Золото и пепел

И вот, когда Клодетт исполнилось двадцать три, на пороге ее дома появилась Колетт – ни капли не изменившаяся со дня своей пропажи. Тогда-то и выяснилась правда: сестра сбежала из города с мужчиной, который оказался упырем. Он обратил ее, желая превратить в покорную «игрушку», но Колетт, привыкшая, что именно мужчины стелются у ее ног, не собиралась мириться с участью марионетки. Избавившись от создателя, она решила основать собственный клан. И своим первым кандидатом выбрала человека, рожденного в стае оборотней, – Вайота-Магнуса Де ла Фора, дядю Оберона.

Магнус был первенцем вожака, но, вопреки самой природе, не унаследовал дара обращения. Подобное считалось немыслимым. Альфа, его отец, попросту забросил сына, даже не удостоив его внимания в виде укуса или царапины. Считал, что сама природа сочла его первенца обреченным. Позже у вожака родились другие дети – сын Эберульф и дочь Беренис. О старшем все забыли, словно его и не существовало.

По иронии судьбы, тот, кого не захотели сделать оборотнем, пошел по пути, который ему предложила обворожительная Колетт. Однако нечто человеческое все еще теплилось в его душе, раз он не выбрал путь классического кровопийства и стал энергетическим вампиром.

За этой парой открыли охоту все оборотни стаи Де ла Фор под предводительством нового альфы – Эберульфа. Младший брат на старшего. Весьма поэтично.

Следуя по нюху, оборотни добрались до замка семьи Вильруа, однако опоздали: Колетт и Магнус сбежали, оставив новообращенную Клодетт на растерзание. Но она выжила. Ее тело, вопреки всем ожиданиям, противостояло яду ликанов. Раны затянулись, вскоре появились союзники в лице клана Деметрия, и с тех пор Клодетт движима одной целью – отомстить сестре. За нежеланное обращение, за предательство, за все, что ей пришлось вытерпеть.

Оберон и вся его семья желали Колетт того же. Брат альфы примкнул к нежити. Позор обрек стаю Де ла Фор на изгнание и всеобщее презрение. Оберон стал личным свидетелем того, как с каждым новым десятилетием его стая рушилась, раздираемая изнутри распрями. Все это – от начала до конца – он видел благодаря своей врожденной способности. Она досталась ему, как племяннику альфы, и была могущественной, но требовала жертв.

Он оборотень, однако людская плоть и кровь омолаживают его, делают на время схожим по природе и силе с не слабым вампиром. Оберон действительно походил на симбиоз этих двух видов, что подтверждало прозвище, которое он сам себе присвоил. «Ликанпир».

– Устав от поисков Колетт и дяди, я решил пару десятков лет пожить. Просто пожить. Волею судьбы я неплохо преуспел в одном деле, и тогда познакомился с дедом Маэля. Мы так сдружились, что он чуть ли не на коленях умолял меня стать крестным отцом его внука, чтобы я по праву стал членом его семьи. – Взгляд Оберона стал задумчивым, устремленным в глубину веков. – За долгие годы мне удалось вновь обрести семью. Я даже позабыл о мести и добровольно решил состариться, не прибегая к своей способности обращать годы вспять…

Мы с Клодетт, сидящие на диване напротив кресла, в котором раскинулся Оберон, переглянулись.

– Из-за количества людской крови, что я успел испить за эти сотни лет, мой звериный аромат улетучился. Поэтому во мне, дряблом старике, приспешники Колетт не уличили сущность оборотня. Они забрали Маэля. Я притворился глубоко спящим, хотя на деле слышал их разговор, прикинул, что к чему, и понял: с этим нужно заканчивать. Долго не решался восстановить тело, и тут объявляетесь вы.

Оберон поднял граненый бокал с виски, взятый из бара покойной Жад, и сделал глоток.

Я нехотя усмехнулся, и ликанпир с прищуром и легким недопониманием уставился на меня.

– Забавно, как ты разглагольствуешь о семейных ценностях, пока слуги отмывают пол от крови этой самой семьи.

Парень равнодушно пожал плечами.

– Не я, так печень. В последнее время рацион Жад состоял из одного алкоголя. Даже привкус крови показался мне чересчур… этиловым, что ли.

Я закинул руки на спинку дивана и уставился в окно. Пока утро набирало обороты, разгоняя предрассветный сумрак, я решал, что делать с этим ликанпиром. Как бы он себя ни называл, по природе он чистокровный оборотень. Он правильно подметил, говоря, что и близко по силе ко мне не стоит. Но при этом не дал ни единой зацепки, которая доказала бы его полезность и помогла в поисках Колетт.

Клодетт, будто прочитав мои мысли, обратилась к Оберону напрямую:

– Знаешь, Рони, и так достаточно тех, кто желает смерти моей сестре. Одним больше, одним меньше... – Ее обсидиановые глаза больше не были полны страха. В них плескалось нечто угрожающее, первобытное. В такие моменты я отодвигал на задний план мысли о том, как невыносимо терпеть ее общество, оставляя лишь восхищение этой хищной грацией пантеры. – Хорошенько подумай, чем пригодишься нам, иначе…

Дверь в комнату отворилась, и в проеме показалась голова горничной с собранными в строгий пучок русыми волосами. Почти весь персонал, включая эту женщину, я внушением попросил спокойно привести все в порядок, а после забыть об этом, как о дурном сне.

– C'est fait, monsieur[59].

Оберон молча показал пальцами «окей» и «одну минуту», а затем повернулся к нам.

– Нужно все проверить. Нюх у меня получше вашего будет.

Он быстро поднялся и направился к выходу.

– Смотри только не потеряйся по пути назад, песик, – язвительно бросила Клодетт ему в спину.

Как только дверь закрылась, Клодетт, чтобы занять себя, встала с дивана и принялась медленно расхаживать по комнате, изучая расставленные здесь произведения искусства. Я же закрыл глаза и потер переносицу, лихорадочно строя дальнейший план. В него никак не вписывались ни ликанпир, ни человек, устоявший перед моим внушением.

Из памяти никак не желала исчезать та блондинка в изумрудном платье с глазами цвета шоколада, вкус которого, увы, мне уже не суждено было познать. Я родился еще задолго до того, как эта сладость стала доступна всему земному шару.

– Ты была знакома с той блондинкой? – поинтересовался я скучающим тоном, стараясь придать вопросу вид небрежного любопытства.

Клодетт обернулась ко мне, вопросительно вскинув брови, но через секунду во взгляде вспыхнуло озарение.

– Ты про ту, из галереи? Совсем нет. Обменялись парой слов и представились друг другу, а что?

Я снова перевел взгляд в окно, будто надеясь, что там сами собой появятся ответы на мои вопросы.

– Мне нужно найти ее. – Я посмотрел на Клодетт. – Имени будет достаточно. Она приезжая, значит, остановилась в одном из отелей.

Союзница задумалась, затем в мгновение ока переместилась к клатчу, принесенному горничной из нашей машины, и извлекла из него телефон. Что-то полистав и понажимав на экране, она протянула его мне.

Я принял телефон и увидел название файла: «La liste des convives»[60].

– Получила это от PR-директора одного из известнейших журнальных издательств. Отсюда и узнала, что на открытии будет Жад. Заинтересовавшую же тебя девушку зовут Анисса. Фамилии не спрашивала, – пожала Клодетт плечом и вернулась к прежнему занятию.

В официальных списках здесь сначала пишется фамилия, и лишь затем имя. На удивление, поиски первой Аниссы не составили труда, но на всякий случай я перепроверил все имена. Да, девушка с этим именем была одна. Переведя взгляд на фамилию, меня охватило нечто схожее с параличом. Казалось, все, на что я способен, — перечитывать раз за разом: «Барлоу Анисса». Вспомнился и ее сопровождающий. Его имя на давние воспоминания не наталкивало: «Валль Винсент». Я лишь подметил, что фамилия написана с уклоном в скандинавскую версию, а не европейскую. Лис из Скандинавии и юная Барлоу... Любопытно.

От размышлений меня отвлек вернувшийся Оберон. Не менее интересная личность.

– Пока прогуливался, вспомнил главную причину, зачем Колетт понадобилось больше вампиров. Подслушал, когда ее приспешники думали, что все строго между ними, – с порога заявил он.

– Мы во внимании, – бесстрастно ответила Клодетт, листающая старый фолиант с пожелтевшими страницами.

– Колетт было мало мести одному лису за предательство, случившееся около тридцати лет назад. Она желает уничтожить всех и вся, с кем он был связан. – Оберон стал расхаживать ко комнате, сложив руки за спиной. Клодетт тем временем захлопнула фолиант и сосредоточилась на ликанпире. – И тут я вспомнил кое-что. Ненамного позже был провозглашен Альянс Ликанов.

– Как Совет Извечных, только состоит из оборотней? – уточнил я, хотя сомнений в своей правоте не возникало.

Оберон кивнул:

– До меня дошел такой слух, потому что одними из первых, кто вошел туда, были две французские стаи: рысей и бурых медведей. А создали этот Альянс три другие: волчья Бьоргульв из Норвегии, еще одна волчья – Варгманн из Швеции и лисья, кажется, тоже исконно норвежская, – Валль.

«Вот и сложилось дважды два. А я и забыл, какие необыкновенные совпадения порой случаются в жизни», – саркастично заметил я про себя.

– Не знаю, насколько это правда, но Колетт желает убить трех зайцев одним выстрелом, – продолжил Оберон. – Каким-то образом она прознала про день, когда первые три объединенные стаи собираются все в одном месте. Подозреваю, нашлись шпионы, которых не засекли гаммы.

Сопоставив это все, я произнес краткое заключение:

– Выходит, Колетт и ее клан планируют покушение сразу на три стаи. Для нас же это прекрасная возможность неожиданно атаковать их, предотвратить кровопролитие оборотней и, как мы того изначально хотели, обезвредить Колетт.

Оберон свел брови к переносице и сощурил глаза. Они блеснули желтым.

– Не обезвредить, а уничтожить.

Клодетт не позволила решать судьбу сестры без своего участия:

– Обезвредить. Подать на блюдечке ее признание Совету: что все, что она наговорила про клан Деметрия, – ложь. И только после этого – казнь.

Оберон молча всматривался в ее глаза. У обоих были серьезные, непроницаемые лица. На фоне мертвенной бледности ярко-окрашенные губы Клодетт презрительно кривились, показывая неприкрытое отвращение. Ликанпир же сильнее сощурился, изучая вампиршу взглядом волка, оценивающего свою потенциальную добычу.

– Так и быть. Уступлю даме. Я ждал этого шанса более четырехсот семидесяти лет. Что такое несколько недель в сравнении с этим?

Ликанпир подошел к креслу, рядом с которым на журнальном столике стоял бокал с недопитым виски. Парень поднял его над собой, обведя нас с Клодетт цепким взглядом, и залпом допил, словно скрепляя этим немым тостом наш шаткий союз.

II . Винсент

О

чередные тонкие косы, собранные в высокий хвост, просвистели у самого лица Винсента, когда он резко ушел в сторону от выпада их обладательницы – оборотня-рысихи. За время, равное короткому вдоху, мужчина уже оказался у нее за спиной. Он намеревался перехватить руку соперницы, заломить ее и, воспользовавшись мгновенной болью, лишить рысиху возможности сопротивляться, а следом перевести в партер[61].

Но девушка не собиралась сдаваться – рысья кровь давала о себе знать. Едва пальцы Винсента коснулись ее оливковой кожи, как ликанша мощным рывком оторвалась от земли, в воздухе исполнила винт[62] и приземлилась на прямые ноги, словно заправская гимнастка, – на безопасном расстоянии от лиса. Легкая пыль взметнулась из-под ее подошв, а в глазах сверкнула довольная искорка.

– Так держать, Ренея! – прогудел Вейлр, единственный зритель этой схватки. В нем все кричало о принадлежности к стае бурых медведей: даже черты лица – щетина, крупный нос и маленькие, будто прорезанные глаза, обрамленные сеточкой морщин.

Девушка послала ему воздушный поцелуй, а затем перевела внимание на Винсента – как раз в тот миг, когда он вытирал со лба испарину тыльной стороной ладони.

– Неужели выдохся, Полярный Лис? – поддразнила рысиха, чуть склонив голову набок.

– Я только разогрелся, – холодно усмехнулся Винсент, хотя в груди уже начинало саднить от участившегося дыхания.

Он сам попросил старых друзей устроить ему спарринг. Свежий воздух заднего двора, где он сначала состязался с Вейлром, а теперь с Ренеей, бодрил, но истинным источником сил служил вовсе не ветер – вчерашний вечер все еще терзал его разум.

Винсент прокручивал альтернативные исходы того происшествия в парижской галерее снова и снова, и злость не утихала. Он ненавидел себя за излишний альтруизм, за недальновидность, за проявленную слабость. Да, именно это – слабость – он презирал в данный момент больше всего на свете.

Тот упырь лишь игрался с ним, как со щенком, и этот мерзкий, снисходительный взгляд… Кровопийца даже близко не считал его соперником. Не более чем камнем, застрявшим в подошве ботинка.

Кроме того, перед глазами вставали слова приемной матери. Эмер, узнав обо всем, даже голоса не повысила, но Винсент кожей чувствовал: простым выговором дело не ограничится. Единственной песчинкой облегчения служило то, что она пока решила не рассказывать эту историю родителям Аниссы. Винсент понимал: за такой проступок мистер Барлоу, несмотря на давнюю дружбу, непременно задумается об отстранении его от должности личного телохранителя дочери. А этого мужчина допустить не мог. Восемь лет – немалый срок; он относился к подопечной как к младшей сестре с первого же дня и не доверял ее защиту никому другому. Лишь скрепя сердце и зубами он уступал, когда того требовали Эмер, родители Аниссы или приближающееся полнолуние.

Погруженный в тягучие мысли Винсент действовал на автомате. Тело само среагировало на очередную атаку Ренеи: он молниеносно уклонился, встал в боковую стойку, перехватил ее запястье и с глухим щелчком заломил руку за спину. Только когда девушка жалобно заскулила, а Вейлр рванулся к ним и его крепкие, как стальные браслеты, пальцы сомкнулись на предплечье лиса, Винсент очнулся.

– Винс, отпусти ее! – рявкнул медведь.

Винсент моргнул, словно выныривая из тумана, затем с отрешенным видом отпустил соперницу, сделал два шага назад и, отворачиваясь, запустил пальцы в платиновые, влажные от пота волосы.

– Прости, – бросил он тихо, почти неслышно, и мысленно одернул себя: «Нужно взять себя в руки».

Он резко развернулся к друзьям, но Ренея уже сократила расстояние и мягко положила ладонь ему на плечо. Ее пальцы чуть сжались, вынуждая Винсента сосредоточиться на ней и ее голосе.

– Все в порядке, – мягко произнесла она. – Прошу, расслабься хоть немного. Пока ты спал, мы не засекли ни одного кровососа. В Париже для них осталось полно других деликатесов.

Винсент разочарованно выдохнул – в памяти тотчас всплыла та самая посетительница галереи, которой изначально заинтересовался рыжеволосый упырь. Он уже хотел что-то ответить, но внезапно резкий, как удар хлыста, голос разорвал тишину.

– Винсент?

Мужчина мгновенно обернулся. На террасе, прищурившись от солнца, стояла Анисса – его названная сестра. Она с любопытством оглядывала троицу в промокших майках и спортивных штанах. Винсент слегка нахмурился, заметив, что в ее руке был зажат небольшой листок бумаги.

Вейлр, всегда умевший разрядить обстановку, широко улыбнулся, помахал девушке рукой и жизнерадостно крикнул:

– Bonjour![63]

Затем он встал между Винсентом и Ренеей и, подталкивая обоих к дому, продолжил уже обычным тоном:

– Наконец, когда все уже проснулись, я с радостью объявляю начало завтрака.

– Только после душа, – с насмешкой ответила Ренея.

Глава 9. Анисса

И

вновь яркое солнце привело меня в чувство. Из-за скромных размеров комнаты многолетнему огненному шару было несложно высветить каждый ее закоулок – от ажурного торшера до серебристого узора на ручке шкафа. Я немного понаблюдала за ленивым танцем пылинок у окна, затем приподнялась на локтях и обвела помещение взглядом в поисках чемодана. Его нигде не было, и я, с досадой цокнув языком, вновь откинулась на подушку, уставившись в потолок с перекладинами.

В голове – ни единой зацепки: я никак не могла припомнить, оставила ли телефон в чемодане, в машине или где-то еще. Оставалось лишь гадать, сколько часов я проспала – и не пропустила ли чего-то важного.

Я подумывала о том, чтобы еще немного подремать, но эта идея не понравилась пустому желудку. Решив, что пора разыскать Винса и, заодно, кухню, я не спеша поднялась с кровати и, прежде чем выйти, захотела хотя бы мельком взглянуть на себя в зеркало.

Бесполезное занятие, когда под рукой нет даже расчески. Однако окинув взглядом комнату, я вдруг ощутила странную уверенность: эта гостевая спальня определенно раньше принадлежала женщине.

С надеждой найти хоть что-нибудь полезное, я принялась выдвигать ящики столешницы. Первые два оказались солидарны с моим желудком – совершенно пусты, лишь легкий запах старого дерева. Открывая последний, я уже не ждала сюрпризов, но мой взгляд наткнулся на белый глянцевый прямоугольник, резко контрастировавший с древесиной.

«Фотография?»

Я неторопливо перевернула ее, словно боясь спугнуть момент. Первые секунды просто не могла осознать, кто же изображен на этом снимке. Слева – молодой брюнет с безупречно правильными чертами лица и, не стану лукавить, впечатляющим телосложением, которое даже сквозь простую майку проглядывало уверенной статью. Он фамильярно, но бережно обнимал за талию девушку с медным отливом волос – та кокетливо позировала, чуть склонив голову набок, в легком летнем сарафане. На заднем плане угадывался тот самый дом, где я сейчас нахожусь. На секунду я перевернула карточку и изучила дату: девятнадцать лет назад – немного позже дня моего рождения.

Я подняла глаза на висящее напротив зеркало и встретилась с собственным растерянным отражением. Брови сведены, губы чуть приоткрыты – я явно не ожидала наткнуться на чужую историю в этом ящике. Затем снова перевела взгляд на фото.

Ну конечно. Стоило сразу догадаться: эта изящная девушка с огненным характером во взгляде – моя начальница, Эмер Валль. Дочь Маркуса, которому когда-то принадлежал дом. Мисс Валль, бесспорно, была прекрасна тогда… да что там – даже сейчас ей ни за что не дашь ее пятьдесят пять.

Она не спешит уступать молодой себе; все та же подтянутая фигура, все тот же задорный огонек в серо-зеленых глазах. Но отличия, конечно, есть: тонкие морщинки у глаз и губ стали чуть глубже, да и таких длинных, почти до пояса, локонов я не заставала вживую – Эмер всю мою память носит либо удлиненное каре, либо собранный на затылке пучок. Однако та врожденная статность, та дерзкая складка бровей – они никуда не делись и сейчас.

А вот кареглазый парень рядом с ней… Один взгляд на него – и у меня начинало пульсировать в висках, будто после бессонной ночи в душном клубе. Неужели я и правда ничего о нем не знаю? Как так вышло, что ни Эмер, ни родители, ни Винс – никто даже мельком не обмолвился о нем за все наши бесконечные разговоры? Я вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить хоть искру знакомства – но вместо этого чувствовала лишь липкую тревогу и необъяснимое сожаление, будто упустила что-то важное много лет назад.

Наверное, я могла бы просидеть над этим фото несколько часов, перебирая смутные образы, но вдруг из-за дома донесся глухой, вибрирующий звук – похоже, чьи-то голоса смешивались с утренним шумом ветра. Я встрепенулась.

«Точно! Винс ведь говорил о своих знакомых».

Я взяла фото с собой, твердо решив расспросить обо всем при первой же удобной минуте, и поспешила вниз.

Пока Винс и его друзья переодевались, я решила взять инициативу по накрытию стола на себя. Погода стояла чудесная: солнце золотило кроны дубов, а из леса доносилась переливчатая трель зябликов – так что завтрак на террасе, в окружении этой живой зелени и свежего воздуха, казался превосходной идеей. Я расстелила льняную скатерть, расставила тарелки и уже вовсю колдовала над нарезкой.

– Как же я соскучился по кофе, – раздался у меня за спиной низкий, чуть хрипловатый голос Винса.

Я ухмыльнулась, не отрываясь от своего занятия: аккуратно накладывала из банки добротные, с горкой, порции клубничного джема на ломтики багета, предварительно щедро смазанные сливочным маслом.

Помимо кофейника и горки бутербродов на столе красовалась миска с нарезанными фруктами – персиками, виноградом и дольками яблока – а рядом высился кувшин свежевыжатого апельсинового сока, на стенках которого уже выступили прозрачные капли холодного конденсата. Я как раз заканчивала последние штрихи, когда Винсент бесцеремонно выхватил из моей руки недомазанный ломоть и с хрустом откусил от него едва ли не половину.

– Эй! – воскликнула я, резко обернувшись к нему и вскинув ложку с остатками джема.

Но гнев, уже готовый выплеснуться упреком, вмиг испарился – как и та часть багета, – когда я наткнулась на его лицо. Винс улыбался! Редчайшее зрелище, от которого я, кажется, потеряла дар речи на пару ударов сердца: уголки губ приподнялись, в зрачках мелькнул задорный свет, и даже морщинки у глаз стали глубже. Но, сама того до конца не осознавая, я решила проучить наглеца за дерзость: ловко хлопнула ложкой по самому кончику его носа, оставив липкую кляксу джема.

– За что? – спросил он, посмеиваясь, и принялся вытирать нос тыльной стороной ладони.

«Это отличный шанс спросить о той фотографии. Неизвестно, когда еще представится возможность застать его таким расслабленным и непосредственным».

Мы уселись за стол, дожидаясь Вейлра и Ренеи. Винс протянул мне чашку кофе, но я отрицательно качнула головой и взяла высокий стакан с апельсиновым соком – ледяная кислинка приятно освежила горло. Тянуть время больше не имело смысла.

– Я тут нашла кое-что… – протянула я, негромко, и вынула из кармана пиджака ту самую глянцевую фотографию.

Винсент моментально посерьезнел, и его лицо будто захлопнулось – как дверь, за которой больше нет просвета. Он все же принял снимок из моих рук, но пальцы сжались на нем с излишней, почти болезненной силой.

– Это мисс Валль, не так ли? – продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – А кто этот парень?

Телохранитель не ответил. Он уставился на фотографию так, будто видел ее впервые в жизни – или, наоборот, хотел забыть.

Его глаза ни разу не моргнули, взгляд остекленел, и на долгие тягучие секунды мне показалось, что передо мной не живой человек, а мраморная статуя, искусно изваянная мастером. Он не шевелился, не дышал – только смотрел в прошлое, которое отказывался открывать мне.

А затем стеклянная дверь с грохотом распахнулась, и на задний двор хлынул оживленный гомон: Вейлр басил что-то про утреннюю тренировку, Ренея звонко смеялась, перебивая его шутками. Винсент вздрогнул – словно его окатили ледяной водой, – и с облегчением перевел дыхание. Он положил фотографию рядом со мной, на угол скатерти, даже не взглянув в мою сторону, и с головой нырнул в шумную перепалку друзей, подхватывая их веселый разговор с неестественной живостью.

«Что за чертовщина?!» – вскипела я изнутри. Кровь прилила к вискам, пальцы невольно сжались в кулаки под столом. Я чувствовала, как внутри закипает глухая, колючая злость, смешанная с обидой и жгучим любопытством. Он что, думает, я не заметила его реакции? Что я поверю в эту небрежную улыбку?

При Вейлре и Ренее я не собиралась устраивать скандал – это было бы и глупо, и бесполезно. Вместо этого изо всех сил старалась поддерживать непринужденную беседу: кивала, смеялась над шутками, задавала дежурные вопросы. Но внутри меня просто распирало от одного и того же вопроса, который эхом отдавался в каждой фразе, в каждом жесте Винса, в каждой уклончивой улыбке. Да кто же эти незнакомцы?!

Глава 10. Анисса