Золото и пепел

Ш

естнадцать часов перелета – и мы в Нью-Йорке. Прощаться с Вейлром и Ренеей совсем не хотелось, как и с Францией. Слишком мало времени я провела там, толком и не впитав в себя ее чарующую атмосферу – утренний латте с круассанами, шепот ветра в платанах и уютные улицы. Однако улететь требовали и билеты, и Винс.

Я смирилась, глубоко в душе надеясь, что недоразумение в парижской галерее затеряется в недрах памяти и Эмер будет не против поручить мне еще работу в Европе.

Без особых хлопот миновав контрольный пункт, мы с Винсентом вышли из главного выхода аэропорта. Автоматические двери за нами еще не успели закрыться, как на всю округу раздались приветственные гудки. Взглянув налево, я тут же узнала одну из папиных рабочих машин – белый седан с затемненными стеклами. За рулем сидел наш давний охранник, Марк, а второй, Роджер, стоял неподалеку и докуривал сигарету, прищурившись от яркого света прожекторов. Заприметив нас, он сделал последнюю глубокую затяжку, кинул бычок на асфальт и притоптал его носком ботинка.

– Добрый вечер, мисс Барлоу, – дежурно отчеканил Роджер, открывая мне заднюю дверцу. – Винсент, – коротко кивнул он мужчине, когда я уже устроилась на мягком кожаном сиденье.

Хоть мы и попали в час пик, путь от аэропорта имени Джона Кеннеди до Сентрал-Парк-Тауэра[64], где мы проживали с родителями, занял всего сорок минут. Обычно эта дорога отнимает час, а то и полтора. Но в этот раз пробки расступились, будто город тоже устал ждать моего возвращения. Нью-Йорк сегодня просто баловал нас!

Охранники высадили меня и Винса у самого подножия башни, верхние этажи которой почти терялись в темных облаках, и уехали на парковку неподалеку. Здесь, в этом здании, было все: и частный клуб с театром, и ресторан с панорамными окнами, и бальный зал, и даже бассейн с подсветкой. А вот собственный паркинг сочли лишним: статус обязывал держать машины отдельно.

Моя квартира занимала целый этаж прямо под родительским пентхаусом, который, словно елочная звезда, венчал пик небоскреба. Можно ли считать жест родителей, которые и купили мне эту резиденцию, одним из признаков гиперопеки? Пожалуй, задумаюсь об этом позже.

– Напоминаю, что мистер и миссис Барлоу ждут тебя на ужин, – сказал Винс, указательным пальцем показав на потолок.

– Почему только меня? – нахмурилась я и подошла ближе, уперев руки в бока. – Только намекни – и я быстро сделаю так, что ты будешь сидеть с нами за одним столом, как обычно.

Телохранитель усмехнулся.

– Все в порядке, твои родители пригласили меня, как и всегда. Просто… – Винсент выдохнул. – Просто мне нужно заехать к Эмер.

Я помолчала, пожевав губу, прежде чем ответить.

– Тебя ждет… неприятный разговор с ней? – Невольно взглянула на пластырь, все еще приклеенный на щеку Винсента. – Давай я поеду вместе с тобой? У меня нет к тебе никаких претензий! Все хорошо!

Уголки его губ и веки приподнялись, и от этого вида у меня в груди разлилось тепло. Хмурым людям, вне всяких сомнений, улыбки идут больше всех остальных.

– Это тот самый момент, когда я должен был сказать «mon problème, notre problème», но проблем никаких нет. Просто нужно поговорить с мисс Валль наедине.

Ложь… снова ложь. Кажется, я уже скоро смогу узнать, какова она на вкус. Но вместо упреков просто улыбнулась в ответ и мимолетно приобняла Винса – легко, по-дружески. Он до мозга костей мой телохранитель: уберегает даже от информации, которая, как ему кажется, может меня шокировать. Ничего. Я еще в самолете, пролетая над Атлантическим океаном, окончательно решила, что про одного «незнакомца» я обязательно что-нибудь выведаю – у Эмер, у ее близких или даже у мамы с папой. Подсознание требовало этого, будто только после раскрытия этой тайны я смогу обрести покой.

Мы попрощались (конечно, ненадолго), и, приняв душ с дороги и разобрав чемодан, я отправилась к родителям на ужин.

Ожидая лифт в частном вестибюле, я похлопала по карману пиджака, в который раз перепроверяя, не забыла ли найденную фотографию. Мысленно я прокрутила все лица папиных деловых партнеров и охранников, работников маминой частной клиники, общих друзей и окружение мисс Валль… И ни в ком не угадывались черты того брюнета. Выходит, с ним прекратили общение. Но Винсент его узнал – значит, это случилось не так уж давно. Где-то между моим рождением и тем моментом, когда Винсента усыновили, а ему тогда было лет шестнадцать.

Двери лифта бесшумно разъехались, и я оказалась на следующем этаже. Меня встретил точно такой же вестибюль: узкое пространство с серыми стенами, белый свет потолочных ламп, отражавшийся в черно-белых плитах пола, и строгая черная дверь по левую руку.

Я постучала – и долго ждать не пришлось. Дверь распахнулась, и с порога на меня налетела мама, сжав в объятиях так крепко, будто я вернулась из кругосветки, а не из Франции.

– Ах, Анисса, милая моя! С возвращением! – Она, все еще не отпуская меня, повернула голову через плечо. – Тристан, где ты ходишь? Дочь после такой долгой дороги, а он не торопится!

Было невозможно сдержать улыбку от этих мягких маминых причитаний. Ни разу не заставала их за серьезной ссорой – в нашей семье царила любовь, и это была не та показная гармония, а настоящая, глубокая.

Пока мама закрывала дверь, я мельком оглядела ее. Темные волосы, отливающие медовым оттенком, волнами спускались до лопаток и контрастировали с ярко-красным брючным костюмом. Похоже, она ушла с работы пораньше, чтобы встретить меня минута в минуту.

– Если бы мы оба оставили рагу без присмотра, то нечем было бы угощать дочь, – раздался из глубины квартиры насмешливый папин голос.

Я мгновенно развернулась и бросилась обнимать отца. Он пах знакомым одеколоном, сочетающим свежие и цитрусовые нотки. Мы прошли в просторную гостиную, три стены которой состояли из сплошных панорамных окон. Открывавшийся вид на мерцающий огнями город и распластанный внизу Центральный парк захватывал дух даже после стольких лет жизни здесь. Где-то в воздухе уже витал легкий аромат тушеных овощей и пряных трав.

– Спасибо, дорогой, а то наш ужин ждала бы участь моего самого первого рагу, – шутливо сказала мама, поцеловала папину щеку, покрытую аккуратной щетиной, и скрылась за углом кухни.

Мама не раз признавалась, как тяжело ей давалась готовка поначалу, но теперь, когда в ее плотном графике случался просвет, она с удовольствием доставала старые рецепты и колдовала у плиты. Наверное, у нее проявился дар дедушки Фреда – сколько раз я завороженно слушала его истории о днях, когда он был известным шеф-поваром…

– У вас там ничего не случилось? – ненароком спросил папа, отвлекаясь на открытие бутылки с вином, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Я на мгновение остолбенела. Не знаю как – это одна из тех загадок, ответа на которую мне никак не узнать, – но папа всегда догадывался, когда меня что-то беспокоило. Настоящий эмпат.

«Вряд ли Эмер рассказала им о происшествии… Хочу в это верить».

– А что-то должно было? – максимально непринужденно спросила я, несмотря на предательский ком в горле, который я судорожно сглотнула.

Папа ловко вкрутил металлическую спираль штопора в пробку и резким движением вынул ее. Раздался глухой хлопок, от которого дрогнуло сердце. Почему-то мне показалось, что отец знает обо всем – и злится на Винсента, и на меня.

Но он обернулся с совершенно спокойным лицом. В его голубых бездонных глазах читалось лишь легкое недопонимание.

– Просто Винсент сначала предупредил, что вы задержитесь в Париже, а ненамного позже сообщил, что вы все же прилетите в изначально запланированный день, то есть сегодня.

Папа снова обернулся к столу, чтобы разлить вино по бокалам.

«Они ничего не знают… Какое облегчение», – мысленно выдохнула я, прикрыв глаза на секунду.

Из кухни вернулась мама с глубоким блюдцем, доверху наполненным рагу с мясом. Полупрозрачный пар клубился до самого потолка и таял, едва касаясь его.

– Да, изначально у меня было еще одно дело, но в последний момент оно отменилось, – сказала я, присаживаясь за стол. Мама тут же принялась накладывать свой кулинарный шедевр. – Поэтому решила не задерживаться и не скитаться без дела.

Папа вскинул бровь, но промолчал, пододвигая каждой из нас бокал с красным сухим вином. Мама же саркастично проронила:

– Скитаться без дела – в Париже?

Я не нашла, что ответить, лишь глупо улыбнулась. Мама решила не наседать. Когда еда была разложена, родители сели по обе стороны от меня, лицом друг к другу.

После классических вопросов про погоду, о том, где мне удалось побывать, и просмотра фотографий из новой галереи родители переключились на какую-то свою тему.

Но я почти не вслушивалась, пробуя на языке насыщенный привкус спелой вишни и кедра, который оставляло вино, и пытаясь сформулировать внятный вопрос о фотографии. Незаметно достала ее из кармана и положила на колени. Ладони вспотели, и я судорожно вытерла их о джинсы.

«Почему так страшно? Чем вообще вызван этот страх? Ведь не этот же человек разбил половину лица Винсента».

– Анисса? – Голос мамы заставил меня оторваться от снимка.

– Я что-то пропустила? – неловко спросила я и решила логично оправдаться: – Плохо на мне сказываются долгие перелеты…

– Тебе бы отдохнуть, а мы тут со своими расспросами… – мягко произнес отец, покачав головой. – Можешь остаться у нас.

– Не беспокойтесь, я в состоянии добраться до своей квартиры, – ласково улыбнулась я и заметила, как от облегчения расслабились папины морщинки на лбу.

«Если они в ссоре с парнем на фото, лучше не портить им этот хороший и спокойный вечер».

Витая в мыслях, я поднялась из-за стола и опомнилась только тогда, когда фотография соскользнула с моих колен и упала возле маминого стула.

Я быстро нагнулась, схватила снимок и прижала его к груди, прежде чем родители успели задать вопросы. Затем бодро поблагодарила за ужин, пожелала доброй ночи и энергично зашагала к выходу.

Но мамин взгляд… Она тоже узнала этого парня.

Глава 11. Анисса

–А

где мой обещанный багет из самого Парижа? – с наигранным удивлением спросил Энтони, мой самый близкий друг не только в Нью-Йорке, но и на всем белом свете.

Иначе сложиться никак не могло: наши мамы – лучшие подруги с юности, и растили нас, погодков, вместе. Хоть Энт и старше, но зачастую казалось, что все наоборот.

Но я любила его за шутки – пусть и банальные, зато искренние, и за ту легкую открытость, которая редко встречается даже у старых друзей.

– У меня возникает ощущение, что его ты ждал с большим нетерпением, чем меня, – ответила я с ухмылкой.

Энт усмехнулся и жестом позвал меня заходить в магазин, где подрабатывал во время каникул перед очередным семестром в колледже. Будущий юрист, которому по наследству светила юридическая компания дедушки, с радостью помогал и в еще одном семейном деле – чайном бизнесе.

Когда-то, десятки лет назад, все начиналось с небольшой лавки «Herbs & Traditions»[65] в каком-то маленьком городке на северо-западе, а теперь это была целая сеть. Семья Энтони проделала колоссальную работу, чтобы добиться таких высот.

Тем не менее в Мидтауне они обосновались не так давно – ароматы чая, специй и сушеных ягод еще не перебили запах новой мебели и свежей краски, витавший в просторном помещении. Высокие окна открывали вид на широкий перекресток.

День только начинался, но улицы уже утопали в пестрой толпе прохожих, а движение на дорогах стопорили пробки – утренний Нью-Йорк дышал своей обычной суетой. Сквозь стекла пробивались солнечные лучи, блики танцевали на светлой плитке и высвечивали каждую деталь: аккуратные банки на высоких стеллажах, живые лианы, вьющиеся по стенам, и яркие вазоны с цветами.

Этот магазин казался островком зелени среди бетона и билбордов – местом, где хотелось задержаться.

– Куда Винсент подевался? – Энтони прошел мимо меня и уставился на один из стеллажей. Его голубовато-оливковые глаза – единственная яркая черта, унаследованная от отца-норвежца, – скользили по названиям в поисках нужного сорта. И, между делом, добавил: – Тебе как обычно?

– Да, на твое усмотрение. – Признаться, я не питала такой любви к чаю, как мои родители, предпочитая кофе, но когда его предлагал Энт или кто-то из его родных – не могла отказаться. Их смеси были настоящим искусством: каждый глоток раскрывался постепенно, оставляя послевкусие, о котором хотелось говорить. – Винс паркует машину. Сам знаешь, как сложно найти место в это время, вот он и высадил меня прямо у входа. Хотела увидеться с тобой побыстрее.

– Я польщен, – Энт достал банку с зеленым чаем, сушеной клубникой и черникой, подмигнул мне и направился к прилавку.

Пока друг заваривал чай, в магазин наконец зашел Винсент – бесшумно, как лучи солнца, но сразу заполнив своим присутствием пространство.

– Утро, Полярный Лис, – поприветствовал телохранителя Энтони, протягивая ему чашку с горячим напитком.

Я машинально закатила глаза – в который уже раз услышав этот позывной. По рации строго запрещено использовать настоящие имена, но меня всегда интересовало: почему у тех же Марка и Роджера прозвища «классические», привязанные к территории («Паркинг» и «Периметр»), а у моего личного телохранителя – какая-то северная хищная зверушка?

Странно, но я, наверное, за эти дни уже привыкла к тому, что загадок становится только больше. Они копились, как снежный ком, и я не знала, с какой стороны подойти, чтобы хоть немного его растопить.

Утром мама ни словом не обмолвилась о фотографии. От Винса ответа я тоже не добилась. Оставалась мисс Валль. Кстати, о ней…

– Как прошла ваша вчерашняя беседа? – Я впилась взглядом в телохранителя. Он понял меня – я видела это по тому, как едва заметно напряглись его скулы, пока он медленно отпивал глоток чая.

– Раз я до сих пор не отстранен, значит, нормально.

Энтони нахмурился, медленно переводя взгляд с Винса на меня и обратно.

– Я о чем-то не знаю, Нисси? – все же решил вмешаться он.

В переглядываниях Винсенту не было равных. Его глубокая синева поглощала, как пучина океана, – и я, вздохнув, оторвалась от его лица и посмотрела на друга, стараясь скрыть раздражение, которое никуда не исчезло, а лишь притаилось где-то под ребрами.

– Не ты один, Энт.

– Анисса, пожалуйста, – ровно произнес Винсент. – Я думал, мы уже прошли это.

Я сделала вид, что задумалась, потом утвердительно кивнула:

– Что было в Париже, осталось в Париже, хорошо. Но мне нужно узнать, кто этот второй человек.

Винс зажал переносицу пальцами – жест, который я знала слишком хорошо, чтобы не понять: он раздражен. Только поздно до меня дошло, что проболталась при Энтони. Я судорожно повернулась к лучшему другу, готовясь к допросу похлеще сериальных.

Но Энт лишь провел пальцем по губам, словно застегивая их на замок, и молча кивнул.

Эти подозрения омрачили разум настолько, что я уже начала сомневаться даже в лучшем друге… Я заставила себя выдохнуть. Наверное, мне правда стоит отложить вопросы о брюнете до лучших времен.

– Какие планы у вас в этом месяце? – решил сменить тему Энтони.

Я пожала плечами:

– Зависит от мисс Эмер. Пока она не предлагала новых кастингов, поездок и показов.

Пухлые губы Энта растянулись в улыбке на его смуглом лице – и сразу стало теплее.

– Тогда как насчет того, чтобы слетать с нами в Норвегию? – Энт взглянул на Винсента. Тот поджал губы, видимо, взвешивая предложение.

Каждый год, сколько я себя помню, в этот период Винсент и Эмер покидали страну. Это были единственные разы, когда моего личного телохранителя заменяли более чем на день-два. Эмер – частично родная тетя Энтони, Винсент – фактически ее сын, так что их присутствие объяснимо.

Но впервые на это семейное мероприятие зовут меня. Конечно, было бы здорово развеяться, я ни разу не была в Скандинавии. Однако одного предложения Энтони мало, и я сложила руки в умоляющем жесте, обратившись к Винсенту.

– Я спрошу у Эмер и твоих родителей, – сдался Винс.

– Понятно, что последнее слово не за нами… А зачем у моих родителей?

Винс и Энт подозрительно переглянулись – и этот короткий обмен взглядами снова заставил мое сердце пропустить удар. Да, мама с папой всегда скептически относились к моим рабочим командировкам, особенно за тысячи миль от дома. Я знала, сколько сил было потрачено и пройдено врачей, чтобы я появилась на свет, но это первый раз, когда речь зашла о разрешении на путешествие от них...

Устав от недомолвок и этих молчаливых диалогов между ними, я сделала вид, что принимаю все как данность. Думаю, небольшой отпуск в Норвегии поможет отвлечься от странностей. Особенно обрадовала мысль, что смогу увидеться с двумя кузинами Энтони – их я вживую встречала только тогда, когда они прилетали к нам на большие праздники.

– Уверен, они не будут против, – махнул рукой Энт. – Так что готовьтесь – вылет через неделю.

– Надеюсь, теплые вещи не пригодятся? – наивно поинтересовалась я.

Парни вновь переглянулись и усмехнулись – в этой усмешке мне почудилось обещание прохладных ветров и частых дождей, от которых не скроешься даже в самой уютной куртке.

Вся неделя пролетела в предвкушении грядущей поездки. Мама с папой не высказали ни слова против, однако внутри меня намертво, точно лоза винограда, закрепилась уверенность в том, что этому поспособствовали уговоры мисс Валль, Винсента и, возможно, родителей Энтони – миссис Ингрэм и мистера Бьоргульв. Но я не хотела зацикливаться на этом, поэтому сосредоточилась на сборах.

Вылет назначен на раннее утро. Пока город неспешно поглощала ночная мгла, я решила еще раз перепроверить содержимое чемоданов. Синоптики обещали высокую влажность и температуру ниже двадцати градусов, так что следовало удостовериться, что свитеров и флисовых кофт взято достаточно.

– Не забыла термобелье? – раздался голос мамы, которая бесшумно вошла в комнату.

Я, не поднимая глаз, на мгновение задумалась, но быстро припомнила, куда сложила купленные комплекты (спасибо мисс Эмер – на неделе она прошлась со мной по магазинам и помогла с выбором), и с гордостью расстегнула боковой отсек, демонстрируя аккуратно уложенные вещи.

Мама одобрительно кивнула, улыбнулась и опустилась рядом со мной на белый пушистый ковер. Она только что вернулась с работы и по пути решила заглянуть ко мне.

Отец, как обычно, задерживался в офисе – разбирал важные вопросы своей финансовой компании «Barlow Industries»[66], от которых я была безнадежно далека. Да и к маминому призванию – медицине, директорству в частной детской клинике – я была ни на фут ближе, хотя всегда восхищалась ее самоотдачей.

Когда содержимое обоих чемоданов было наконец проверено, между мной и мамой повисла неловкая, непривычная тишина. Мы возвышались над городом на десятки этажей, и ни уличный шум, ни мерцание огней не могли разогнать эту гнетущую паузу. Задача нарушить молчание ложилась на одну из нас.

– Помнишь тот вечер, когда ты вернулась из Франции и принесла за ужином ту фотографию? – как бы невзначай спросила мама, пока прочесывала пальцами снежно-белый ворс ковра. Ее карие глаза – точные копии моих – не отрывались от этого незамысловатого занятия.

Я мельком взглянула на ее ладонь. Как всегда, безымянный палец украшало помолвочное кольцо из серебра с бриллиантами и тончайшей гравировкой, а на указательном сияло другое – из белого золота с бордово-алым камнем и затейливым узором. Кажется, его тоже подарил папа, но не припоминала, при каких обстоятельствах. Оно казалось неотъемлемой частью ее облика на протяжении всей моей сознательной жизни.

– Откуда она у тебя? – Мамин пронзительный взгляд, за которым она искусно прятала истинные чувства, переместился на мое лицо.

«Проболтаюсь, что была в Страсбурге, в том тайном коттедже Винса и Эмер, – и сегодня же придется искать нового телохранителя, а этого совсем не хочется…»

– А это важно? – с самым невинным видом поинтересовалась я.

– Анисса. – В ее голосе проскользнула едва заметная строгость, но за ней пряталось нечто иное, робкое, как самый первый подснежник, пробивающийся сквозь снежные руины пережитой зимы.

– Мама, – не сдавалась я, скрестив руки на груди. Защищаться до последнего! Ради Винсента!

Она, не сводя с меня того самого родительского взгляда, привычным жестом принялась перебирать пальцы. Касаясь одного из колец, она на пару мгновений задерживалась, поворачивая драгоценность. Я подметила это давно: маму что-то серьезно тревожило, тяготило, и нервозность проявлялась именно так.

Связано ли ее беспокойство с этим брюнетом с фотографии? Я дала себе слово забыть о нем, хотя бы на время, но тему заново разожгла не я. Однако маму срочно следовало отвлечь. И подсказка сама собой блеснула на ее указательном пальце.

– Ты, кажется, ни разу не рассказывала, откуда у тебя это кольцо, – кивнула я, указав подбородком на украшение.

Мама растерянно хлопнула ресницами, удивленная резкой сменой разговора, затем поднесла правую руку к лицу, рассматривая кольцо.

– Его подарил мне твой папа на нашей самой первой прогулке… Помнится, это был январь. Улицы красиво переливались от снега, мы неторопливо бродили, узнавая друг друга все ближе…

Пока она говорила, воспоминания вспыхивали живыми искрами в ее глазах, а губы тронула легкая улыбка. Тревога таяла под знойностью тех давних чувств, которые я могла лишь вообразить. Удивление захлестывало меня, заглушая ее рассказ. Такой подарок на первом свидании? Вот это да! Похоже, я знаю, о чем в срочном порядке должна буду расспросить у папы.

Мамину романтическую историю мы решили продолжить на кухне за чаем. Вернее, я заварила ей любимый черный чай с лесными ягодами – всегда держала на полке баночку-другую про запас, зная, что это будет точным попаданием в цель. Сама же, несмотря на скорый сон, приготовила слабый латте: кофейного привкуса в нем почти не ощущалось.

Мы как раз подходили к финалу рассказа, когда с работы вернулся папа. И не один, а вместе с Винсентом. Это показалось мне странным: сегодня у телохранителя был выходной, и я не ждала его в столь поздний час.

– Я уже ухожу, не буду мешать, – бросил Винс, едва я успела приблизиться и раскрыть рот, чтобы поздороваться.

– Винс, успокойся, ты нисколько не мешаешь…

Родители, будто почувствовав, что мне нужно поговорить с Винсентом наедине, бесшумно скрылись в глубине квартиры. Перед этим папа лишь коротко кивнул ему, а мама сердечно улыбнулась.

– Что вы обсуждали с моим отцом? – перешла в наступление я.

– Твою безопасность в незнакомой стране, разумеется, – ответил он чересчур поспешно и тут же шагнул к выходу.

Я в два прыжка оказалась у двери, загородив ему путь.

– Скажи, который день подряд вы это обсуждаете? – устало вздохнула я. – Напомню, однажды и Франция была для меня незнакомой страной. Но почему-то Норвегия беспокоит вас всех куда сильнее. В чем причина?

Мы буравили друг друга взглядами. На этот раз я не собиралась уступать, заставляя себя ни на миг не отводить глаз. Винсент недавно снял пластырь, и на месте, где когда-то красовался след от удара «качка», теперь была ровная, светлая кожа – ни желтизны, ни розоватости, словно ничего и не происходило в галерее. Чудо, на которое я предпочла закрыть глаза, как в случае с губой.

Но сегодня Винсент выглядел иначе. Его кожа казалась необычно бледной, на виске пульсировала тонкая жилка. Зрачки расширены, хотя в прихожей горел мягкий свет, а пальцы правой руки нервно сжимались в кулак и разжимались – будто он с трудом удерживал себя от какого-то внутреннего порыва. Глубокий вздох, который он издал, прозвучал почти как сдерживаемый стон, и я заметила, как мелкая дрожь пробежала по его плечам.