правила. Взять хотя бы лисицу Эмер Бьёр. Как старательно она держала лицо, казалась непреклонной и холодной, словно антарктический айсберг, хотя в душе, бьюсь об заклад, сгорала от животного страха, что внушал ей сидящий напротив Деметрий на давнем благотворительном вечере.

Или другой представитель стаи лис – Винсент Валль. Самонадеянный дурак, чья дерзкая попытка «вразумить» меня, поддеть острым словом, вызывала если не уважение, то хотя бы сдержанное любопытство. В нем чувствовалась затаенная сталь.

Новая мысль захлестнула сознание, и я полностью ушел в нее, перестав вслушиваться в оживленную дискуссию, которую за моей спиной затеяли Оберон, Клодетт и Микаэль.

Стая Валль значилась одной из первостепенных целей в списке Колетт. Этот самый Винсент наверняка окажется в эпицентре грядущей резни, и я ни в коем случае не должен допустить его гибели – хотя бы ради того, чтобы добраться до Аниссы. Ее фамилия беспощадно била по самым старым, полузабытым струнам памяти. Та ли она Барлоу или я вообразил себе невозможное?..

Я непроизвольно улыбнулся. Интересно, этот лис и впрямь думает, что их побег из парижского отеля остался незамеченным? Неужели он настолько наивен, что полагает, будто километры способны отвратить меня от желания докопаться до правды о необычной силе его спутницы? Я позволяю ему принимать меня за обведенного вокруг пальца идиота, но лишь до того мгновения, когда поверженная Колетт падет к моим ногам. А тогда я возьмусь за эту загадку всерьез.

Пусть Колетт и преумножила свою армию, но наш клан был старше, а значит, сильнее и опытнее в бою. И все же на каждого нашего соклановца приходилось как минимум трое врагов, и, чтобы не тратить время попусту, мы обсуждали тактику. Во всех вопросах, касающихся сражений, я принимал непосредственное участие – и благодарить за это стоило суровую школу народных ополчений, которые мой вождь собирал всякий раз, когда требовалось совершить очередной опустошительный поход или отстоять племя от бесконечных вражеских набегов.

Сколько воды утекло с тех пор… Тогда моя родина – дикая, покрытая снегами и соснами Финляндия – представляла собой лишь разрозненные племена, грызущиеся меж собой за клочки замерзшей земли. А теперь это полноценное государство.

– Я буду действовать сам, – перебил мои раздумья Оберон своей категоричностью.

Мы втроем переглянулись, пока ликанпир, сидящий напротив вразвалку, лениво отпил очередной глоток коньяка.

– Ты хоть одного вампира сможешь одолеть? – не скрывая ядовитой усмешки, уточнил Микаэль. Он стоял по левую руку от меня и небрежно ткнул пальцем в один из листов с набросками позиций и расписанием сил. Смотрел на Оберона сверху вниз, с едва скрываемым высокомерием. – Понимаю, выпивка плохо влияет на концентрацию, поэтому подскажу, куда именно следует смотреть. И ты действительно настолько уверен в своих силах?

– Говорит мне один из самых младших в собственном клане, – усмехнулся Оберон, не сбрасывая этой дурацкой ухмылки с лица. – Да даже я прожил дольше тебя, как и большая часть наших противников. Так что пересмотри-ка свою самонадеянность, pote[69]. – Он подался корпусом вперед, и его голос стал чуть тише, но от того лишь острее. – Кстати, все спросить хотел… Когда ты стал, ну, этим самым, у тебя хоть начинался пубертат? А то терпеть насмешки от с виду зеленого юнца мне, признаться честно, в новинку.

Клодетт, сидящая дальше всех, в левой части овального стола, издевательски-медленно, с расстановкой, похлопала в ладоши. Ровно три хлопка. Кажется, это был первый раз за последнее время, когда уголки ее губ приподнялись вверх, а не искривились в привычной гримасе презрения. Похоже, дерзкий ответ Оберона пришелся ей по вкусу.

– Figlio di puttana[70], – пробурчал Микаэль, уставившись в столешницу.

Меня же вся эта перепалка откровенно утомляла. Внутри закипало желание оборвать их в один миг и напомнить о том, что положение нашего клана и благополучие Дема зависят от хладнокровия, а не от детских перебранок, – но я предпочел промолчать, сохраняя ледяное спокойствие. Слова были пусты; гораздо важнее оказалось то, что зацепило мой слух.

Подозрительный шорох, доносившийся откуда-то за пределами здания, мгновенно отвлек меня от разговора. Звук был странным – будто по земле волокли что-то тяжелое, неуклюжее, с трудом преодолевающее сопротивление гравия и корней. Я замер, прислушиваясь, и все посторонние голоса для меня померкли.