Читать книгу Между двумя временами (Нина Арден) онлайн бесплатно на Bookz (12-ая страница книги)
Между двумя временами
Между двумя временами
Оценить:

3

Полная версия:

Между двумя временами

— Наверное, прежде всего способность пользоваться собственным умом не только тогда, когда это делает женщину приятнее в обществе. Если образование требуется лишь для того, чтобы лучше играть, рисовать и поддерживать разговор, оно слишком легко становится ещё одним украшением.

Кэролайн приподняла брови, словно мой ответ оказался более необычным, чем она ожидала.

— Тогда вы полагаете, что образованная женщина непременно должна искать применение своим знаниям вне дома и превращать их в какое-нибудь самостоятельное занятие?

— Я не думаю, что знания непременно должны вести женщину из дома. Но было бы странно потратить годы на то, чтобы научить человека рассуждать, а затем ожидать, что во всех важных вопросах он охотно предоставит это право кому-нибудь другому.

До этого Элизабет молча слушала разговор, но теперь взглянула на меня поверх бокала и с лёгкой усмешкой заметила, что я обладаю редкой способностью начинать с вполне безобидного вопроса и через несколько утверждений обнаруживать в нём спор с устройством мира, причём само устройство мира, по всей видимости, редко успевало подготовиться к защите.

— Боюсь, устройство мира довольно часто начинает этот спор первым, а мне остаётся только отвечать, когда его аргументы оказываются особенно настойчивыми.

На несколько мгновений за столом стало тише. Дарси промолчал, только сдвинул руку возле бокала. До этого он чаще смотрел на Элизабет, словно ожидал, что она вступит в спор. Теперь его взгляд возвращался ко мне. Я не могла понять, согласен ли он со сказанным, но слушал он сосредоточенно. Подняв бокал, я заметила, что держу его тонкую ножку крепче, чем того требовало даже самое серьёзное обсуждение устройства мира.

После ужина комнату заполнила музыка. За фортепиано оказалась Кэролайн, игравшая с той безупречной манерой, при которой каждая нота находилась именно там, где ей полагалось быть, и ни один звук не осмеливался позволить себе лишнего. Внимание Элизабет тем временем то и дело ускользало к шагам наверху, отчего момент, когда Дарси поднял на неё глаза, прошёл для неё незамеченным. Мне же оставалось только заставить себя сидеть неподвижно, хотя желание каким-нибудь образом отвлечь его внимание возникло раньше, чем я успела признать его совершенно нелепым и оттого особенно досадным.

Через несколько минут Дарси спросил, не холодно ли мне у окна. Вполне возможно, он имел в виду именно это и ничего больше, но я успела придать простому вопросу смысл, которого в нём могло вовсе не быть. Ответив, что мне вполне тепло, я перевела взгляд на Элизабет и только тогда заметила, что книга в её руках закрыта. Та самая книга, которую весь вечер она держала перед собой с примерным усердием, почти не читая.

Музыка ещё некоторое время заполняла комнату, а когда за фортепиано больше никто не сел, Кэролайн вскоре переместилась ближе к Дарси. Разговор между ними завязался без усилий и настолько естественно, что её намерение привлечь к себе его взгляд легко было бы принять за случайность. К несчастью, к подобным случайностям я начинала присматриваться внимательнее, чем самой хотелось.



Этот разговор почти повторяет знаменитую сцену восьмой главы «Гордости и предубеждения». В обществе Регентства образованной девушке полагалось владеть музыкой, рисованием, танцами, иностранными языками и искусством беседы. Дарси у Остин добавляет к этому перечню развитие ума посредством чтения, а Элизабет сомневается, что подобная совершенная женщина вообще существует. Анна идёт ещё дальше: она спрашивает не о количестве приобретённых талантов, а о праве женщины самой распоряжаться своими знаниями и жизнью.


После ужина, казалось, все разошлись по своим комнатам, и только Элизабет вернулась к постели Джейн, которая наконец крепко уснула. Сон не приходил, и после нескольких бесплодных попыток занять мысли чем-нибудь другим, я отправилась в библиотеку. Себе я объяснила это желанием найти книгу. Объяснение было не особенно убедительным даже перед самой собой.

На одном из столов обнаружилась стопка старых газет и журналов, и после письма, найденного в Лонгборне, привычные печатные страницы приобретали для меня совсем другой смысл. Сначала внимание неожиданно привлекло имя Уилмота, затем последовали сообщения о смерти Харкорта, судебные объявления и сведения, касавшиеся наследственных дел. Несколько номеров подряд, однако, не дали ничего, кроме чужих долгов, давно разрешённых тяжб и людей, чьи семейные несчастья пережили самих участников исключительно благодаря типографской краске.

Очередная газета почти отправилась обратно в стопку, когда среди сообщений о кредиторах и наследниках взгляд остановился на небольшом объявлении.

Опубликовано оно было после смерти Эдварда Харкорта, но ещё до моего появления в Хартфордшире.

Лист пришлось придвинуть ближе к свету.

Лиц, располагавших достоверными сведениями об обстоятельствах брака полковника Эдварда Харкорта, а также о рождении и законном положении его ребёнка, просили сообщить известные им обстоятельства представителям лиц, заинтересованных в правильном урегулировании имущества покойного.

Ни одного упоминания имени Анны Харкорт в объявлении не было.

Прочитав его ещё раз, я снова посмотрела на дату, хотя прекрасно понимала, что цифры от повторной проверки измениться не могли.

Сам по себе такой розыск едва ли казался чем-то незаконным или даже особенно странным. Много лет проживший за пределами Англии мужчина вполне мог оставить после себя семейные обстоятельства, о которых родственники знали лишь понаслышке, а появление после его смерти дочери, претендующей на часть состояния, давало осторожному поверенному достаточно оснований выяснить, действительно ли существовали и жена, и ребёнок.

Настораживало другое — время.

Сведения о дочери Харкорта разыскивали ещё до моего появления в Хартфордшире. Кому-то понадобилось независимо подтвердить её существование.

Или, что было значительно неприятнее, опровергнуть его.

Если речь шла о попытке проверить прочность приготовленной для меня биографии, одних только бумаг было недостаточно. Значение имело и другое: найдётся ли хоть один живой свидетель, способный им противоречить. Возможно, прошлой ночью в моём сундуке искали ответ на тот же вопрос.



Газеты публиковали не только новости, но и объявления о наследстве, долгах, завещаниях и розыске людей, располагавших важными сведениями. Наследственные споры требовали подтверждения родства, брака и прав на имущество. Свидетельства очевидцев, церковные записи и семейная переписка могли оказаться решающими. Для человека, чьё происхождение вызывало сомнения, небольшое газетное объявление представляло гораздо большую опасность, чем самые настойчивые светские расспросы.


За дверью скрипнула половица.

От звука я оторвалась от газеты и подняла взгляд.

На пороге библиотеки стоял Дарси. Несколько мгновений он не входил, лишь смотрел на раскрытые передо мной газеты, пока наконец его внимание не остановилось на листе, который я всё ещё придерживала ладонью.

— Это имеет отношение к вашим бумагам? — спросил Дарси. — Если вы готовы рассказать, я хотел бы понять, что вас встревожило.

Дарси вошёл в библиотеку, но остановился по другую сторону стола. Он ждал моего ответа, не пытаясь заглянуть в газету. Я посмотрела на объявление, потом на него.

Глава 10. Вечерние разговоры

Расправив газету на столе, я подвинула её ближе к свече. Сначала я указала на дату, а затем провела по нескольким строкам в середине объявления.

— Оно появилось после смерти отца, но ещё до того, как меня привезли к леди Мэри. Здесь разыскивают людей, которые могли бы подтвердить его брак, рождение ребёнка и законность этого рождения. Моего имени нет, однако трудно представить, о ком ещё идёт речь, если спустя несколько недель именно я должна была появиться как дочь Эдварда Харкорта и наследница части его состояния.

Дарси читал молча. Дойдя до конца, он ещё раз посмотрел на дату, задержался на ней взглядом, словно прежде, чем согласиться с самым неприятным объяснением, хотел проверить самое простое.

— Сам по себе такой розыск я бы не счёл странным. Если полковник долго жил за пределами Англии, поверенным могли понадобиться подтверждения его семейных обстоятельств. Даже наличие документов не исключает такой проверки. Важно другое: кто заказал объявление, почему именно тогда и что к тому времени знал о вас.



Через объявления в газетах можно было обратиться к людям, располагавшим сведениями о давно заключённом браке или неизвестных родственниках. Однако газетное сообщение само по себе не доказывало законность происхождения. Для наследственного дела требовались документы, приходские записи и свидетельства людей, способных подтвердить семейные обстоятельства. В ночной библиотеке Анна показала Дарси объявление, разыскивавшее сведения о браке полковника Харкорта и существовании его ребёнка. Самое тревожное заключалось в дате: поиски начались ещё до появления Анны.


— Именно поэтому я и не могу решить, что передо мной: обычная проверка плохо известных семейных обстоятельств или попытка заранее выяснить, насколько легко будет подтвердить либо оспорить моё происхождение.

Дарси немного отодвинул газету.

— Кто распоряжался бумагами после смерти вашего отца?

— Мистер Крейн предъявил полномочия на завершение наследственных дел. Но письма и документы, связанные с моим родством, появились раньше. Часть распоряжений отец оставил при жизни, поэтому было бы слишком удобно объяснить всё одним Крейном, как бы мне ни хотелось получить такой простой ответ.

— Поэтому и нельзя считать его источником всего происходящего. Сначала нужно понять, что передал ваш отец сам, а что прошло через контору Крейна.

Я рассказала о письмах, которые Крейн посылал леди Мэри, и о его настойчивом интересе к моей памяти. Произнеся всё это вслух, я и сама ясно услышала то, что тревожило больше остальных странностей.

— Меня беспокоят даже не сами вопросы, а то, когда они появились. Когда меня привезли в Харкорт-Хаус, письмо уже ждало леди Мэри. Крейн заранее хотел знать, узнаю ли я людей, смогу ли рассказать о своём прошлом, покажутся ли мне знакомыми вещи, которые были при мне.

Газета в руках Дарси опустилась окончательно.

— Нужно установить, когда Крейн написал это письмо и когда мог узнать о вашей болезни. Пока мы знаем только, что оно пришло раньше вас. Если вопросы о памяти появились до того, как ему могли сообщить о вашем состоянии, это действительно меняет дело.

— Я сверю дату письма и попрошу леди Мэри вспомнить, когда его принесли.

— Обвинять Крейна рано. Но можно попытаться установить границу. Выяснить, какие бумаги существовали при жизни полковника Харкорта, кто их составлял и где они хранились. А потом посмотреть, когда к ним получил доступ Крейн.

Мысль оказалась достаточно простой, чтобы не превращать её в ещё одну догадку.

— Тогда с этого и начнём. И остаётся Уилмот, — добавила я. — Нужно понять, куда после его ссоры с отцом могли попасть их бумаги и не связана ли эта история с конторой Крейна.

Дарси подтянул к себе лист бумаги и записал несколько строк.

— Сначала нужно выяснить, кто заказал объявление и куда просили направлять ответы. Если это действительно была обычная проверка перед наследством, где-нибудь должен был сохраниться след.

— Только без моего имени в письмах, — добавила я. — Пока мы не понимаем в чем причина запросов Крейна и от кого он может получать сведения, не стоит показывать никому мою заинтересованность. И перед отправкой, я хочу прочитать письмо сама.

Дарси отложил перо и посмотрел на меня.

На этом разговор можно было закончить. Дарси согласился с моими условиями, и я это ценила. Но наш спор на ассамблее оставался неоконченным; после всего, что я видела возле постели Джейн, оставить его мне было трудно.

— А если речь идёт о Бингли, вы тоже готовы оставить последнее решение ему?

Дарси нахмурился.

— Я вовсе не думаю, что вправе решать за него. Но я давно его знаю. Бингли охотно доверяет людям и скорее найдёт хорошее объяснение чужому поступку, чем заподозрит дурное. Обычно это качество говорит в его пользу, но хотя порой мешает вовремя заметить неприятное позже других.

— Одно дело предостеречь друга от человека, которому вы не доверяете, и другое — решить, что он ошибается в собственных чувствах. Особенно если речь идёт о Джейн Беннет.

На этот раз пауза затянулась.

— Бингли явно ею увлечён. А вот в чувствах мисс Беннет я не уверен. Она неизменно добра к нему, но настолько сдержанна, что понять, далеко заходит её расположение, трудно. Зато надежды её семьи скрыть невозможно, и это невольно заставляет быть осторожнее в выводах.

Перед глазами возникла Джейн, больная, уставшая и всё равно убеждающая остальных, что беспокоиться о ней не стоит.

— Я бы поостереглась судить о ней только по тому, как она ведёт себя в гостиной. Джейн не любит перекладывать свои чувства на других. Даже когда ей плохо, первой её заботой остаётся убедить окружающих, что всё не так серьёзно. Я не знаю, любит ли она Бингли. Но если она не показывает этого так открыто, как хотелось бы наблюдателю, это ещё не значит, что ей всё равно.

Дарси выслушал меня, не перебивая.

— Если мне придётся говорить с Бингли о ее чувствах, я постараюсь не выдавать собственные догадки за то, что знаю наверняка. Но если увижу, что он увлёкся настолько, что перестал замечать очевидное, молчать только ради того, чтобы не вмешиваться, не обещаю.

— Я не прошу молчать. Просто оставьте ему возможность самому решить, что делать с вашим предупреждением. И не позволяйте предположению о чувствах Джейн стать для него готовым ответом.

Дарси только слегка склонил голову и вернулся к обсуждению вопросов, которые относились к моему наследству.

— Утром я подготовлю запросы по Крейну, Уилмотк и газетному объявлению. Вы прочтёте их прежде, чем они будут отправлены.

— Тогда до завтрака я постараюсь не обвинять вас в неодолимой привычке устраивать чужую жизнь по собственному разумению.

На этот раз улыбка почти появилась.

— Постараюсь распорядиться предоставленной отсрочкой разумно.

Из библиотеки мы вышли вместе и только у лестницы остановились, наши комнаты находились в разных сторонах дома. Дарси пожелал мне доброй ночи, но уходить не спешил. Несколько мгновений он словно собирался что-то добавить, затем ещё раз склонил голову и направился наверх.

По дороге к себе я заметила полоску света под дверью кабинета. Сначала прошла мимо, но потом остановилась, внутри явно кто-то оставался. К этому часу Незерфилд уже спал.

Я тихо приоткрыла дверь и обнаружила мистера Бингли, раскладывающего пасьянс. Перед ним ровными рядами лежали карты, фишки были собраны в аккуратные стопки, и без собеседников, смеха и привычного движения вокруг, его лицо выглядело непривычно спокойным и уставшим.

— Не думал встретить ещё одного человека, которому библиотека испортила сон, — сказал он, не поднимая головы.

У стола я немного задержалась.

— Вы знали, что я была в библиотеке?

— В этом доме двери скрипят по-разному, а ночью звуки вообще становятся удивительно разговорчивыми. К тому же Кэролайн трижды прошла мимо лестницы с таким видом, будто совершенно не интересуется тем, кто находится наверху. Обычно это означает прямо противоположное.

Очередная карта легла на стол, но место для неё нашлось не сразу. Несколько секунд Бингли молча рассматривал расклад, и в его голосе не было той поспешной приветливости, к которой я успела привыкнуть, казалось, вместе со зрителями исчезла и необходимость всё время поддерживать лёгкость разговора.

— Вы замечаете гораздо больше, чем показываете.

На этот раз Бингли сдержанно улыбнулся и совсем не походила на ту открытость и беззаботность, которой он отвечал днём.

— Показывать всё замеченное довольно утомительно. Если человек часто смеётся, охотно соглашается и не превращает каждую мелочь в вопрос принципа, окружающие быстро решают, что его вообще трудно чем-нибудь обеспокоить. В этом есть определённое удобство.

— Они перестают ждать от вас сложных решений?

— Иногда. Но чаще перестают спрашивать, чего хочу я сам.

Он произнёс это небрежно, но так и не положил карту, которую держал в пальцах.

Я села напротив.

— Мне казалось, вам нравится быть человеком, рядом с которым всем легко.

— Нравится. Большую часть времени это действительно приятно. Люди охотнее приходят в дом, если знают, что их не станут судить за каждое слово, а я никогда не понимал удовольствия от общества, в котором половину вечера приходится бояться ошибиться. Но есть разница между тем, чтобы любить лёгкость, и тем, чтобы окружающие решили, будто вам самому ничего другого никогда не нужно.

Он наконец нашёл место для карты и поднял глаза.

— Когда человека считают счастливым по природе, ему редко задают лишние вопросы.

— Даже близкие?

Бингли помедлил с ответом.

— Близкие особенно быстро привыкают к тому, каким человеку полагается быть. Кэролайн, например, ждёт, что я не стану мешать её привычкам, не буду придавать особого значения тому, что она говорит в раздражении, и вовремя превращу всё неприятное в шутку. Я, в свою очередь, давно научился не требовать от неё того, чего она всё равно не умеет давать. Это вполне мирное соглашение, хотя мы никогда его не обсуждали.

В его голосе не было ни обиды, ни желания вызвать сочувствие. Скорее, спокойствие человека, который однажды заметил устройство собственной жизни и решил не тратить силы на борьбу с каждым противоречием.

— И вам этого достаточно?

Бингли посмотрел на незаконченную раскладку.

— Вопрос «достаточно ли» лучше не задавать слишком поздно вечером, мисс Харкорт. После него приходится вспоминать обо всём, чего когда-то хотел получить от других и постепенно перестал ждать.

— Значит, вы всё-таки перестали ждать.

— Не совсем. Скорее, научился различать вещи, ради которых стоит беспокоить собственную жизнь, и те, без которых вполне можно обойтись.

— А если однажды окажется, что вы ошиблись в этом различии?

Он тихо рассмеялся.



В богатых английских домах начала XIX века карточные столы были привычной частью вечерних развлечений. Играли в вист, пикет, квадрилью, иногда на небольшие денежные ставки. Пасьянсы уже были известны в Европе, хотя в английском обществе приобрели широкую популярность значительно позднее. Игра в одиночестве позволяла занять вечер без собеседников, а уединённый карточный стол становился редким местом, где джентльмен мог на время освободиться от обязанностей любезного хозяина.


— Тогда, полагаю, мне придётся впервые сделать что-нибудь гораздо менее удобное, чем согласиться со всеми вокруг.

Я невольно подумала о Джейн, лежавшей этажом выше, но произносить её имя не стала. Бингли тоже ничего не добавил и снова перевёл взгляд на карты.

Несколько секунд мы молчали.

— В гостиной от вас такого разговора не ожидаешь, — сказала я.

— Надеюсь, никто из нас не настолько прост, чтобы полностью помещаться в гостиной.

Ответ прозвучал легко, прежняя весёлость возвращалась в его голос. Бингли собрал карты, хотя до конца раскладки оставалось несколько ходов, выровнял колоду ладонью и поднялся.

— А теперь, если вы никому не расскажете, что застали меня за серьёзным разговором, я постараюсь сохранить остатки своей репутации.

— Я подумаю о цене молчания.

— Вот видите. Я всегда подозревал, что за вашей рассудительностью скрывается коммерческий талант.

Он улыбнулся знакомой открытой улыбкой, и почти мгновенно передо мной снова оказался тот мистер Бингли, которого общество привыкло считать добродушным и не склонным задерживаться возле неприятных мыслей дольше необходимого.

К завтраку нового дня Незерфилд полностью вернул свой безупречно обычный вид. Серебро блестело, кофе оставался горячим, а по спокойствию Кэролайн можно было решить, что ночь предназначена исключительно для сна и никак не связана с чужими секретами.



Завтрак был менее церемонным, чем парадный обед. Гости могли беседовать свободнее, чем за вечерней трапезой. Однако правила хорошего тона сохранялись: открыто обсуждать чужие личные дела считалось неприличным. Поэтому деликатные намёки, вежливые вопросы и остроумные ответы становились удобным способом выяснить то, о чём нельзя было спросить прямо.


Из комнаты Джейн пришли хорошие новости: ей стало намного лучше. Элизабет уже побывала у сестры и теперь сидела напротив меня довольная и спокойная, тогда как Бингли несколько раз справлялся о её состоянии, всякий раз получая один и тот же спокойный ответ и всё равно принимая его с таким видом, словно услышал новую хорошую новость.

Дарси вошёл в столовую последним, и чашка Кэролайн тотчас вернулась на блюдце.

— Вы сегодня необычно поздно, мистер Дарси. Полагаю, вчерашний вечер оказался длиннее обычного, если даже библиотека потребовала вашего внимания после того, как остальные разошлись.

На мгновение её взгляд коснулся меня.

— Мне нужно было закончить одно дело, и библиотека действительно оказалась полезна, — ответил Дарси, садясь за стол.

Такой ответ лишь усилил любопытство Кэролайн.

— В таком случае надеюсь, старые газеты стоили столь позднего часа, мисс Харкорт. Вы сумели придать им почти таинственное значение.

— Таинственность обычно исчезает, когда приходится проверять даты и писать поверенным. После этого остаются одни факты, а они, как правило, значительно скучнее догадок.

Элизабет, до этого слушавшая молча, отложила салфетку.

— Значит, мистер Дарси помогает вам с семейными делами?

— Скорее помогает проверить одно обстоятельство. Мы часто смотрим на одно и то же по-разному, поэтому его мнение как раз полезно: я по крайней мере знаю, что он не станет соглашаться со мной только ради согласия.

На лице Кэролайн читалось плохо скрытое удивление.

— Я не предполагала, что вы успели настолько хорошо изучить друг друга.

— Нескольких споров вполне хватило, чтобы понять, что согласие между нами не следует принимать как нечто само собой разумеющееся.

Бингли рассмеялся.

— В таком случае Дарси совершенно безопасен. Если он начинает с кем-то серьёзно спорить, это знакомство продолжается довольно долго.

— Благодарю, Бингли. Не уверен, что слышал более сомнительную рекомендацию в свой адрес.

Элизабет улыбнулась вместе со всеми, а затем спросила, собираюсь ли я сегодня снова зайти к Джейн. Разговор вернулся к состоянию Джейн, но прежний вопрос Элизабет остался в памяти, скорее из-за лёгкой сухости тона, которым он был задан, чем из-за самих слов.



Прислуга знала о повседневной жизни хозяев гораздо больше, чем принято было замечать. Горничные входили в спальни, помогали одеваться, приносили письма, встречали приезжавших слуг и видели посетителей служебного двора. При этом они общались между собой, передавая новости быстрее официальных сообщений. Сведения, полученные через горничную, могли оказаться полезнее расспросов, проводимых непосредственно хозяевами.


После завтрака я ненадолго поднялась в свою комнату. Бетси встретила меня новостями от Прайса. Узнать имя незнакомца не удалось. Зато слуги вспомнили, что в день, когда привезли мой багаж, возле служебного входа видели высокого мужчину со шрамом на щеке.

Сначала Меритон, потом ассамблея, теперь ещё и Незерфилд. Его рост и шрам мы знали, куда более важно было понять, кто стоял за ним и что именно ему понадобилось в моих бумагах.

Через Бетси я попросила Прайса не ограничиваться поисками самого мужчины, а попытаться узнать, с кем тот встречался или через кого мог получать поручения. После этого оставалось выяснить, что успел подготовить Дарси.

Он ждал меня в малой гостиной за письменным столом. Один лист перед ним был уже исписан полностью, рядом лежал второй, пока чистый.

— Я не отправлял письмо, потому что вы должны были прочесть его первой, — сказал он, прежде чем я успела спросить.

Письмо предназначалось лондонскому поверенному Дарси. Моего имени в нём не было. Дарси просил выяснить, кто составлял бумаги полковника Харкорта, где они хранились и через чьи руки прошли после его смерти. Отдельно спрашивал об Уилмоте и делах, связывавших его с полковником. Затем следовали вопросы о полномочиях Крейна и документах, которые ему передали. Последним оставалось газетное объявление: кто его заказал и кому направляли ответы.

bannerbanner