Сквозь свет

Доктор Белард был высоким, широкоплечим мужчиной в самом расцвете сил. Он сам так говорил. Только густые, кудрявые чёрные волосы с прядями седины на висках давали окружающим понять, что ему было далеко не двадцать. Плотная щетина покрывала нижнюю часть лица, переходя в аккуратно оформленную бороду вокруг рта, а добрые карие глаза изучали пациента.

Лекс был невероятным человеком. Признаться, лучшим из всех, кого я знал. Выдающийся врач, сильная личность. Он бережно хранил в своей груди огромное сердце. Наверное, именно поэтому подчинённые обожали его.

— Доктор Белард, вы нашли время спуститься с «Олимпа», — мне нравилось подшучивать над ним. В конце концов, Александр был моим лучшим другом и наставником.

— «Олимп» подождет, а приёмное без меня сегодня не справляется. Подумываю уволить парочку докторов, — он хитро улыбнулся и бросил весёлый взгляд на пациентку. Она сначала удивлённо посмотрела на него, а потом улыбнулась, сообразив, что это была всего лишь шутка.

— Чем могу помочь? Спрашиваю из вежливости, чтобы и меня не уволили, — скинув больничный халат, включился я.

Моему мозгу нужна была передышка. И да, передышкой я назвал работу в приёмном отделении.

— Ха-ха. Пациент на третьей койке. Жалобы на боль в правом боку и тошноту, — Лекс передал мне карточку пациента и махнул рукой в сторону кушетки за ширмой.

Я последовал к парню средних лет, чтобы осмотреть его и направить к профильному специалисту.

Мы работали рука об руку, осматривая поступивших пациентов. Пара часов пролетела незаметно, и мы не нашли ни одного критического случая. Рядовые ушибы, бытовые несчастные случаи и несколько пациентов с лёгкими ожогами.

После гонки на выживание, которая случилась за последние несколько дней, мне было приятно отвлечься на простую и методичную работу, которая требовала меньшей концентрации.

Я наблюдал за Белардом и не переставал восхищаться его жизненной энергией.

Он делился позитивом абсолютно с каждым пациентом, которому оказывал помощь. Всегда улыбался, делал работу легко и уверенно.

Я поймал себя на мысли, что почти не помню, чтобы Лекс был в подавленном состоянии или даже брал нормальный отпуск. Он всегда работал, посвящал своё время больнице и вкладывал невероятные усилия, чтобы обучающая программа в стенах Холда продолжала работать, а лучшие врачи стремились сотрудничать именно с нами.

Однако в этом с виду идеальном человеке всё же было одно огромное «но» — он был невероятной занозой в моей заднице.

— Палмер, ты хочешь поговорить о том, что произошло вчера?

Я знал, что он хотел обсудить.

Мою боль. Хотел вытащить её наружу. Снова. Нет, я не дамся, не в этот раз. Пусть эта боль живёт со мной, ведь с Элизабет всё закончилось хорошо.

— Нет! — ответил я, не поднимая глаз от руки пациентки, которую зашивал.

Ну вот кто так режется, не понимаю.

— Пол, ты снова замыкаешься.

— Да знаю! Лекс, не надо, прошу тебя. Не сейчас, — я многозначительно посмотрел на друга, а потом перевёл взгляд на пациентку. Не место и не время, чтобы вскрывать мне душу.

Белард покорно кивнул и удалился убирать использованные инструменты. Я понимал, что он не оставит меня в покое, пока не будет убежден, что со мной всё в порядке. Нужно было дать ему другой повод для раздумий, чем моя искалеченная душа.

— Доктор Белард, можно вас на минуточку, — я улыбнулся пациентке. — Мы закончили. Рекомендации по уходу за рукой вам передаст медсестра Мей. Берегите себя, — мягко сказал я.

Девушка, которая провела неудачное утро на кухне, виновато улыбнулась и поблагодарила меня за помощь.

Часто, когда у врачей-травматологов был полнейший завал, а большинство ведущих хирургов были заняты в операционных, мы спускались, чтобы закатать рукава и помочь справиться с потоком пациентов.

Такой день случился и сегодня.

Лекс снял перчатки, обработал руки и подошёл ко мне. Я присел на свободную кушетку и оглядел помещение. Впервые за последние пару часов здесь царила тишина и спокойствие.

— Ординатор, Рикарда Грейвс, какая у неё специализация? — мне действительно было любопытно.

По едва заметно изменившемуся выражению лица Лекса я понял, что вопрос показался ему слишком личным, но комментировать он не стал. Доктор опёрся бедром об ящик с инструментами и сложил руки на груди.

— Так, дай подумать. Маленькая блондинка с причудливой прической?

— Вообще-то она русая, скорее, — себе под нос ответил я.

Лекс показательно рассмеялся.

Я вспомнил, как пару часов назад пытался прийти в себе после нашей последней стычки в детском отделении. Она была привлекательной. Это я мог признать хотя бы самому себе.

Нет, стоп. Забудь! — я мысленно дал себе пощечину.

Я едва заметно тряхнул головой, отгоняя лишние мысли.

— Она заканчивает ординатуру и начала стажироваться у Альварес. Понравилась? — весело поиграв бровями, Лекс уселся на край соседней кушетки.

Порой он был просто невыносим.

Я ткнул его в плечо и прилёг на другую койку, заложив руки за голову.

— Она ординатор, Лекс.

— И что? Ты говоришь так, будто ей пятнадцать, а тебе шестьдесят. Но мне кажется, что ординаторы опять что-то поменяли между собой, — легко ответил глава хирургии.

— Пару дней назад она ворвалась на мою операцию и ассистировала мне. Я не понял, как она попала на замену сердечного клапана. Думаешь, что ординаторы снова играют с нами в игры? — я вопросительно взглянул на заведующего.

— Это уже интересно. Я попробую выяснить, — он задумался. — Хотя мне больше нравится версия, что дело в твоём неотразимом обаянии.

Я беспомощно провёл руками по лицу и снова принял сидячее положение.

— Доктор Белард, кажется, ваша больная фантазия вышла из-под контроля. Подберите её с пола.

Лекс громко засмеялся.

— Хорошо, дорогой, это было неплохо.

— Слушай, она думала, что я недавно окончил ординатуру и отчитала меня посреди детского отделения. Киллиан с медсестрой успели застать финал, — я нахмурился. — Говорила, какой я высокомерный и наглый. О каком интересе ты говоришь? — я поднялся с больничной койки и надел халат, одёрнув его полы.

Александр последовал за мной к ресепшену.

— Посмотри на себя в зеркало, Пол. Ты действительно выглядишь как напыщенный докторишка, — он толкнул меня плечом. — Но, кажется, я знаю в чём дело.

— Что за интриги, Лекс. Ты раздражаешь, — я потёр плечо, в которое он меня ударил, и опёрся о стойку, глядя другу в глаза.

— Мы об этом не договорили, — он прищурился и показал двумя пальцами знак «глаза в глаза». Я тяжело вздохнул.

— Не о чем говорить, меня волнует, почему ординаторы посещают операции не по профилю. Мы вроде как учебная больница, — я развел руками, как бы напоминая нашему шефу одну из функций этих стен.

Лекс загадочно улыбнулся и взял пару папок со стола.

— Ладно, мне пора возвращаться на мой «Олимп», бумажки ждать не будут.

— Доктор Белард, не перестаю вами восхищаться, — я со смехом помотал головой и посмотрел ему вслед.

Александр сначала спокойно прошёл к широким стеклянным дверям, а в следующее мгновение подпрыгнул, вскинул обе руки и громко крикнул:

— Потому что я лучший, детка!

В этот момент я и медсестра за стойкой громко засмеялись.

Этот человек действительно был невыносим, но в той же степени невероятно обаятелен.

Глава 7

Пол

Работа в приёмном вместе с Лексом даже взбодрила меня. Время перевалило за полночь: необходимо было немного отдохнуть, прежде чем садиться за руль. Я направился в комнату отдыха для врачей, чтобы попробовать отключиться на пару часов.

К концу недели я уже не помнил, когда последний раз полноценно спал. Кажется, пару дней назад удалось выхватить целых пять часов, а потом…

Мои шаги отдавались громким гулом от стен пустого коридора. Редкий медперсонал проходил мимо по своим делам. Ночная смена началась несколько часов назад, но больница молчала. Была надежда на спокойную ночь.

Тусклые огни освещали пространство, а непривычно тихие переходы между корпусами заставляли поёжиться. Шум, который обычно сопровождал каждый угол этих стен, был настолько привычным, что тишина воспринималась не как благословение, а как опасность.

Знакомое ощущение после рабочей смены снова проскользнуло в сознание и прочно там обосновалось. Оно пугало. Это чувство сопровождало меня почти каждый раз после насыщенного дня, особенно если за день случалось много операций подряд. Без скальпеля и зажима в руках я чувствовал себя пустым. Как будто вне операционной мне не было смысла существовать.

В операционной я знал, что нужен и что могу сделать что-то действительно стоящее. Там я мог всё контролировать.

Завернув за угол и оказавшись в блоке для персонала, я остановился и на секунду зажмурился. Попытка избавиться от ненавистного ощущения ненужности и потерянности. Я понимал, что эти мысли иррациональны, но мозг, как известно, противный товарищ. Спросите у доктора Беларда, он это точно знает.

Приложив ключ-карту к электронному замку и дождавшись характерного жужжания, я открыл дверь и вошёл в тёмное помещение. Настольная лампа в дальнем углу комнаты была единственным источником слабого освещения.

Я устало стянул халат с плеч и прикрыл глаза. Дежурная комната — так мы её называли — была небольшим помещением на четыре спальных места с зоной отдыха. Две двухъярусные кровати вдоль правой стены от входа скрывались за тонкой перегородкой, слева располагалась маленькая угловая кухня со всем необходимым, чтобы можно было быстро перекусить или просто выпить кофе. Возле кухни стоял диван и обеденный стол на шесть мест, который врачи обычно использовали как рабочий. Неудивительно.

Повесив халат на вешалку у входа, я направился к кроватям, надеясь занять нижний ярус. Заглянув за перегородку, я увидел там только одного спящего.

Киллиан лежал на боку, поджав к себе колени, прикрытый краешком бирюзового пледа. На полу возле него стояла стопка учебников по общей хирургии, а к щеке он прижимал ручку. Я повернул голову в сторону обеденной зоны: на столе стояла открытая банка энергетика. Типичная картина — уставший практикант и оставленные им «улики».

Я невольно заулыбнулся. Меня не особенно удивило, что Килли уснул именно здесь, а не в ординаторской, где по сути и должен был находиться.

Когда парень был маленьким и на время прилетал ко мне из Нью-Йорка, он много времени проводил со мной в больнице — в моём кабинете, комнате персонала или с кем-то из знакомых коллег. Я не мог оставить работу, а взять его с собой имел возможность достаточно часто. Может быть, именно из-за этого он всё-таки тоже решил стать врачом.

Поэтому сейчас, когда Киллиан начал проходить хирургические ротации, было так сложно скрыть тот факт, что он мой сын. Постоянный медперсонал прекрасно его знал, но их пришлось попросить держать эту информацию при себе. Это было несложно — все прекрасно понимали, что сыну будет трудно, если он во всеуслышание заявит: «Я Киллиан Палмер».

Но, очевидно, привилегиями сына главного кардиохирурга он всё-таки периодически пользовался — и, зная Килли, неосознанно.

Я присел на край кровати, на которой спал мой ребёнок, и ласково потрепал его за ногу.

— Дружище, просыпайся, — полушёпотом позвал я.

Он не откликался, и я пошевелил его ещё раз.

Киллиан зажмурился и прикрыл лицо руками, вытянувшись в полный рост.

— Паап?

— Ты уснул в дежурке, — сообщил я и поглубже сел на кровати, подтянув к себе ноги.

Килли открыл глаза и привстал, чтобы сесть рядом со мной.

— Доктор Хоуп разрешила мне лечь здесь, я закончил смену, но решил не садиться за руль, — зевая проговорил он. — Вымотался.

Я тихо хохотнул. Эта же мысль посетила меня по дороге сюда.

Клайра как раз была одним из тех врачей, которые знали Киллиана с детства.

Я взъерошил уже немного засаленные волосы парня и приобнял его за плечи.

— Типичный практикант. Первая неделя, да?

— Да, не… — он немного смутился, — просто было много ротаций и лекций, — оправдался Киллиан и отчаянно повалился на кровать снова.

— Детка, не оправдывайся. Я, конечно, уже плохо помню, каково это — только начинать, но прекрасно понимаю, о чём ты.

Киллиан вопросительно глянул на меня из-под рук, которыми снова растирал уставшее лицо.

— Тебе было сложно? Не верю.

— Ха-ха, — фальшиво посмеялся я и в шутку толкнул сына.

Он засмеялся.

— Ты пришёл поспать? — спросил Килли.

— Да. И впервые за долгое время собираюсь действительно это сделать.

Я поднялся и занял нижнюю койку напротив. Снимать форму не было сил, поэтому я только стянул обувь, бросил телефон рядом с подушкой и лёг поверх покрывала.

— Разбудишь через час? — пробормотал Киллиан.

— Если сам проснусь.

— Отличный план.

Я усмехнулся и закрыл глаза.

Казалось, прошло всего несколько секунд. Когда я снова открыл глаза, в комнате ничего не изменилось: всё та же тусклая лампа, ровное дыхание Киллиана за перегородкой и тишина, которой обычно не существовало в Холде.

Я нащупал телефон — 04:47.

Почти четыре часа сна. Роскошь. Организм требовал ещё, но голова неожиданно стала яснее. Я несколько секунд смотрел в потолок, а потом повернул голову к спящему сыну.

Вдруг мне в голову пришла гениальная идея.

Я сел на кровати и потёр лицо ладонями.

— Килли, детка.

Он недовольно заворочался.

— М-м?

— Вставай.

— Нет, — сонно отозвался он и перевернулся на другой бок.

Как в детстве.

— Это не предложение, — нарочито строго сказал я.

Один глаз сына приоткрылся.

Встав с кровати, я начал стягивать медицинскую форму. Киллиан привстал на локтях и вопросительно изогнул бровь.

— Что ты так смотришь? Вставай, говорю. Переодевайся, — сказал я, стягивая брюки.

— Куда?

— Узнаешь.

Киллиан не спеша поднялся с кровати, как будто уговаривая себя принять вертикальное положение.

Мы вдвоём переодевались в полной тишине.

Так странно: теперь и я, и Килли были частью одной и той же безумной медицинской системы. Один из нас только начал этот изнурительный забег, а я как будто никогда не достигал финиша на этой бесконечной дистанции.

Спустя полчаса мы ехали в сторону старого круглосуточного кафе-мороженого в восточной части города. Лёгкая инструментальная мелодия тихо лилась из динамиков на минимальной громкости, ровное гудение мотора успокаивало. Киллиан задремал на пассажирском сидении, а я устало потёр переносицу одной рукой, второй уверенно ведя машину по знакомому маршруту.

Свернув на подъездную дорожку, я припарковал машину рядом с парочкой таких же любителей полакомиться сладким в такую рань.

Киллиан резко проснулся и сонно огляделся.

— Это «Рейнкрим»? — улыбнулся сын и взглянул на меня. — Он ещё работает?

— Конечно. Пошли скорее, — выходя из автомобиля, бросил я. — Не забудь закрыть машину.

Оказавшись внутри просторного старого кафе, мы заняли небольшую очередь у прилавка. Всё вокруг казалось таким знакомым, хотя я даже не мог вспомнить, когда мы были здесь в последний раз. Деревянные стены и яркие неоновые вывески остались прежними. Повсюду красовались стаканчики и рожки с фирменным маскотом — забавным шариком мороженого с глазами.

Когда Киллиан учился в школе и приезжал погостить ко мне в Сиэтл, однажды я придумал завести какую-то забавную традицию, чтобы расслаблять перегруженный мозг ребёнка.

Сын занимался в научном кружке, был капитаном команды по футболу и неплохо учился. В один из таких дней по дороге из аэропорта мы остановились на заправке напротив этого кафе: забрели за водой, а влюбились в необычные сочетания вкусов мороженого, которые придумывал владелец «Рейнкрима».

— Белый шоколад-малина и солёная карамель-эспрессо, — сделали мы свой привычный выбор, и я улыбнулся Керри — тому самому владельцу.

— Отличный выбор, доктор Палмер, — улыбнулся в ответ седой тучный мужчина. Его внушительные габариты совершенно не сочетались с добродушным лицом. Но он отлично подходил этому месту.

— Просто Пол, пожалуйста, — уже в миллионный раз просил я Керри, но он настойчиво упоминал мой профессиональный статус. Киллиан рядом театрально закатил глаза.

Несмотря на то, что я очень давно не заглядывал в заведение, этот мужчина сразу вспомнил меня и Килли. Правда удивился, как сильно за эти годы вырос сын.

Пара посетителей расположилась в дальнем углу кафе за круглым столом у окна. Керри суетился, выкладывая нам шарики мороженого в фирменные стаканчики с тем самым маскотом, который, к слову, был нарисован неумелыми ручками его племянницы. Он всегда рассказывал эту историю своим посетителям.

Наверное, именно поэтому у этого места была особая атмосфера.

Забрав свой заказ, мы поблагодарили мужчину и вышли на парковку.

— Как всегда? — спросил я у Киллиана.

Он заметно оживился и кивнул, забираясь в машину.

Недалеко от «Рейнкрима» на восточном берегу располагался парк Мадрона, откуда открывался чудесный вид на озеро Вашингтон.

Припарковавшись почти у самого берега на специальной площадке, мы выбрались из машины и вдвоём сели на капот. Тепло, оставшееся от работы двигателя, приятно грело, отвлекая от холодного осеннего воздуха. Мороженое подтаяло за время поездки, а над водой начал теплиться рассвет.

Ночь была сухой и безветренной. Пока октябрь неожиданно радовал редкими сухими днями и проблесками тепла.

Мороженое осенью — странно? Но в тот момент мне так хотелось почувствовать себя обычным человеком, да и напомнить сыну, что помимо его основной цели — стать врачом — существует жизнь за пределами больницы.

— Расскажи, как прошла твоя первая неделя? Я почти не видел тебя дома.

Киллиан заметно напрягся, как будто пытался отфильтровать то, что хотел сказать. После недолгих раздумий он всё же расслабился и заговорил:

— Если я так разбит на ротациях, то что будет в ординатуре? — с отчаянием в голосе проговорил он и съел очередную ложку своего ночного перекуса.

— Будет ещё сложнее, — честно и просто ответил я.

Мой десерт был таким терпким на вкус, что я рефлекторно скривился от новой порции во рту. Но мне это даже нравилось.

— Звучит отстойно.

— Килли, ты вырос в больницах, неужели ты не понимал, во что ввязался?

Может быть, это было даже жестоко, но я не был склонен к тому, чтобы приукрашивать реальность.

— Я не жалуюсь, пап. Просто… Меня пугает то, как я в это всё вливаюсь. Учёба, ну… теория, в смысле, даётся мне легко, но практика… — он посмотрел на меня, — как будто, знаешь, я беру на себя слишком много, думая, что на практике мне всё будет даваться так же легко, как на лекциях и зубрить учебную литературу.

Я доедал своё мороженое, пока слушал его и невольно вспоминал свои первые дни в больнице.

— Ты гений, детка. И это не похвала гордого отца или что-то в этом роде. Это правда. Ты прошёл путь, на который у большинства уходит около восьми лет, гораздо быстрее, но это неплохо. Просто твой мозг работает по-другому, а тело, как у всех.

Я привык объяснять всё научно, но в разговоре с Киллианом это было не нужно. Мне хотелось забрать у него все страхи и сомнения, но, с другой стороны, я прекрасно понимал, что это его путь и он должен быть сложным. Врачом иначе не становятся.

— Вчера на операции у Доусона я перепутал иглодержатель и зажим. Это фиаско, пап, — Киллиан откинулся на капот, заложив руку за голову.

Я начал заливисто хохотать.

— На своей первой операции в качестве ассистента я едва успел выскочить из операционной, прежде чем меня вырвало. Буквально фонтаном, — изобразил я действие рукой.

Киллиан ошарашенно взглянул на меня, когда я повернул к нему голову.

— Чтооо? Ты не рассказывал раньше.

— Мне всегда было стыдно за тот случай, теперь, глядя на твои трудности, как будто и стыдиться нечего, — я развернулся к сыну боком, чтобы видеть его во время разговора.

— Мне сложно поверить, что ты был не подготовлен или не собран.

— Я был собран и готов, просто открытие брюшины оказалось для меня чересчур. Хотя, если я правильно помню, — я задумался, — тогда моя смена длилась уже тридцать с чем-то часов.

В те годы для ординатора-хирурга в этом не было ничего необычного.

Моя история заметно сняла напряжение с лица сына, и я прилёг рядом с ним, глядя в порозовевшее небо.

— Как ты справился со всем этим? — спросил Килли. — Ведь во время твоей ординатуры у тебя уже был я.

Я задумался и не сразу ответил.

Это действительно был один из самых сложных периодов в моей жизни: меня разрывала вечная тоска по сыну, который жил с Лейлой в Нью-Йорке, где она училась и где ей сильно помогала её мама, а моя практика проходила в Сиэтле. Ординатура была интенсивной, а цель стать кардиоторакальным хирургом появилась у меня ещё во время учёбы в Стэнфорде.

— Наверное, то, что ты жил большую часть времени с Лейлой, несколько облегчало мне задачу, но я всегда чувствовал себя виноватым, — я пожал плечами.

— Пап, ты самый лучший отец. Несмотря на то, что мы жили на расстоянии, я всегда знал, что ты есть, и мог на тебя рассчитывать, — успокоил меня сын.

Я потрепал его по коленке и снова сел на капот, уперев локти в колени. Киллиан сел рядом.

— Я просто делал то, что должен был. Никогда не сомневался в том, что поступаю правильно, — глядя на горизонт, рассказывал я. — Ну и ещё выработал привычку не спать и существовать на одном приёме пищи в день. Ты так не делай, — строго предупредил я сына.

Мы вместе тихо засмеялись.

— Я не сомневаюсь, что хочу стать хирургом, да и у меня нет ребёнка, что очевидно облегчает задачу, — пошутил Килли, а я испуганно глянул на него.

— Я шучу.

— Я надеюсь!

Как бы я ни любил сына, стать отцом в восемнадцать оказалось непросто, со всеми вытекающими последствиями. Порой я сам не понимал, как мне удалось добиться профессиональных высот и сохранить крепкие отношения с ребёнком.

— Ты справишься. Просто наберись терпения и позволь себе ошибаться. Именно ошибки формируют наш опыт, — я приобнял сына, и мы оба подняли глаза к горизонту.

— Спасибо, па, — просто ответил Киллиан и обнял меня за плечи в ответ.

Рассвет набирал силу, окрашивая горизонт в разные оттенки голубого, красного и фиолетового. Зрелище завораживало. Я физически ощущал, как каждая мышца в теле ныла и молила об отдыхе, но отпускать это мгновение было страшно.

Из таких моментов и состояла жизнь, а я совсем забыл об этом. Переезд Киллиана изменил мой привычный уклад, заставил задуматься, что я и правда потерялся в работе. Я закрыл глаза, а перед ними вместо рассвета снова появились цветные косы.

Здесь, сидя в парке, я позволил себе подумать о ней: рассмотреть свои мысли под разным углом и проконтролировать, чтобы они не ушли дальше дозволенного. Странно. Я думал о Грейвс уже второй раз за последние несколько часов.

— Поехали, ты ещё успеешь поспать пару часов, — позвал меня Киллиан, спрыгнув на землю. — Хочешь, я поведу?

Я устало кивнул, позволяя сыну занять водительское кресло. Разместившись на пассажирском месте, я откинул голову и прикрыл глаза.

***

Киллиан оказался прав, и мне удалось поспать ещё четыре часа, прежде чем я снова отправился в Холд. Утром в моём расписании не стояли плановые операции, поэтому я смог позволить себе явиться в больницу на два часа позже. Должны же быть какие-то плюсы от того, что я являлся главой отделения?

На самом деле, я не любил задерживаться или пренебрегать своими прямыми обязанностями, но когда организм был истощён и требовал больше сна, чем привык получать, я разрешал себе эту слабость. Последние недели выдались тяжёлыми: сложные операции, эмоции, не связанные с работой…

Несмотря на поздний подъём, я пробежал привычные десять километров по набережной и обратно до дома. Здравый смысл подсказывал пропустить пробежку. Привычка оказалась сильнее.

Вернувшись, я переодевался в спальне, когда услышал, как сын кричит с кухни:

— Я в Ю-Даб* (Медицинская школа Университета Вашингтона). Пока.

— До встречи, детка. Я вернусь завтра, — отозвался я, натягивая чёрный лонгслив через голову. Сегодня меня ждало суточное дежурство.

Телефон на прикроватной тумбе завибрировал, оповещая о входящем сообщении. Собирая сумку, я глянул на загоревшийся экран и прочитал превью.

Лекс: «Опаздываете, доктор Палмер?»

Я в голос засмеялся.

Заметил, — пронеслось в голове.

Уже в прихожей, обувая челси, ответил шефу.

Я: «Осуждаете, шеф?»

Ответ пришёл мгновенно.

Лекс: «Ни в коем случае! Решительно одобряю»

Я: «Так себе вы руководитель. Я уже еду».

Александр был единственным человеком, который знал настоящий масштаб моей занятости и количество часов, проведённых мной в операционной. Это он в первую очередь настаивал на моём отпуске или хотя бы паре дней передышки — я всегда отказывался.