Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть

— Да, это тяжело.

Он поднес чашку к губам, подул в нее и сделал небольшой глоток.

— А чем занимается твоя мама? — спросил Слобода.

— Она домохозяйка.

— Давно? — и тут же поправился: — Я хотел спросить, она всегда была домохозяйкой или чем-то еще занималась?

— Можно сказать, что всегда домохозяйкой.

На лице Шандора промелькнуло легкое недоумение, словно он не ожидал такого ответа.

— Она, конечно, окончила педагогический институт, но поработать по специальности ей почти не удалось. Из-за меня. Я родилась, когда она училась на четвертом курсе и сначала со мной сидела бабушка. Потом она умерла, и меня отдали в детский сад. Я часто болела, и родители приняли решение, что мама будет сидеть дома со мной, а зарабатывать деньги станет папа.

— На кого она училась?

— На учителя русского языка и литературы.

Шандор улыбнулся. Его интерес ко мне и моим родным подпитывал надежду на дружеские отношения между нами, которые и мне позволят узнать его лучше. А пока я отвечала на его вопросы, получая основание задать свои.

— Что тебя насмешило? — спросила я.

— Я ожидал такой ответ.

— Почему?

— У тебя очень аккуратный и красивый почерк, и у меня возникли именно такие ассоциации.

Я посмеялась.

— Тогда боюсь предположить, кто твои родители.

Шандор сдержанно улыбнулся. Я тут же поняла, что сказала лишнее. Необдуманно, не со зла, забыв, что он чистокровный цыган. Я как будто бы посмеялась над его родными и его происхождением.

— Прости, Шандор. Я не то имела в виду.

— Ты права. Я из семьи людей, которые окончили только пять классов, и о моем почерке никто не заботился.

Для человека, желавшего стать ему другом, я повела себя чересчур бестактно. И готова была провалиться сквозь землю от стыда за свои слова.

— Я даже не думала об этом, когда говорила. Это случайно сорвалось. Прости.

— Я понимаю. Не кори себя. Все хорошо.

— Правда? Мне так неловко…

— Перестань.

— Я уверена, твои родители хорошие люди, и неважно, сколько классов они окончили. Главное, что они вложили в тебя.

Шандор опустил глаза, и на его лице снова появилась хмурость. Он сделал несколько глотков чая и поставил пустую чашку на стол. Я предложила ему налить еще, и он согласно кивнул. Неужели я снова что-то не то сказала? Отчего он нахмурился?

— Чем ты болела в детстве? — сменил он тему. — Надеюсь, ничего серьезного?

— Всем тем, чем обычно болеют дети. ОРЗ, ОРВИ, ветрянка…

— Я думал, у врачей дети не болеют.

— Открою тебе секрет, — тихо, как заговорщик, сказала я, — дети врачей тоже люди и ничто человеческое им не чуждо.

Мы посмеялись, и я порадовалась, что смогла своей незамысловатой шуткой вернуть ему былое радушие.

— Поэтому, — сказала я, — мы часто с родителями в детстве ездили в санатории и пансионаты на море. Отцу давали путевки на работе.

— Ты быва́ла в Сочи? — спросил он.

— На моей памяти был один раз. Но чаще мы ездили в Анапу или Геленджик. Почему ты спросил про Сочи?

Он не успел ответить, потому что нам принесли заказ и столовые приборы. Правда, Шандору подали только блины, а борщ пообещали донести через десять минут. Он отложил нож и стал орудовать одной вилкой. Мне стало неловко пользоваться ножом, и я стала насаживать вареники на вилку, макать их в сметану и есть, откусывая половинку.

— Приятного аппетита, — сказала я.

— Спасибо. Тебе тоже приятного аппетита.

Шандор макнул часть блина в соус, поданный в отдельной соуснице, с осторожностью попробовал его, нашел приемлемым и уже увереннее закончил с пережевыванием оставшейся части. Я тем временем съела половинку вареника и, вспомнив терзавший меня вопрос, решила наконец-таки получить на него ответ.

— Шандор… — но осеклась. — Ничего, что я называю тебя цыганским именем? Может, ты хочешь, чтобы я обращалась к тебе по имени Юра?

Шандор пробежал языком за закрытым ртом по своим зубам, и мне показалось, он попытался этим жестом скрыть улыбку. Мне осталась непонятна ее суть, но я не стала размышлять по этому поводу.

— Называй меня так, как тебе удобнее. Я привык к любому имени.

— Хорошо, спасибо. Я хотела спросить. Тот вопрос на семинаре… Почему ты его задал?

— Проверял твою готовность на неожиданные вопросы.

— Что это значит?

— Я заметил, что в последнее время ты проявляешь рвение к учебе — особенно на предметах Дмитрия Сергеевича — и подумал, ты хочешь произвести на него впечатление. Поэтому помог тебе в твоих стараниях.

Он заметил… Боже, я действительно обратила на себя его внимание. Только он все неверно истолковал. И от этого хотелось засмеяться. Если бы он только знал, на кого я производила впечатление… Но мне проще согласиться с его версией, чем объяснить реальную причину. Я подавила в себе смех и сказала:

— Но ты задал легкий вопрос. Не думаю, что ответом на него можно отличиться.

— Суть была не в самом вопросе. Он действительно был легким. Знал, что ты на него ответишь. Я хотел проверить твою способность быстро и четко формулировать ответы на неожиданные вопросы. И в данном случае не сам вопрос был неожиданным, а тот, кто его задал. Ты ведь не думала услышать его от меня. И то, как ты не растерялась и быстро дала ответ, пошло тебе в зачет. И если завтра ты выступаешь на конференции, значит, твоя цель обратить внимание Короля достигнута.

В этот момент официант принес борщ с пампушками, пожелал нам приятного аппетита, и Шандор, отставив в сторону блины, принялся за суп.

— Интересно, — сказал Шандор, — кафе называется «Вареник» из-за большого выбора этого блюда?

Я улыбнулась.

— Я тоже так думала. Но однажды мы с отцом задали этот же вопрос официанту, и он разубедил нас в этом. Жену хозяина зовут Варвара, а он ласково называет ее Вареник, и кафе назвал в честь нее.

— Надо же! — удивился Шандор. — Неожиданно.

— Почему — неожиданно? Я знаю много заведений, названия которых носят женские имена, и нередко это имена жен или дочерей.

— Возможно, это неожиданно для меня. У цыган так не принято.

— Как — так?

— Цыгане не говорят о своих женах. Даже в такой скрытой форме… Мой отец редко упоминает имя моей матери в присутствии других мужчин. А если такое случается, ему приходится извиняться перед собеседниками.

— Почему они избегают таких разговоров?

Я вся обратилась вслух. Я готовилась узнать для себя что-то новое о Шандоре и его обычаях, и это ожидание взбудоражило меня. Но он не спешил удовлетворить мое любопытство. Устремив взгляд в свою тарелку, он поддел ложкой кусок мяса и принялся его пережевывать.

— Мне неловко с тобой об этом говорить.

— Потому что я женщина?

— Именно.

Шандор прожевал мясо, зачерпнул борщ и поспешно съел.

— А ты рассказывал об этом на семинаре на первом курсе? Я тогда не очень внимательно тебя слушала.

— Нет, не рассказывал. Русским такого не понять.

— Может, все-таки поделишься?

Шандор посмотрел в окно. В его взгляде сквозили раздражение и досада. Дождь был уже не таким обильным, но все еще стучал по лужам, и затянутое тучами небо не предвещало перемен в ближайшее время. Мне показалось, Шандор торопился уйти, и я не исключала, что мое любопытство было тому виной.

Я потянулась за чашкой чая, нервничая, что испортила радушный настрой, который между нами установился, и переживая, что он больше не захочет со мной общаться. Я поспешила вернуть его расположение к себе и извинилась:

— Прости, я слишком любопытна.

Я сделала несколько глотков чая, затем взялась за чайник, добавила себе горячего.

— Тебе подлить еще? — спросила я.

— Да, спасибо.

Я наполнила его чашку, указала на сахар, спрашивая, подсластить ли новую порцию чая, он отказался. Вернула чайник на место и решила сменить тему:

— Как тебе блины?

— Вкусные. Очень сытные.

— Да, но моя мама готовит вкуснее, чем здесь. Не знаю, в чем ее секрет, но они у нее получаются нежнее и прямо тают во рту.

— Твоя мама хорошо готовит?

— Да. Годы практики дают о себе знать. Особенно хорошо у нее получается выпечка.

— А ты умеешь готовить?

Я смутилась. Врать не умела, а реальность не заслуживала похвалы. Я редко стояла у плиты — готовила крем или какой-нибудь соус, которые требовались маме для ее блюд, а до готовки чего-то серьезного она меня не допускала.

— Мама у нас главный повар на кухне. Я лишь изредка ей помогаю. В основном по праздникам. — Мне стало стыдно, потому что заметила неодобрение во взгляде Шандора. Желая возвыситься в его глазах, я поняла, как ничтожны мои старания. С докладом самостоятельно не справилась, готовить не умею, слишком любопытна и неосторожна в словах. Неудивительно, что он так часто поглядывает в окно и наверняка ждет избавления от моего общества. — Я несколько раз пыталась посягнуть на мамину территорию, но что бы я ни делала, мама не одобряет. То ей кажется, что я пересолила, то переварила. Она не терпит, когда что-то в блюдах не так.

— Это тебе вредит. Ты чья-то будущая жена, а мужчины высоко ценят женщин, которые умеют готовить… Во всяком случае у цыган. Но думаю у русских также.

— Ты прав. Передам маме твои слова. Мне кажется, разговор о моем браке способен изменить ее мнение о моем присутствии на кухне.

Я улыбнулась и вспомнила, как мама поощряет мою дружбу с сыном любимой подруги и обе грезят о нашем браке.

— А твоя мама вкусно готовит? — спросила я.

— Очень. Возможно, я необъективен, но вкуснее нее никто не готовит в нашем селе. Ее борщ — выше всяких похвал! Этот, — Шандор ткнул в свою тарелку, — его слабая пародия. А как она готовит мясо! Лучше всякого мужчины, — и шепотом добавил: — только моему отцу об этом не говори.

Я посмеялась и съела очередной вареник.

— Чем еще занимается твоя мама, кроме приготовления борща и мяса?

— А чем еще может заниматься цыганка?

— Гадает?

— Да.

— По руке или на картах?

— И по руке, и на картах.

— Она гадала тебе? — спросила я.

— Да, но уже давно.

— И что она тебе нагадала?

— Уже не помню. Я весьма скептически отношусь к гаданиям цыганок.

— То, что они гадают, неправда?

— Боюсь, что да, — сказал Шандор. — Мы сами строим свою судьбу, и никакие линии на руке нами не управляют.

— Но линии меняются. В детстве они не такие как сейчас. Разве это ничего не значит?

Шандор улыбнулся, откусил пампушку, зачерпнул ложкой порцию борща и спросил:

— Тебе когда-нибудь гадала цыганка?

— Да, кажется, однажды. Мне тогда было семь лет.

— И что она сказала?

— Уже плохо помню. — Я проткнула вареник вилкой и макнула его в сметану. — Кажется, что-то о непредсказуемости детской судьбы, потому что рука еще не сформировалась. И где сегодня нет линий, завтра они появятся.

— Что она увидела на тот момент?

— Что я буду здоровой.

— Это сбылось?

— Сейчас я редко болею.

— Что-то еще?

Я смутилась. Вспомнила, какой вопрос меня интересовал больше всего, и постеснялась озвучить его Шандору — все равно, что показать себя легкомысленной. Как будто кроме брака меня ничего не заботило.

— Неважно. Ты все равно думаешь, это неправда.

— Потому что я цыган и знаю, о чем говорю.

— Ты считаешь цыганок мошенницами? Даже свою мать?

— Нет. Она хороший психолог. И часто считывает по лицам, а не по руке. Линии на наших руках — это только указатель, а реальную картину она видит в лицах людей. А иногда люди сами помогают с ответами, задавая вопросы о своих ожиданиях в той или иной области. Выказывают волнение. Нужно просто уметь считать их эмоции. Мама владеет этим в совершенстве.

— А если клиентка не выдает никаких эмоций?

— Значит, ей надо стать чуточку чувствительнее и все наладится. Обычно мама выходит из положения такими советами. И знаешь, иногда слова, сказанные другим человеком в твой адрес — особенно обидные — способны изменить мироощущение и направить тебя совсем другим путем, отличным от предначертанного судьбой изначально. И ты видишь в этих словах больший смысл для себя, чем в гаданиях по линиям.

Шандор произнес эту речь проникновенно и смотрел на меня так пристально, что мне стало неуютно от его взгляда. Будто бы я виновата в смене его мироощущения, и он остался недоволен, как сложилась его жизнь.

— Это что-то из личного опыта? — спросила я.

Слобода улыбнулся и опустил глаза в тарелку.

— Я думаю, — сказал он, — у каждого человека в жизни звучали слова, которые влияли на его судьбу и меняли ее. И я не исключение. Мне эти слова помогли окончить школу, поступить в университет и стать тем, кто я есть сейчас.

— Значит, это были нужные и правильные слова. И я рада, что человек, который произнес их, встретился на твоем пути… Иначе как бы я написала свой доклад без тебя?

Мы посмеялись. Я не стала пытать его, что это были за слова и кто их сказал, понимая, что и так чересчур любопытна и болтлива, но надеялась, что со временем обязательно узнаю. Ведь наша встреча не последняя. Я рассчитывала на продолжение.

— А чем занимается твой отец?

— Он выращивает и разводит лошадей.

— Для чего?

— На продажу. И для личного хозяйства.

— Кому нужны лошади в наше время? — удивилась я.

— Мы живем недалеко от Хостинского района Сочи, это туристическая зона, а Сочи богат на развлечения, связанные с лошадьми. Состоятельные люди покупают их для скачек.

Так вот почему он спросил, бывала ли я в Сочи. Оказывается, там его дом. Пусть не в самом городе, но в его окрестностях.

— На этом можно заработать?

— В сезон лошади весьма востребованы. Главным образом из-за нашего географического положения. Зимой, конечно, наступает затишье.

— И чем живет твоя семья зимой? Лошади же не единственный источник дохода твоей семьи?

— Не единственный. В городе есть несколько палаток, где мы продаем глиняную посуду.

— Вы сами ее делаете?

— Да, в доме моего отца и дяди есть гончарные круги. Мы делаем горшки, кувшины, тарелки и прочую утварь.

— Глиняную посуду покупают?

— У любой вещи есть свои покупатель. Бешеного спроса нет, но этот бизнес скорее для удовольствия, чем для прибыли.

Я съела последний вареник и допила чай. В кафе вошли парень и молодая девушка с букетом алых роз. С его зонта стекала вода, но их одежда осталась сухой. Молодые люди огляделись, увидели свободный столик в углу, справа от нас, и направились к нему. Они держались за руку, и по всему было видно, что у них конфетно-букетный период: все их действия пронизаны любовью и заботой друг о друге. Такие пары меня умиляли. Я принималась гадать, давно ли они знакомы, когда он сделает предложение, и мысленно доводила их историю до счастливого финала. Реального подтверждения своим фантазиям, конечно, я не получала, но для меня главным было убедить себя, что любовь существует и у нее обязательно будет счастливый конец.

— Ты их знаешь?

Я обернулась к Шандору и смутилась.

— Нет. Просто засмотрелась на цветы, — нашлась я с ответом, и решила вернуться к разговору о глиняной посуде: — Ты тоже умеешь работать за гончарным кругом?

— Да.

— Твои изделия тоже продаются в Сочи?

— Моих, наверное, уже нет.

— Продали?

— Надеюсь.

— Тебе что-то с этого перепадает?

— Деньги ты имеешь в виду? — Я кивнула. — Я на них не претендую. Мне важнее, чтобы они были у родных.

Шандор доел борщ и вернулся к блинам. Чай закончился, и я спросила у Шандора, нужно ли нам еще. Он бросил взгляд на мое пирожное и ответил утвердительно. Мы пригласили официанта и попросили принести нам еще чай. Когда официант ушел, я спросила:

— Почему ты не пошел учиться на ветеринара? Наверняка это востребованная профессия в бизнесе твоего отца.

— Высшее образование в нашей семье никогда не обсуждалось. Продолжать учебу после школы я решил сам. Чтобы ты понимала: не все цыгане имеют хоть какое-то образование. Я уже говорил, что мои родители окончили только пять классов, и в нашем поселке до сих пор многие цыганские дети ходят в школу лишь до конца начальных классов. Я — исключение. Окончил десять и на этом останавливаться не собирался. Поступил в университет.

— Почему на исторический факультет?

— У меня есть друг в поселке. Глеб. Он русский. Однажды я увидел у него дома целую библиотеку книг по истории. Они были такие яркие: с золотыми буквами на переплете, с позолоченными торцами. Мне захотелось их прочитать. Не столько из-за интереса к истории, сколько из-за оформления. У нас дома никогда не было книг, даже самых обычных, не говоря уже о таких ярких и дорогих. Эта коллекция из двенадцати томов досталась родителям Глеба по наследству от какого-то интеллигентного родственника из Ленинграда. Они сами не читали их, книги пылились на полках, пока их не обнаружил я. Родители моего друга сомневались, давать ли мне, цыганскому голодранцу, столь ценные экземпляры, но Глеб смог их убедить, что я не причиню вреда. Дал под свою ответственность, и я благодарен ему за доверие.

Нам принесли чай, и я разлила его по чашкам. Шандор добавил сахар и снова застучал ложкой по стенкам чашки. Но, к счастью, длилось это недолго.

— Книги оказались не только красивыми, но и интересными. Так я увлекся историей и стал мечтать поступить в университет. И сделал это… Даже вопреки воле отца.

— Почему он возражал?

Шандор ответил не сразу.

— По его мнению, образование нам ни к чему. Семья — главное, к чему должен стремиться человек. Он считает, что внешний мир развращает наши умы и направляет по ложному пути. Я не могу тебе всего объяснить, ты не поймешь.

Он протер губы салфеткой и посмотрел на часы на своей руке. Я опустила глаза на свое пирожное, чтобы скрыть разочарование. Прежде всего, в самой себе. Он уже сложил мнение обо мне, и его «ты не поймешь» — круче любой оценки. Хорошее начало — ничего не скажешь. Есть ли у меня шансы реабилитироваться?

Я осмелилась поднять глаза, и заметила, как Шандор переводил взгляд с часов на окно, и его желание уйти стало очевиднее. Дождь утих, и идти под зонтом не представляло опасности.

— Будешь заказывать что-то еще? — спросил Шандор.

— Нет. Я наелась.

— Тогда попрошу счет.

Я потянулась к сумке, чтобы достать кошелек. Отыскала его на самом дне за бумажками и вынула наружу. Шандор насупился.

— Я рассчитаюсь, — сказал он.

— Я пригласила — я плачу.

— Еще чего?! Чтобы женщина за меня платила! Нет, я сам.

— Мы можем рассчитаться каждый за себя.

— Нет, я плачу и закроем тему, — твердо закончил Шандор и достал свой кошелек из портфеля. — Слава богу, его я не забыл.

Словно мы только встретились, я бросила взгляд на его одежду и портфель. Полиняла черная футболка без рисунка, джинсы с потертыми коленями, простая куртка из хлопка и обычные кварцевые часы на левой руке с трещиной на стекле. Портфель потрепанный в местах сгибов и на швах. Недорогой и обветшалый прикид должен был бы насторожить меня, когда я звала его в кафе, но я не привыкла оценивать людей по одежке и не подумала, что Шандору такой выход мог быть не по карману.

Я вдруг вспомнила того мальчика-цыгана, которого когда-то назвала дураком, и как отец отчитал меня за это. С детской наивностью я полагала, что все дети в моем возрасте должны уметь читать и считать, а любые отклонения от нормы заслуживают порицания. Но отец объяснил: отсутствие каких-то навыков у ровесников — не повод для осуждения, тем более для оскорблений. Жизненные условия у всех разные, и нельзя всех мерить одним лекалом. Надо помогать тем, кому повезло меньше, не смеяться над их слабостями и самим служить примером.

И сейчас я вновь ощутила себя провинившимся ребенком, который невольно принудил человека из низших социальных слоев к тратам, которые у него явно не были запланированы, но гордость не позволяла ему в том сознаться. Ах, папа, что бы ты сказал на это?

Мы с родителями не жили богато, но я никогда не чувствовала нужды. Деньги в доме водились, и я видела в этом заслугу не только отца, но и бабушки. Она живет в Витязево и сдает несколько комнат отдыхающим — в сезон это приносит хороший доход, и бабушка охотно делится с нами. Отцу неловко принимать такую помощь от маминой мамы, но ради моего благополучия он готов закрыть на это глаза. Да и сам находит подработку — соглашается на ночные дежурства. Карманные деньги, которые он мне дает, я трачу по своему усмотрению и не считаю расточительством пару-тройку раз в месяц сходить с друзьями в кафе. С друзьями, которые могут себе это позволить. Но Шандор…

Когда официант принес счет, Шандор открыл портмоне, и я с любопытством вытянула шею, всматриваясь в его содержимое. Мысленно я молилась, чтобы он не оказался пустым или почти пустым. К моему облегчению, в кошельке я разглядела купюры разных достоинств, включая и купюры розового цвета. Деньги у него были, и немало. Но насколько дней рассчитан этот бюджет? На неделю, месяц или... полгода? И все же моя совесть успокоилась, когда я поняла, что не лишила его последних средств к существованию.

Как Шандор не сопротивлялся, я проводила его до остановки под своим зонтом. Автобус подошел быстро, и в очередной раз обменявшись благодарностями, мы расстались.

Я перешла на другую сторону, дошла до своей остановки и села в троллейбус. Пока он неспешно добирался до моего дома, я прокручивала в голове события этого дня. Вроде бы ничего такого не произошло, но вместе с тем я чувствовала — моя жизнь уже не будет прежней, что-то в ней изменилось навсегда.

В ней появился Шандор. Пусть пока не как друг, но с претензией на этот статус. Оказалось, что он может быть не только хмурым и угрюмым «ботаном», но и отзывчивым и дружелюбным парнем. И я радовалась, что не обманулась в своих ожиданиях. Он действительно оказался приятным собеседником. В его поведении и недосказанности было много странного, но тем он и привлекал.

В его рассказах об отце чувствовалась напряженность и сдержанность, граничащие с грустью и болью. Что-то у них не ладилось, но пока Шандор был не готов об этом рассказать. Мне не верилось, что разногласия возникли из-за стремления сына к учебе. Было что-то еще на пути их взаимопонимания, и я хотела узнать что.

А вот о своей матери он говорит с теплотой и любовью. И невольно мое воображение нарисовало образ милой улыбчивой женщины, так похожий на ту цыганку, которую я встретила в Сочи. Нет, я не помнила ее лица, но ее улыбку забыть невозможно. Отчего-то мне чудилось, что у Шандора она точно такая же — мягкая и добродушная. Может, потому что он тоже цыган?

Он не открылся мне полностью — то ли от недоверия, то ли из боязни быть непонятым, но я не теряла надежду однажды проникнуть во все его тайны. Конечно, задача не самая легкая. Шандор привык жить «в домике» и открываться, кому попало он не станет. Но я — никто попало. Я готова стать ему другом. Только как этого добиться? Как не оттолкнуть Шандора своим любопытством? Готов ли он пойти на сближение? И почему он должен этого хотеть?

Он не собирался знакомиться со мной, тем более обедать. Лишь стечения обстоятельств привели Шандора ко мне. Он выделил меня среди других девушек в библиотеке не потому, что я какая-то особенная, а потому, что знал только меня. Никаких иллюзий по поводу симпатии ко мне. Мои прикосновения были ему неприятны, он не помогал мне ни накинуть на себя плащ, ни снять его в кафе, конфузился от близости со мной под одним зонтом, и даже как будто бы находиться со мной за одним столом ему было неуютно. Но почему? Эта загадка подогревала мой интерес к этому чудаковатому парню, и я хотела ее разгадать.

Глава третья

Пока я ужинала, мама внимательно меня изучала. Словно что-то в моем облике изменилось и казалось ей подозрительным. Она сидела напротив за чашкой чая и помешивала ложкой сахар, который давно растворился. Если бы на ее месте был папа, я бы рассказала ему, как прошел мой день. Рассказала бы ему о Шандоре. Но с мамой такие разговоры были под запретом. Она неодобрительно относилась к моей дружбе с одногруппниками мужского пола — в каждом из них она видела соперника Марка, и переживала, что они могут помешать ее планам выдать меня за него замуж. Я старалась не относиться к этому серьезно, в чем меня поддерживал и сам Марк. За двадцать лет мы привыкли к матримониальным планам наших матушек, и относились к ним с юмором и легкостью.

По телевизору шел бразильский сериал, экран рябил, но мама практически на него не смотрела — настолько ее поглотило изучение моего лица. Из открытой форточки дул ветерок, приносящий влажность и прохладу, прозрачные шторки колыхались вместе с бабочками-булавками, наколотыми на них, и казалось, что те залетели к нам, прячась от непогоды.

На столе помимо тарелки с супом стояли хрустальная салатница с крабовым салатом, блюдечко с нарезанными кусочками сала, большое блюдо с пирогом, накрытое металлическим куполом, белая фарфоровая сахарница и пару чашек с чаем.