Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть

Нина Резун

Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть

Пролог

Я пряталась от мамы в кустах, что росли вдоль металлического забора на территории санатория. Она звала меня на электрофорез, но я терпеть не могла эту процедуру и убежала в парк. Вокруг было полно незнакомых цветов и кустарников, и порхающие над ними бабочки так и норовили выдать мое укрытие.

— Привет, — услышала я позади себя голос.

Я вздрогнула и обернулась. За забором стоял высокий ребенок с черными глазами и угольно-темными волосами до плеч. Выцветшие синие шорты и красная в белый горошек рубаха указывали, что передо мной мальчишка, но длинные волосы не вязались с привычным образом. На его подбородке я заметила ямочку.

Я приложила указательный палец к губам, призывая к тишине.

— Ты от кого-то прячешься? — спросил он по-русски, но что-то в его говоре отличало речь от русской. Кажется, это называлось акцентом.

— Да, от мамы, — тихо ответила я.

— Почему?

— Не хочу идти на электрофорез.

— Это кто такой?

— Это такая процедура. Лечебная. Но мне она не нравится.

— А зачем ты на нее ходишь?

— Так доктор прописал.

— Зачем он ее прописал?

— Потому что папа сказал доктору, что я много болею.

— Папа тебя не любит?

—Любит и даже очень. Но он врач и думает, что этот электрофорез меня вылечит. А он бьет меня током, и мне это не нравится.

У «чудо-юдо» глаза стали по пять копеек.

— Током? Это же больно! Я бы тоже сбежал.

Его ответ окончательно убедил меня, что он — мальчик.

— Не больно, но мне неприятно.

По дорожке парка снова забегали люди, кто-то заглядывал в кусты, и мне пришлось присесть возле одного из кустарников, прижавшись к его листьям, чтобы остаться незамеченной. Мое зеленое платье сослужило для меня добрую службу, слившись с листвой. Мальчика я знаками просила соблюдать тишину и не выдавать меня.

— Они ушли, — сказал он.

Я поднялась, огляделась по сторонам, и, убедившись, что никого рядом нет, подошла к забору. Мальчик был выше на целую голову и от этого казался старше на несколько лет. Под его ногтями я заметила грязь и представила себе, как возмутилась бы моя мама, если бы обнаружила такое у меня.

— Ты тоже живешь в этом санатории? — спросила я.

— Нет.

— А почему ты один?

— Я с мамой. Она там.

И мальчик показал пальцем налево от себя. С моего места ее не было видно, но я и не стремилась обнаружить ее. Вдруг она выдаст меня маме.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Юра́ш. А тебя?

— Лиза. А что за странное у тебя имя?

— Меня так мама называет.

Какое-то чудо-юдо.

— Сколько тебе лет? — спросила я.

— Не знаю.

— Почему не знаешь?!

— Я не хожу в школу.

— Такой большой и в школу не ходишь?!

— Мама сказала, в школу я пойду осенью.

— В первый класс?

— Да. Кажется, так.

— Ты дурак? Почему тебя раньше в школу не отдали?

— Я не дурак!

Мальчик нахмурился, отпустил решетку и сжал кулаки.

— А читать ты умеешь?

— Нет. Я же в школу не хожу!

— И я не хожу, но читать умею. И считать тоже. Меня мама научила. Она учительница.

— А зачем ходить в школу, если мама учительница? Она не может тебя сама учить?

— Она учительница только по двум предметам, а в школе учат намного больше.

— Читать и считать умеешь, зачем больше?

— Ты и правда дурак!

Я рассмеялась. Мальчик обозлился, вздул ноздри и топнул ногой.

— Не называй меня так!

Я услышала за спиной голоса и быстро шмыгнула в кусты, призывая мальчика замолчать.

— Вот возьму тебя и выдам! — сказал он. — И тогда узнаешь, какой я дурак.

Я цыкнула на него.

— Хорошо, — шепотом сказала я, — ты не дурак. Только помолчи, пожалуйста.

В этот момент к нему подошла какая-то бабушка. Она проходила мимо, услышала его голос и заглянула за кустарник. Ее лицо было испещрено морщинами, и именно так я представляла себе старуху, которой сто лет. Она взяла мальчика за плечо.

— Девочка, а ты почему одна?

— Я мальчик!

— Ох, а космы-то отпустил, как у девчонки. А родители твои где?

— Мама там.

Он вышел на тротуар и показал в ту же сторону, что и раньше.

— Видите там женщину? Она гадает. Это моя мама.

Старуха резко одернула свою руку от мальчика и отряхнула ее о другую руку, словно вымазалась в грязи.

— Цыган?! — ее участливый тон как ветром сдуло. — Тогда понятно.

И она пошла дальше своей дорогой. Голоса позади меня стихли, и я вылезла из своего укрытия. Подошла к забору и с любопытством уставилась на мальчика.

Мне не доводилось видеть цыган, но я помнила, как мама пренебрежительно рассказывала нам с папой о своей встрече с цыганами на рынке. Кажется, цыгане хотели кого-то ограбить, и только благодаря маминой бдительности преступление удалось остановить. Она называла их мерзавцами, мошенниками и грязными оборванцами, и я сделала для себя выводы, что цыгане — скверный народ и лучше держаться от них подальше.

Я снова пробежала взглядом по мальчику. Я не знала, как выглядят мошенники и мерзавцы, но грязным оборванцем его назвать не могла. Его одежда хоть и выглядела изрядно поношенной, но была чистой и целой. Только пуговицы одной не было. И даже грязь под его ногтями и спутанные лохматые волосы не указывали на грязнулю. Возможно, его волосы спутал ветер, а ногти замарались от игры в земле — мне же неизвестно, чем он занимался до встречи со мной.

— Ты — цыган?

— Да.

— А твоя мама — цыганка?

— Конечно.

— А мне она может погадать?

Юраш прищурился и посмотрел на меня оценивающе из-под своих пушистых черных ресниц.

— Не знаю. У тебя деньги есть?

— Нет. Но у меня есть сережки.

Я показала мальчику на свои уши. В них были вставлены золотые серьги на петельке в виде бабочки.

Он несколько секунд продолжал буравить меня пронзительным взглядом, а потом сжал губы, и, как будто смирившись с неизбежным, сказал:

— Пошли.

Я прокралась вдоль забора, не забывая следить за тем, чтобы не попасться никому на глаза. От остальной территории парка, а, главным образом, от асфальтовой дорожки, меня отделяли пышно цветущие кустарники, и я надеялась, что их листва служит мне надежным прикрытием. Я добралась до ворот и выбежала наружу.

Цыганка гадала молодой женщине по руке на другой стороне улицы, где за пальмами и кустами прятались невысокие дома, отличающиеся внешней отделкой и этажностью. Мимо проходили люди: одни из них шли на пляж, другие — оттуда возвращались, в их движениях не было спешности, но я замечала, как они ускоряли свой шаг или переходили на другую сторону, завидев цыганку. Словно она была прокаженная.

Мальчик, взяв меня за руку, повел к своей матери. Машин на дороге не оказалось, и мы беспрепятственно пересекли ее. Приблизившись к цыганке, я разглядела ее лучше. Крупная и высокая женщина с маленькими хитрыми глазками и длинным крючковатым носом. Своей одеждой и манерой поведения она не походила ни на одну из женщин, которых мне приходилось встречать ранее. На ее голове был легкий красный платок, из-под которого свисали длинные черные кудри, а тело украшали синяя юбка в пол с красными маками, пестрая кофта с длинными рукавами и пару крупных бус из желтого и синего стекла, и от этого обилия цветов у меня зарябило в глазах. Неужели именно так и выглядят мерзавцы и мошенники?

Женщина отпустила клиентку, спрятав полученные от нее деньги под лиф своей блузки, и воззрилась на нас. Ее сын заговорил с ней на непонятном мне языке, указывая на меня пальцем, и мне стало неуютно, потому что я подумала, он жалуется ей на то, что я назвала его дураком.

Но вместо того, чтобы осерчать на меня, женщина коснулась моего лица, провела пальцами по ушам и улыбнулась. От этого ее нос почти коснулся губ. Улыбка цыганки мне показалась доброй и приветливой, и, несмотря на ее диковинный наряд, я расслабилась и расположилась к ней.

— Что ты хочешь узнать у меня, деточка?

Я протянула к ней правую руку.

— Скажите мне, я выйду замуж за Марка?

Одной рукой женщина взяла мою кисть, а второй накрыла ее своей ладонью. У нее были короткие круглые ногти, окрашенные красным лаком. Местами он облупился и обнажал грязь под ногтями женщины. Но, как и в случае с мальчиком, это был единственный признак ее нечистоплотности: в ее одежде я не заметила неряшливости.

— Кто такой Марк? — спросила она.

В ее голосе я слышала убаюкивающие нотки, с какими мама читала мне на ночь.

— Это мой друг.

— Ты хочешь за него замуж?

— Нет… не знаю. Я просто подслушала, как мама говорила с тетей Мариной, это мама Марка, что было бы неплохо, если бы мы с ним поженились, когда вырастем.

Цыганка убрала свою ладонь и взглянула на мою руку, повертела ее так, словно она была переливным календариком, и, чуть согнув мои пальцы в пригоршню, сказала:

— Детская рука очень непредсказуема. Линии еще нечеткие. Твоя судьба только формируется на ней. Я не могу знать, что будет в твоей жизни так далеко вперед.

— Что это значит?

— Я не вижу линию брака на твоей руке. Ее еще нет. Ты слишком юна.

— Но она появится, когда я вырасту?

— Скорее всего, да.

— И у него этой линии нет? — я показала на ее сына, стоявшего справа от матери.

— У него очень слабая, но есть. Он цыган, а цыгане рано женятся. Поэтому линия брака уже обозначена на его руке.

— А если у меня никогда эта линия не появится, это значит, что я не выйду замуж?

— Если ты очень захочешь, то судьба нарисует тебе линию брака на руке. Ты хорошая девочка, у тебя добрые глаза и красивая улыбка. Ты обязательно встретишь свою любовь и выйдешь замуж. Только живи по совести, не сворачивай с честного пути, и жизнь тебя отблагодарит по заслугам.

— А что вы видите сейчас?

— Я вижу, что ты много болеешь, и родители привезли тебя лечиться.

— Да, верно. Я буду здоровой?

Женщина расправила мою руку и чуть наклонилась.

— Да, обязательно. Скоро твои болезни пройдут, и ты будешь здоровой.

Цыганка отпустила мою руку, и я потянулась к серьгам, хотела их снять и отдать женщине.

— Нет, деточка, — она аккуратно отвела мою руку от ушей. — С детей я не беру деньги и украшения. Иди с Богом, он будет тебя направлять.

— Спасибо, вы очень хорошая.

Женщина погладила меня по голове.

— И тебе спасибо на добром слове.

— Лиза! — услышала я крик мамы. — А ну убери от нее свои грязные руки!

Цыганка поспешила отвести руку от моей головы. Я испуганно повернулась к маме. Она неслась ко мне с территории санатория, в ее покрасневших от слез глазах я увидела гнев и страх одновременно. Словно надо мной нависла страшная опасность, и если она не успеет ее предотвратить, то я обязательно погибну.

— Юраш, пойдем, — сказала цыганка и потянула сына за собой.

Я бросилась к маме, чтобы остановить ее. Вслед за ней бежали две другие женщины и о чем-то причитали. Я слышала грубость в их голосе, но не вполне разбирала, что они говорили.

— Что она с тобой сделала?

Мама упала передо мной на колени прямо на асфальт и стала разглядывать со всех сторон. Первым делом проверила серьги в моих ушах.

— Она тебе не навредила?

— Нет, мама. Она очень хорошая. Она мне погадала и даже сережки не взяла.

— Вот мерзавцы! — в сердцах воскликнула мама. — Уже и до детей добрались. Куда милиция смотрит?

— А что толку от милиции? — поддакивала одна из женщин в белом халате. — Подержат в камере, да отпустят. У нас тут постоянно так.

— Зачем ты убежала, негодница? — продолжала скулить мама. — Ты знаешь, как я за тебя перепугалась? А если бы эта мошенница украла тебя? Для цыган это в порядке вещей. И как бы ты потом жила с ними без нас? А мы с папой как?

Она стала меня обнимать, но не переставала ругать и причитать, по ее щекам катились слезы.

— Мама, все хорошо. Меня никто не обидел. Но я не хочу на электрофорез.

— Так ты из-за него убежала? Ладно, я поговорю с папой. Пошли в санаторий. И больше не убегай.

Мама поднялась на ноги, и, взяв меня за руку, потянула за собой. Я обернулась и бросила последний взгляд в ту сторону, куда уходила цыганка с сыном. Я увидела их на углу улицы. Мальчик, насупившись, наблюдал за нами и даже не улыбнулся, когда это сделала я, помахав ему рукой. Меня обозлило его равнодушие, и тогда я покрутила пальцем у виска, показала ему язык и скрылась за воротами…

Глава первая

Меня разбудил запах выпечки, который проник ко мне в комнату через полуоткрытую дверь. В смешении ароматов я отчетливо ощутила ваниль и корицу. Я открыла глаза и улыбнулась. Как замечательно, когда твоя мама домохозяйка и с утра тебя ожидает свежий и аппетитный завтрак!

Я бы повалялась в кровати дольше, но мой взгляд упал на компьютерный стол с новым монитором, и поняла, что времени на безделье не осталось. Я не подготовила доклад к конференции, которая состоится уже завтра, и чтобы с ним закончить, надо ехать в библиотеку.

Я скинула с себя одеяло, потянулась и села на кровати. Две недели назад мы закончили ремонт в моей спальне, но я до сих пор не могла привыкнуть к переменам. Новая мебель, белая и компактная, молочные тисненые обои, мягкий серый ковер, легкие мерцающие шторы — вот и все убранство моих десяти квадратных метров.

Я заправила кровать и подошла к окну. Открыла шторы. Солнечные лучи озарили часть обоев на стене. Они засверкали разными цветами, словно граненые бусины.

В зеркале на меня смотрела невысокая девушка двадцати лет с вздернутым носом и яркими голубыми глазами. Длинные золотистые волосы, ниспадающие по плечам, прикрывали ягодицы и не без оснований являлись нашей с мамой гордостью. Мы растили их больше десяти лет, и наши ожидания оправдались. Их блеск, густота и мягкость вызывали всеобщую зависть и выделяли меня в любой компании.

Я переоделась в майку и шорты, умылась и вошла на кухню.

— Доброе утро, Лиза, — сказала мама. — Не ожидала, что ты так рано встанешь.

— Доброе утро, мама. Уже девять часов, разве это рано?

Я опустилась на диванчик кухонного уголка. Мама суетилась у плиты: вынула из духовки форму с шарлоткой, поставила на стол. Небольшой телевизор на холодильнике бормотал бразильский сериал, но мама его не смотрела.

— Куда собралась?

— В библиотеку. Нужно закончить с докладом к конференции. Она уже завтра.

Мама достала из шкафа большое круглое блюдо и стала перекладывать пирог из формы.

— Дотянула до последнего?

— Надеялась, на меня снизойдет озарение.

— Зачем ты вообще вызвалась на эту конференцию? Мне казалось на них ходят особо одаренные студенты. Разве ты из их числа?

— Спасибо за «высокую» оценку моих умственных способностей. Но я не вызывалась. Мне предложили выступить, и я решила рискнуть.

— Откуда такое рвение?

— Тем, кто выступит, Дмитрий Сергеевич обещал экзамен автоматом.

— Ясно, тогда дерзай.

Мама достала из шкафа баночку с сахарной пудрой и посыпала ее на пирог.

— Кашу будешь? — спросила она.

— Да, положи, пожалуйста.

— Накормлю тебя, и буду на кухне генеральную уборку делать. Давно не убиралась в шкафах, и фартук надо помыть.

Вот такая она, моя мама — ни минуты покоя. Дом — ее территория, и она не устает за ним следить. При этом не забывает и о себе: короткая стрижка, аккуратный маникюр, легкий запах духов. Ей сорок два, но многие дают не больше тридцати пяти.

Мама подала мне кашу, я нарезала к ней сыр и стала завтракать. Между тем спросила у нее, не слышала ли она прогноз погоды.

— Дождь обещали.

— Дождь? — Я посмотрела в окно.

Сквозь полупрозрачные шторки я видела голубое небо и ни единого намека на облака.

— Сказали, что будет во второй половине дня. Ты лучше возьми зонт.

Закончив с завтраком, я собралась и поехала в библиотеку.

***

Я планировала сделать ксерокопии с нескольких источников и вернуться с ними домой, чтобы сформировать доклад на компьютере и распечатать на принтере. Задача была ясна, и сложностей не предвиделось.

Но как любит говорить мой отец: «Мы полагаем, а бог располагает». Ксерокс в читальном зале сломался, о чем извещала табличка с рукописной информацией о его технической неисправности, и я, вооружившись тремя набранными мною источниками литературы, поспешила найти свободный стол, и приступить к поиску необходимой информации по теме: «Екатерина II и ее роль в истории России».

В просторном помещении читального зала находились четыре ряда светлых деревянных столов. Возле окон небольшие квадратные столики с тремя венскими стульями, а по центру длинные столы, рассчитанные на десятерых человек, и, приходя в библиотеку одна, я обычно занимала место у окна, но в этот раз свободного не оказалось, и я пристроилась в центральном ряду, положив свою сумку на соседнем стуле.

На другом конце стола обосновалась еще одна девушка, вероятно, тоже студентка. Она мельком взглянула на меня, словно хотела удостовериться, не близко ли к ней я расположилась, и, убедившись, что я не собираюсь сидеть с ней рядом, снова погрузилась в свои тетради.

Тишину в зале нарушали шелест страниц и легкое шептание двух девиц, которые отвлекались на болтовню чаще, чем обращались к своим работам. Они сидели в двух рядах от меня, и я замечала, как посетители библиотеки косились на них, не решаясь сделать замечание.

Я постаралась отключиться от их болтовни и взялась за просмотр книг. Две из них были полностью посвящены Екатерине Великой, ее биографии, политике, реформам и любовным романам, а третья содержала одну главу с краткой информацией по теме. Короткие выдержки из литературы я уже набросала на черновики в свои прошлые выходы в библиотеку, но ни своих взглядов на изучаемую тему, ни анализа, ни выводов я не сделала. И как связать все воедино в своем докладе я не понимала.

Еще одним препятствием для меня был регламент в десять минут, в который я должна уложиться со своим выступлением, и дополнительно пять минут отводится на вопросы и ответы. Итого за пятнадцать минут мне надо раскрыть свою тему, при этом звучать ярко и интересно, чтобы слушатели не заскучали и не начали зевать.

Я не умела выделить главную мысль. Мне казалось важным все, и, опустив детали, я будто бы делала доклад усеченным. Я писала и зачеркивала. Через час зачеркнула все и начала заново.

Я неплохо училась: зачеты и экзамены сдавала вовремя, устные ответы на семинарах давались легко. Но письменные работы — рефераты, доклады, курсовые — требовали анализа и выводов, а с этим я справлялась с трудом.

Вновь зашептавшиеся девицы оторвали меня от рукописей, и я решила поискать среди посетителей библиотеки знакомые лица. Возможно, кто-то поможет. Или хотя бы наведет на мысль, как соединить материал из разных источников с моими мыслями и изложить их на бумаге. Я пробегала глазами по посетителям, и сидящих ко мне лицом, я не знала, а чтобы разглядеть остальных, требовалось пройти в конец зала и повернуться к ним. И в отчаянии я уже собиралась так поступить, прикрываясь необходимостью сдать ненужную книгу, но вдруг увидела его и замерла на месте. Вот он — источник моих нынешних терзаний.

Шандор сидел за последним (или первым — это как посмотреть) столом у окна с солнечной стороны и что-то строчил на бумаге. Я не заметила, как он пришел, и поэтому удивилась его присутствию. Словно небесные силы откликнулись на мои мольбы и послали его в читальный зал. Что он пишет? Доклад к завтрашней конференции? Сомнительно. У такого круглого отличника, наверняка, доклад уже готов. Очевидно, идет с опережением и пишет какую-нибудь курсовую работу. Он сосредоточен и полностью абстрагирован от окружающей обстановки. Казалось, что солнце, светившее ему в глаза, его не беспокоит, и он его даже не замечает.

Я вспомнила, как он впервые обратил на себя мое внимание. Когда на первом курсе мы с одногруппниками стали друг с другом знакомиться, общаться, Шандор держался от нас в стороне и не стремился войти в наш круг. Мы списывали это на его скромность и необщительность, и не проявляли рвения к знакомству с ним: вокруг было полно других ребят, охотнее шедших на контакт и больше располагавших к общению.

Но для меня все изменилось на втором семинаре по истории, когда мы готовили рефераты о любой из национальностей Краснодарского края, об их истории, обычаях и традициях, которые сохранились до наших дней. Тогда Шандор впервые рассказал о себе, и мы узнали, что он цыган. Настоящий чистокровный цыган. Я помню, как прошла волна удивления по аудитории. Как бы мы не любили фильмы о цыганах, их музыку и не были очарованы их танцами, этот народ нас настораживал и вызывал подозрения — мы понимали, за дружелюбным и улыбчивым обликом может скрываться настоящий мошенник.

Он начал рассказывать свой реферат со слов: «Я — цыган и мой доклад будет о моем народе», — и перед моими глазами сразу возникли мальчик и его мать-цыганка, с которыми я встретилась много лет назад на отдыхе в санатории города Сочи. Они перевернули мое представление о цыганах, сложенное со слов мамы, особенно женщина, и я расстроилась, что больше их не увидела. Потому что, поделившись с папой подробностями той встречи, получила от него выговор за то, как пренебрежительно отнеслась к мальчику, и хотела перед ним извиниться. Я устыдилась своего поведения, и сожалела о сказанных мною словах в его адрес. Но мои переживания длились недолго, потому что скоро мы уехали домой, и я редко вспоминала ту встречу. Воспоминания настигали меня, когда на моем пути попадались другие цыгане, но новые встречи отталкивали меня от этого народа, и со временем я вернулась к мысли, что эти люди не заслуживают моего снисхождения и уважения, потому что соответствуют тому мнению, которое о них сложилось.

И вот состоялась очередная встреча с настоящим цыганом, и ни где-нибудь, а в стенах университета. В голове успела промелькнуть мысль, что без связей не обошлось. Но Шандор говорил так грамотно и страстно, что я поняла: он здесь не случайно. Он исключение из правил.

От него мы узнали, что цыгане родом из Западной Индии, оттуда началась их миграция в Европу и Азию в разные периоды истории при различных обстоятельствах. Он коротко описал, как протекало это движение по странам, и как первые цыгане появились в России. Этот народ живет по всему миру и при этом не имеет своего государства. Цыганский язык отличается среди разных этнических групп, и даже внутри одной страны существуют различные диалекты цыганского языка, из-за этого цыгане одной этнической группы могут не понимать языка другой, и поэтому в России они говорят на русском языке, который для них общий.

Я хорошо запомнила две вещи из его рассказа. Главный в семье — мужчина, и у цыган два имени. Одно дается им при крещении, и это имя в его паспорте, второе — это прозвище, которое он получает, когда подрастает. Так, по документам Шандор — Юрий Георгиевич Слобода. Но среди своего народа имеет другое, цыганское имя, которое закрепилось за ним уже после двенадцати лет. Я хорошо его запомнила. Шандор. Оно означает на его языке — гордый. И хотя вслух мы называли его Юрой, мысленно для меня он был именно Шандором.

И, обнаружив его в читальном зале, я поняла, что он тот, кто может мне помочь. Шандор лучше всех на нашем курсе разбирался в истории, был готов к каждому семинару, легко отвечал на вопросы преподавателей и, казалось, нет темы, которую бы он не знал. Почти четыре года он поражал меня своими докладами и рефератами, которые читал страстно и вдохновенно, словно от его выступления зависела чья-то жизнь. Он редко смотрел на аудиторию, направляя свой взгляд вперед — будто говорил не для нас, а для невидимого нам слушателя, и для него звучали эти пламенные речи. Я проникалась его выступлениями, заслушивалась звучанием его бархатного голоса и расстраивалась, когда Шандор читал свои доклады в числе первых. После него остальные докладчики звучали скучно и уныло.

Он редко общался с парнями нашей группы, ограничиваясь короткими диалогами в рамках учебы, и никогда — с нами, девчонками. Казалось, он даже не знает наших имен. За четыре года учебы я поняла, что Шандора невозможно завлечь короткой юбкой или глубоким декольте. Он человек другого склада, и произвести на него впечатление можно только умом и активной позицией в учебном процессе. И поэтому я решила выделиться и сразить Шандора, выступив с ярким докладом и блеснув ответами на самые неожиданные вопросы. Конечно, я и раньше делала доклады на семинарах и участвовала в коллоквиумах, и Шандор много раз слышал мою речь, но конференция — событие другого масштаба, и не всякий студент может на нее попасть. И если мне выпал этот счастливый билет, как я могла от него отказаться? Вот только выяснилось, что ума у меня не много, а при его недостатке справиться с поставленной задачей затруднительно.