Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть

Лена прониклась его речами и смекнула, что к чему. И как будто бы впервые увидела Егора, глаз ее загорелся. Хотя на самом деле мы общались с ним с первого курса — он постоянно толкался возле нас. Мы знали, что с девяти лет его растил отец, а мать умерла от рака. Последние пять лет Егор ходил в спортзал при боксерском клубе, а по утрам бегал на школьной площадке. История была его любимым предметом в школе, и он хотел поступать на юридический, но провалил экзамены и смог набрать необходимые баллы только для поступления на исторический. А еще мы знали его как непроходимого альфонса, и когда он был не с нами, то с какой-нибудь девицей. Его накаченное тело и мощные бицепсы выделялись сквозь футболку, и этим он обеспечивал себе успех у многих девушек.

Только меня они не впечатляли. И когда я замечала, как Егор играл мускулами под облегающей одеждой, пытаясь сразить своими прелестями, я только усмехалась в ответ. На мой взгляд, мужчина, чересчур увлеченный красотой своего тела, как, впрочем, и женщина, не любили никого, кроме себя. Эгоист высшей пробы. Уж лучше бы поработал над развитием своих мозгов, а не тела. Куда выгоднее вложение.

Но Лена вдруг оценила его целиком — и тело, и машину, которую папа купил ему после третьего курса, и парфюм, но в первую очередь деньги, которыми он стал сыпать направо и налево, приглашая нас в кофейню или в кино. Она всегда соглашалась и беззастенчиво пользовалась всеми преимуществами такой дружбы. Егор никак не выделял ее среди других девчонок и игнорировал любые знаки внимания с ее стороны. Она ему не нравилась.

А нравилась я. Как и другие красивые и привлекательные девушки. Он то загорался моим соблазнением, крутясь рядом целыми днями, провожая до дома, и непрозрачно намекая, что хотел бы быть моим парнем, то вдруг утихал и переключался на другой объект вожделения. Через какое-то время его снова накрывало страстью ко мне, и он терся возле меня, посылая пламенные взгляды.

Как я на это реагировала? Я обращала все в шутку. А как иначе? Всерьез ухаживания Егора я не воспринимала, и его слова, что он готов остепениться и встречаться только со мной, не убеждали меня в серьезности его намерений. Я держала его на расстоянии, и максимально, что позволяла себе с ним — легкий флирт. И когда Егор поцеловал меня в подъезде перед моей дверью с надеждой, что я приглашу его на чай, я не сильно, но настойчиво его оттолкнула и грозно сказала, чтобы он больше этого не делал. У меня есть Марк, и я не променяю его ни на кого другого.

Да, я прикрывалась Марком. Всегда так делала, когда хотела избавиться от навязчивых поклонников. «Девушка, вашей маме зять не нужен?», или «Девушка, можно с вами познакомиться?», или «Девушка, можно вас пригласить в кафе?» и так далее и тому подобное. И на все был один ответ: «У меня есть парень».

Егор знал Марка, они познакомились на моем дне рождения, и ему не нужно было объяснять, кто это такой. Он не думал, что у нас с ним все серьезно, на его памяти Савельев был моим другом детства и никакой романтики за нами он не замечал. Я приложила все усилия, чтобы убедить Кулагина в обратном, и кажется, он мне поверил. И Марк мне в этом подыграл, когда мы в следующий раз все вместе встретились. Это немного охладило пыл Егора, он стал сдержаннее и больше не предпринимал попыток меня поцеловать. И до дома не провожал. Но в университете время от времени вился возле меня, словно проверяя, не изменились ли мои предпочтения.

Лена все видела и понимала. И злилась. Не понятно, на кого — на меня, на себя или на Кулагина. Но в чем я виновата? Егор меня не интересовал, и она это прекрасно знала. А на него злиться — смысла никакого. Он ей ничего не обещал и надежд не подавал. Выходит, злилась на себя? Из-за того, что не может найти к нему подход? А надо ли? У Кулагина определенные критерии на женские формы, уж я-то про них наслышана, и Лена не вписывалась в эти параметры. Зачем ей нужен такой примитивный тип? Ах, да, из-за денег. Как можно быть такой меркантильной? А как же гордость? Но, видимо, Лена о ней ничего не слышала.

За последний год она часто на меня дулась и могла неделями не заговаривать со мной. Когда Кулагин находился поблизости. Но со сменой его предпочтений, ее дружелюбие возвращалось, и мы общались, словно перерыва и не было.

Юлю эта ситуация сильно забавляла, и она шутливо делала ставки на то, сколько продлится «молчанка» Лены в очередной раз. Последний период оказался самым коротким, но лишь благодаря стечению обстоятельств, которые свели Егора с Леной в ночном клубе. Тимирязева «оторвалась» со своим «принцем» и спешила поделиться всеми подробностями с нами…

Глава четвертая

Время было безжалостно ко мне, и полтора часа пролетели как один миг. Я нервничала, и беспокойство усилилось, когда я увидела, сколько студентов будут принимать участие в конференции. Семнадцать человек. Среди них и гуманитарии, и представители точных и естественных наук. У каждого интеллект читался в глазах, и я почувствовала себя глупой и несмышленой девчонкой, заблудившейся в коридорах, и не понимающей, как сюда попала и с какой целью. Это ощущение возросло, когда стала слушать выступления этих студентов в актовом зале.

Я вышла читать свой доклад седьмой по счету. Так выпал жребий, и я надеялась, это число станет для меня счастливым. Трибуна стояла на сцене и с высоты актовый зал выглядел намного внушительнее. Пришли не только студенты и преподаватели, но и сторонние слушатели, которые решили поддержать своих друзей. Глаза присутствующих были обращены на меня, и это никак не способствовало моему успокоению — руки тряслись, и в горле все пересохло. Стакан воды бы не помешал, но об этом никто не позаботился. Надо было подумать самой.

Прежде чем представиться и зачитать название доклада, я посмотрела на Шандора. Словно ища в нем поддержку. Он сидел в первом ряду, и я хорошо видела его глаза. Мы пришли в актовый зал раздельно, он не заговаривал со мной, и я не знала, как обратиться к нему первой. И в этом затишье я наиболее остро чувствовала свою вину. Как будто бы я воспользовалась его помощью в личных целях и снова отвернулась от него, побоявшись открыто поздороваться, когда мы встретились сегодня утром. Словно устыдилась его.

Неожиданно Шандор моргнул глазами, улыбнулся, прошептал одними губами: «Удачи», — и на душе сразу отлегло. Он не обиделся на меня, и я дала себе установку подойти к нему после конференции и еще раз поблагодарить за помощь и эту негласную поддержку.

Я начала прочтение своего доклада тихо, с волнением в голосе, часто подсматривала в свои записи, боясь сбиться и потерять нить повествования, но постепенно взяла себя в руки и уже на третьей минуте вещала с чувством, с толком, с расстановкой. Я не смотрела на Шандора, чтобы не сбиться с настроя, увидев в его глазах оценку своего прочтения, но чувствовала, что он буравит меня взглядом. Я смотрела прямо перед собой, периодами поглядывая на Дмитрия Сергеевича, который сидел во втором ряду. Он и еще пару студентов задали мне несколько вопросов, я ответила, и только тогда взглянула на Шандора. Едва заметно он улыбнулся и поднял большой палец вверх. «Молодец!» — прочитала я по его губам. Он не стал задавать мне вопросы, и, если честно, это меня порадовало.

Закончив с докладом, я окончательно расслабилась. Теперь я просто следила за выступлениями остальных — не оценивая, а наслаждаясь их работой и восхищаясь тем, как они стремились высказаться перед публикой. С особым интересом я слушала Шандора. Он был на высоте и, на мой взгляд, на голову превосходил всех. В его голосе не слышалось волнения: говорил он уверенно, без заминок. Так же ответил на вопросы преподавателей и вернулся на место под бурные аплодисменты. Держался он как завсегдатай сцены и ничуть не смущался проявлению таких благодарностей.

По окончании всех выступлений за кафедрой выступили преподаватели университета. Они отметили понравившиеся им доклады, похвалили за уникальность и актуальность выбранных тем, сделали замечания, подсказали, в каком направлении двигаться, развивая свою тему, и по итогу приняли решение опубликовать сборник наших докладов. Мы встретили последние слова аплодисментами. Лучшей оценки для наших стараний и не придумаешь.

Шандор остался в актовом зале поговорить с Дмитрием Сергеевичем, и я решила подождать его в коридоре. Зал находился на самом верхнем этаже и за его дверями открывалась лестничная площадка с высоким потолком и панорамным остеклением. Я пристроилась около окна и выглянула на улицу. Дождь прекратился, но небо оставалось хмурым, деревья гнулись под порывами ветра, который — хотелось верить — несет перемену погоды.

Из актового зала вышел худощавый студент (кажется, он учился на пятом курсе), читавший доклад по ядерной физике, и, смахнув рукой мешавшие его глазам волосы, похвалил меня за выступление.

— Спасибо. Ваше выступление тоже было очень ярким. Желаю дальнейших успехов.

— Буду стараться. Меня зовут Аслан. А вы, насколько я помню, Елизавета?

— Верно. Ко мне можно на «ты».

— Хорошо. Ты кого-то ждешь?

— Своего одногруппника.

Молодой человек поравнялся со мной. Выше меня на полголовы, в черных брюках и белой рубашке, как и все выступавшие. Черноволосый, с большим орлиным носом — по всему видно, кавказец. Акцент тоже это подтверждал. Я мысленно гадала: грузин? армянин?

— Это высокий темноволосый парень с хвостом? — спросил он.

— Да.

— Ты встречаешься с ним?

Я растерялась. Вопрос прозвучал так поспешно за моим ответом, что выбил меня из колеи.

— Что ты имеешь в виду?

— Он твой парень?

— Нет, — сказала я. — Мы просто вместе учимся.

— Тогда могу я пригласить тебя в кафе? Отметим успешное окончание конференции.

Я вновь смутилась. В коридоре появился Шандор, а вместе с ним и Дмитрий Сергеевич. В руках Шандора его постоянный спутник — портфель, а у Короля — папка, в которой, как я подозревала, наши доклады. Мог ли Слобода с Дмитрием Сергеевичем услышать слова моего нового знакомого? В помещении других людей не было, и голоса звучали особенно звучно. Только бы они не подумали обо мне, как о какой-то ветренице, заводящей знакомства на лестничной клетке.

— Извини, не можешь. У меня есть парень.

— Жаль… И завидую твоему парню.

Шандор стал спускаться с Королем по лестнице. Они о чем-то продолжали разговаривать. Шандор поглядывал на моего собеседника, но что скрывалось за этим взглядом, разобрать не могла.

Мой новый знакомый, заметив, что я переключила внимание на спускавшихся по лестнице, поспешил откланяться, и, бросив последний взгляд на него, вздохнула с облегчением. Он определенно мешал моим дальнейшим планам.

— Костолевская, — сказал Дмитрий Сергеевич, — примите мои поздравления в связи с дебютом на конференции. Я не сомневался в правильности принятого мною решения относительно вас.

Я бросила беглый взгляд на Шандора и улыбнулась.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Услышать комплимент из ваших уст вдвойне приятно.

Они поравнялись со мной на лестничном пролете. Дмитрий Сергеевич был среднего роста, но весьма статен и подтянут. Его осанке мог бы позавидовать любой танцор. Ему было лет пятьдесят, в уголках его небольших карих глаз виднелись морщинки, которые пробрались и на его лоб, темные виски уже тронула седина, но в целом он выглядел моложаво и привлекательно. Король всегда носил белые рубашки, галстук и классический черный (в данном случае на нем был именно этой расцветки) или темно-синий костюм, его туфли были начищены до блеска, и в этом мы усматривали полное соответствие его звучной фамилии. Она обязывала его соответствовать «статусу», и в этом он был непогрешим.

— Хотите поучаствовать еще раз? В мае будет конференция, посвященная Великой Отечественной войне. Мы с Юрой только что ее обсуждали.

— О, это так неожиданно, — растерялась я. — У меня есть время подумать?

— Да, еще неделя.

— Поняла. Буду иметь в виду.

— Вы извините, оставлю вас, — сказал Король.

И Дмитрий Сергеевич, пожав руку Слободе, довольно лихо сбежал по лестнице на третий этаж и скрылся за поворотом налево. Мы продолжали стоять в пролете.

— Ты кого-то ждешь? — спросил Шандор.

— Тебя.

— Тогда мы можем спуститься вниз…

И мы неспешно пошли по лестнице до первого этажа.

— Ты разговаривала с Асланом…— сказал Шандор. — Ты его знаешь?

— Нет, я впервые его встретила сегодня. Он просто поделился со мной впечатлениями от конференции. Вы знакомы с ним?

— Поверхностно. Уже встречались раньше на подобном мероприятии.

— Ясно.

— А как твои впечатления?

— Я сильно переволновалась. Думаю, это было заметно.

— Немного, — согласился Шандор, — начала неубедительно, но потом справилась с эмоциями и закончила достойно. Должен признаться, для новичка ты выступила весьма недурно.

— Шандор, перестань. Мне неловко выслушивать комплименты по этому поводу. Это не моя заслуга. Без тебя я бы не осилила доклад.

— Почему ты недооцениваешь себя?

— Потому что ты как никто знаешь, чего стоила моя работа до твоего участия. Если честно, я сегодня чувствовала себя не в своей тарелке среди всех этих талантливых студентов.

— Это с непривычки. Поверь мне, твое выступление было достойным и весьма регламентированным. Ты раскрыла свою тему и не вышла за рамки отведенного времени. В этом не моя заслуга. А твоя.

Я улыбнулась.

— Хорошо, ты меня убедил. Я была неплоха.

— И очередное предложение Короля, лишнее тому подтверждение. Ты подумаешь над ним?

Перед моим взором возникла гора книг, журналов и газет, которые я бы пролистывала в поисках нужной информации по заданной теме. Великая Отечественная война… Что нового я могла бы привнести в общеизвестные факты? Чем смогла бы удивить? Этого я не знала. Но зато ясно видела очередные сложности с формированием текста доклада, с определением концепции и с подведением итогов по проделанной работе. Снова упускала бы какие-то важные детали, и предложения казались бы сумбурными и не связанными между собой. Хотела ли я повторить свои мучения? Ответ был очевиден.

— Больше, чем уверена, что откажусь, — сказала я.

Мы спустились до второго этажа, и здесь Шандор остановился. Мне пришлось последовать его примеру.

— Почему, Лизавета?

— Пожалуйста, не называй меня этим именем. Оно звучит странно и… старомодно.

Шандор насмешливо улыбнулся:

— А мне кажется, Лизавета звучит гораздо… нежнее, чем просто Лиза.

Я растерялась от его слов. Нежнее? Чей слух он услаждает таким произношением? Мой… или свой? Но нет, заподозрить его в романтическом отношении ко мне, это чересчур. Уж я-то знаю взгляды увлеченных мною парней. У Шандора таких я не замечала. Но бог с ним! Пусть зовет, как ему хочется. Возможно, так оно звучит на цыганский лад, и такое произношение ему ближе.

— Извини, — сказала я, — мы отвлеклись, о чем мы говорили?

— Я спросил, почему ты хочешь отказаться от выступления на следующей конференции?

— У меня пару работ не написано. Нужно заняться ими. Но и это не главная причина. Шандор, я не уверена, что справлюсь с новым докладом.

— Я могу помочь.

Мне было приятно слышать такие слова, ради них можно было бы даже рискнуть.

— Зачем тебе это? — спросила я, продолжив спускаться.

— Я за то, чтобы люди развивались. Если тебе нужна помощь — обращайся. Постепенно ты сама научишься выделять главное и думать без меня. И диплом напишешь без мучений.

— Спасибо. Заманчиво, но мне кажется, я не готова к такому уровню.

— У тебя кто-нибудь принимал участие в Великой Отечественной войне?

— Нет. Мои деды по обеим родительским линиям были малы, чтобы идти на фронт. На войну мобилизовали только одного прадеда, по отцу, но до фронта он не добрался: его поезд подбили немцы. А второй прадед, по маминой линии, погиб еще в сороковом году.

— А в оккупации кто-то был?

— Нет, моя прабабушка с двумя маленькими детьми, как началась война переехала к родственникам на Урал. А семья отца переехала в Краснодар уже после войны. В нашей семье не было никого, кто бы находился в городе в военные годы.

Я посмотрела на Шандора.

— Думаешь, если бы мои деды воевали, мне было бы проще подготовить доклад?

— Конечно. Можно было бы поднять домашние архивы, записать какие-то воспоминания.

— Ты прав. Но увы. А у тебя кто-то воевал?

— Да, но преимущественно мой доклад… как ты понимаешь, я буду участвовать в конференции, будет посвящен не семейным архивам, а несколько иным событиям. Хотя о своем прадеде я тоже немного расскажу.

— Любопытно тебя послушать. Я могу быть слушателем на конференции?

— Да.

Мы перешли на последнюю лестницу, за ней только гардероб и выход на улицу. И мне снова не хотелось с ним расставаться. Я стала судорожно соображать, как оттянуть минуту разлуки. Ведь я не знала, что снова ждет нас завтра. Продолжим ли мы это общение?

— Шандор, что ты писал вчера в библиотеке? Твоя тема на конференции не была связана с тем, что я видела накануне…

Он насмешливо улыбнулся. Я смутилась. Будто подглядывала за ним.

— Я обратила внимание на книги, что лежали на твоем столе.

— Я писал не для себя.

— А для кого?

— Иногда я подрабатываю на написании курсовых работ и рефератов.

Я остановилась.

— Ты пишешь кому-то из наших одногруппников?

— Не только. Для младших курсов тоже.

Шандор остановился на две ступени ниже и обернулся ко мне. Мы стали почти одного роста, и я смогла отчетливее увидеть его черные глаза, в которых практически не замечала зрачков.

— Тебе за это платят?

— Да.

— А как ты к этому пришел?

— Однажды я увидел на стенде нашего факультета объявление, написанное каким-то студентом, в котором говорилось, что он пишет рефераты, курсовые, доклады и просит обращаться по такому-то адресу. Объявление провисело на доске недолго, кто-то из деканата его быстро снял и выбросил, но я успел его увидеть. И воодушевился этой идеей. Написал свое объявление и повесил его на доске объявлений в общежитии. Так у меня появились первые клиенты.

Я восхитилась его предпринимательской жилкой и снова пошла вниз. Мы дошли до гардероба и пока одевались, я поинтересовалась, кому в нашей группе он писал такие работы. Он назвал мне список из трех человек, и в их числе оказался Кулагин.

— Он никогда не говорил об этом.

— Думаю, об этом не принято говорить. Все должно выглядеть, будто это его работа.

— Так я должна тебе денег?

— За что?

— За мой доклад.

— Ты написала его сама.

— А консультации у тебя бесплатные?

— Мне не доводилось проводить их раньше. Но теперь я об этом задумаюсь.

Мы посмеялись. Я снова чувствовала, как с ним легко общаться. Словно мы знали друг друга много лет.

Я надела плащ, завязала пояс и присмотрелась к окнам, пытаясь понять, не пошел ли снова дождь. Шандор набросил свою куртку, но не стал ее застегивать.

Мы пошли на выход. По-прежнему было пасмурно, дул ветер, но местами я замечала голубые проблески неба.

Мы оказались за воротами университета. Перед нами дорога, и вдоль проезжей части росли платаны. На них появились листья, и их сочная окраска добавляла яркого цвета хмурой погоде, поднимая настроение. Дальше наши пути с Шандором расходились. Но я поторопилась задержать его еще на несколько слов:

— Ты живешь недалеко отсюда?

— Да, вот мой дом.

Он указал на другую сторону улицы, где между двумя домами, стоящими к нам фасадом, я заметила еще один пятиэтажный корпус, расположенный торцом.

— О, так близко. А мне туда, на остановку.

Я указала направо от себя. В душе теплилась надежда, что он предложит меня проводить, и тогда мы сможем продолжить разговор, но он только кивнул, соглашаясь с моими словами, и ничего не сказал. Мне не хотелось заканчивать встречу неопределенностью, и я стала судорожно соображать, чем его можно завлечь, чтобы закрепить наши дружеские отношения.

— Шандор, как ты смотришь на то, чтобы куда-нибудь сходить? — выпалила я.

Он пристально посмотрел в мои глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— В кино, в театр… Что ты предпочитаешь?

— С кем?

— Ты и я, вдвоем.

— Зачем?

Его брови сошлись на переносице, и в голосе я услышала жесткие нотки.

— Просто, по-дружески.

Но вдруг я вспомнила, как накануне корила себя за расточительство, к которому принудила Шандора, и поправилась:

— Или в парк, или в сквер. Просто погулять на свежем воздухе, пообщаться.

Он продолжал смотреть на меня хмуро и напряженно. Взглядом пробежался по моему телу, и затем снова посмотрел в глаза. Мне стало неуютно, и я испуганно потупила взор. Что я снова сказала не так? Почему он так осуждающе на меня смотрит, будто я предложила ему что-то непристойное? Вот бы отмотать пленку назад и отказаться от своих слов, но, к сожалению, я не обладала этими фантастическими способностями, и стала выкручиваться из ситуации, причину возникновения конфликта в которой не понимала.

— Прости, — подняв на него глаза, сказала я, — снова навязываюсь.

— Нет, дело не в этом. Просто… я не могу. Спасибо за предложение, но не могу.

— Не можешь сегодня или вообще? Мы можем завтра. В любой удобный день, когда…

— Нет, — твердо произнес Шандор, — ни сегодня, ни завтра, ни в этой жизни. Прости.

Он резко развернулся и пошел к пешеходному переходу, едва не сбив с ног женщину, которая оказалась на его пути. Он извинился и поспешил дальше.

Я с недоумением следила за его удаляющейся фигурой. Что я снова сделала не так? Чего он испугался? Ведь он сам вызвался мне помочь с очередным докладом, значит, не против общения со мной. Отчего обычная прогулка вызвала такой резонанс? Или он склонен общаться только в рамках учебы? И тут меня осенила догадка — у него есть девушка. Но почему он открыто об этом не сказал? Я бы поняла. И хоть я не намеревалась стать ему кем-то больше, чем друг, мне бы тоже не понравилось, если бы мой парень гулял с другой девушкой в свободное от учебы время. Нет, здесь что-то другое. Но узнаю ли я что? Ответы на эти и другие вопросы снова откладывались. И мне ничего не оставалось, как дойти до своей остановки и поехать домой.

Глава пятая

На выходных я встретила в подъезде нашу соседку тетю Валю. На вид ей лет шестьдесят, и сколько себя помню, она всегда жила в нашем доме. Это пышнотелая женщина с двойным подбородком и бородавкой на носу, большими круглыми глазами и высокими как будто удивленными бровями. Очень добродушная и с детства проявляла ко мне симпатию. Своих дочерей у нее не было, только сыновья, и я ни раз слышала, как повезло моим родителям, что у них такая славная девочка.

Отец тети Вали был ветераном войны, прошел ее от начала и до конца, принимал участие в битве за Днепр, дважды был ранен, но снова возвращался на фронт, получил множество наград и медалей. После войны числился без вести пропавшим, но в июне сорок пятого вернулся домой, и тетя Валя, будучи семилетней девочкой, очень хорошо запомнила этот момент. Как ее мать плакала на груди отца, как он прижимал жену к своему сердцу и осыпал макушку горячими поцелуями, как она сама смотрела на него, не веря своим глазам и не решаясь приблизиться. Она боялась, что это мираж, и стоит сделать хоть шаг навстречу, видение исчезнет, и рядом окажется только унылая, исхудавшая мать и уголек ее глаз с выжженным взглядом пролитых слез. У всех детей в доме отцы погибли на войне, и тетя Валя тоже была в их числе. Но вот он стоял перед ней покалеченный, но — живой, и она впервые узнала, что такое настоящее счастье. И мама плачет не от горя. И в доме, хоть и инвалид с одной рукой, но все-таки живой отец. И она больше не сирота.

Тетя Валя им гордилась, и с трепетом рассматривала и изучала его медали, которые он ежегодно надевал себе на грудь, празднуя День Победы. Она знала, за что отец их получил, после какого сражения, и кто ему вручил награду. Он говорил о войне лишь раз в год, на 9 Мая, в другие дни делился воспоминаниями неохотно. Хотел все забыть. Особенно как гибли его товарищи, с которыми он воевал плечом к плечу и без которых этот день был бы невозможен.

Ее мать хранила его письма с фронта долгие годы, и после его смерти, на тридцатую годовщину окончания войны передала их издательству, чтобы те напечатали их в своей газете. Тетя Валя трепетно относилась к этой публикации, держала ее в особой коробке, и на 9 Мая перечитывала отцовские письма, вспоминала его рассказы, больше пронизанные человеческими чувствами — дружбой, взаимопомощью, состраданием, — нежели боевыми действиями. И в том, что мне доводилось от нее слышать, я чувствовала героизм русского народа, гордость за нашу страну, за силу и отвагу наших солдат.

Встретив ее в эти дни, я вспомнила про ее отца и конференцию, посвященную Великой Отечественной войне. А что если мне принять участие в ней и рассказать о подвигах не своих дедов, воспользоваться архивами не из своих семейных альбомов, а поведать историю отца моей соседки? Ведь и материал для этого у меня был. Он бережно хранился в воспоминаниях и коробках тети Вали. Если к ним присовокупить информацию из книг по сражениям, в которых участвовал ее отец, то это подошло бы для целого доклада. И все кажется так легко. Даже без помощи Шандора. И так реально.