Сквозь свет

Чёрт. Прогноз был неутешительный, но после стресса, пережитого в машине скорой, я намеревался во что бы то ни стало спасти Элизабет.

— Давление? — уточнил я у Деймона.

— Девяносто на пятьдесят пять. Норадреналин повышаю, — ответил Деймон.

Я осторожно продвинул проводник, стараясь попасть в нужный просвет. Несколько миллиметров. Ещё немного. Кончик упрямо уходил в расслоенную стенку.

— Да чтоб тебя, — тихо выругался я.

Я отвёл проводник назад и попытался снова. Ошибка могла окончательно перекрыть кровоток.

Клайра, работая параллельно со мной, коротко потребовала ещё один зажим. Я не видел, что происходило у неё, но по количеству использованных салфеток и пакетам плазмы понимал: кровотечение всё ещё не остановлено.

— Пол, давление падает. Семьдесят на сорок.

В такие моменты я почти по-настоящему ненавидел Деймона, хоть это и было нерационально. Этот парень всегда сообщал о возникших осложнениях — такая работа.

На мониторе ритм сорвался, между ударами сердца появились длинные паузы.

Я замер всего на мгновение.

Думай, — приказал я мозгу.

Катетер не справится. Выхода нет.

— Переходим на открытую операцию. Готовьте аппарат искусственного кровообращения, — я взглянул на Дилан и второго хирурга кардиохирурга.

— Ей понадобится гепарин, — напомнила Клайра, не отрываясь от своей задачи.

— Знаю, — нервно ответил я.

Препарат, снижающий свёртываемость крови, предотвращал образование тромбов, однако мог усилить маточное кровотечение. Но без введения гепарина я не смог бы безопасно подключить аппарат и восстановить кровоток в сердце.

— Сколько тебе нужно времени? — я взглянул на Клайру.

— Пять минут. Я почти контролирую кровотечение.

— У тебя три, — я вернулся к подготовке.

— Тогда не мешай.

Пока Клайра накладывала швы на матку, мы с моей командой готовили грудную клетку.

Через несколько минут скальпель рассёк кожу по средней линии, и второй кардио помог мне развести грудину.

Время перестало существовать.

Остались короткие команды, писк мониторов и сердце Элизабет, которое мы оба отказывались терять. Я работал быстро, но без суеты, контролируя каждое действие: наложил шунт, восстановив кровоток в обход повреждённого участка артерии.

Наступил момент истины. Я снял зажим.

Сердце несколько секунд сокращалось неровно, словно не решалось вернуться, а затем на мониторе появился устойчивый ритм.

— Давление поднимается, — сказал Деймон и заметно выдохнул. — Девяносто пять на шестьдесят.

И вот, спустя три часа, я на шаг отошёл от операционного стола.

Позволив мелкой дрожи завладеть моими руками, я на мгновение зажмурился, резко сжал и разжал пальцы. От напряжения, в котором я пребывал последние часы, всё тело ныло. Я сделал четыре глубоких вдоха и выдоха, чтобы успокоить собственное сердцебиение.

Панический трепет покинул тело, как только я увидел устойчиво сокращающееся сердце, снова качавшее кровь по сосудам. Лучшее зрелище на земле — сердце, которое продолжает биться благодаря моим рукам.

— Доктор Хоуп? — мой голос немного охрип от длительного молчания, и я заметил, как Клайра вздрогнула, услышав меня.

— Заканчиваю, — отозвалась Клей.

Сдержанна, как всегда.

— Удалось спасти матку?

— Палмер, ты забыл, с кем работаешь? — она возмущённо вскинула голову. На её лбу проступила еле заметная испарина.

Я ухмыльнулся. Её самоуверенности стоило позавидовать.

— На секунду усомнился в твоём профессионализме, если честно, — мне нравилось её подначивать.

Клайра резко поднялась со стула, на котором провела последние три часа, и сбросила окровавленные перчатки на поднос, не сводя с меня глаз.

Я держался и не желал проигрывать эту зрительную дуэль.

— Один раз приняв экстренные роды, ты не стал гинекологом, малыш.

Ауч, а она права.

Только это, к сожалению, были не первые мои роды. Но какое ей до этого дело.

— Милая, а твоя дерзость раззадоривает, — пришлось отвечать ей той же монетой.

В операционной повисла гробовая тишина, которую нарушал только писк приборов.

Весь медперсонал обратил на нас удивлённые взгляды.

Мы с Клей ещё пару секунд обменивались молниями в глазах, а в следующее мгновение вместе захохотали. Казалось бы, кто смеётся в операционной, рядом с человеком, который пару часов назад был на пороге смерти?

Мы.

Мы смеялись, потому что в этой профессии без юмора и хорошей шутки не выжить. Всё это помогало сбросить напряжение, давало силы и позволяло сохранить рассудок.

— Поздно, Палмер, но... Отличная работа, — сказала Клайра, уже стоя на выходе из операционной, стягивая маску с лица.

— Взаимно, Хоуп.

Этого было достаточно, чтобы безмолвно сказать друг другу «спасибо».

Я был уверен, что Клайра сразу поняла, насколько для меня было важно спасти эту девушку. Поэтому сосредоточенная тишина сопровождала нас на протяжении всей операции. Я был ей благодарен и от осознания, что у нас всё получилось — внутри разлилось успокаивающее тепло.

Нужно было закончить свою часть операции. Я проверил линию последнего коронарного анастомоза и взглянул на грудь Элизабет.

Она молода, у неё впереди целая жизнь, но заметный шрам посреди груди может сыграть с ней злую шутку.

Идея пришла в голову мгновенно.

— Уточните у доктора Микко, кто лучше всех накладывает внутрикожные швы, — попросил я медперсонал.

Она должна была забыть этот ужас, а не каждое утро видеть его отражение в зеркале. Это было избыточно, я понимал. Но после всего, что случилось с ней сегодня, мне хотелось убрать хотя бы одно последствие, которое было в моих силах.

Через пятнадцать минут раздвижные двери впустили в помещение Захари — ординатора пятого года. Высокий жилистый парень с заразительной улыбкой и пронзительными голубыми глазами остановился в метре от операционного стола и ждал моего разрешения приступить к работе.

— Я вызывал пластического хирурга, а не ординатора, — этими словами встретил его я. Порой я мог быть настоящей занозой в заднице.

— Доктор Палмер, мне сказали, что после фиксации грудины нужно закрыть мягкие ткани и кожу. Доктор Микко решил, что я справлюсь с этой задачей, — проговорил Захари и держал перед собой уже вымытые руки, в любую минуту готовый ринуться в бой.

Я знал, что этот парень подавал большие надежды на поприще пластических хирургов. Глава пластической хирургии Микко был от него в восторге.

— Раз твой наставник в тебе уверен, у меня нет поводов сомневаться, — я скинул халат, стянул перчатки со вспотевших рук и увидел раздражённые красные пятна, тянувшиеся по всей поверхности ладоней.

Кожу неприятно щипало и жгло.

— Приступай. У этой девушки впереди вся жизнь. Сделай всё, чтобы шрам напоминал ей об этом как можно реже.

Мессер одобрительно кивнул и занял место у стола.

Я удалился в умывальник, ухмыльнувшись себе под нос.

Этот парень мне нравился. Молодость, уверенность и сила окутывали пространство вокруг него, а позитив, который он источал, был заразителен.

Его точно ждёт блестящее будущее, — эта мысль была одновременно грустной и счастливой. Ведь моё такое же будущее уже стало прошлым.

Уперевшись руками в низкую раковину, я стянул шапочку с головы и закрыл глаза.

Мне нужен был глоток свежего воздуха после крайне тяжёлого дня. Но будем откровенными — когда у меня были другие дни?

Уже три года я без передышки бежал в попытках прыгнуть выше головы, стать ещё лучше, ещё профессиональнее. Моя жизнь — это работа и Киллиан.

Я понимал, что нуждаюсь в каком-то ярком событии, всплеске эмоций — в чём угодно, что смогло бы выдернуть меня из этой повседневности.

Но как вернуть себе былое желание жить, я пока совершенно не понимал.

Глава 6

Саундтрек главы

The Man Who — U

Пол

В лифте играла тихая джазовая мелодия, окутывая пространство звуками пианино и перебором гитарных струн. Я откинулся на противоположную от двери стену и прикрыл глаза.

Последние пару дней выдались жёсткими. Тяжесть от очередного трудового дня навалилась на плечи, мне казалось, будто я ощущаю её физически. Веки набухли и начали давить на глаза, руки всё так же покалывало и щипало от продолговатых ран, полученных накануне. Я накинул на себя халат и просунул руки в рукава, чтобы не вызывать лишних вопросов.

Кабина лифта плавно остановилась на втором этаже, и датчик над дверями протяжно дзинькнул, оповещая об остановке.

Пара минут в замкнутом пространстве позволила мне расслабиться и дать телу возможность сбросить привычное напряжение. Каждая мышца напомнила о себе, как только я вошёл в просторный больничный холл.

На втором этаже располагалось отделение детской хирургии. Завершив плановую операцию наверху, я испытал непреодолимое желание ещё раз взглянуть на дочь Элизабет. Казалось, что я всё ещё чувствую тепло девочки на руках, а в носу застыл запах крови, смешанный с неповторимым ароматом младенца: смесь молока и молодой вишни.

Эта бунтарка так отчаянно рвалась на свет, и теперь мне было необходимо убедиться, что с ней всё в порядке. Утром я уже проведал Лизи: мы тепло поболтали — она хорошо восстанавливалась и мечтала скорее увидеть свою малышку.

Быстрым шагом, миновав длинный коридор, я остановился у стойки администратора. Врачи и медперсонал этого отделения носили форму другого цвета. За стойкой милая медсестра в костюме цвета свежей мяты заполняла карты. Вокруг витал запах пеленок и молока.

Удивительно, здесь совершенно не пахло больницей, а стены были расписаны яркими объёмными изображениями животных, цветов и деревьев. Здесь даже мебель была цветная. Диван цвета скошенной травы стоял в углу, возле него располагались жёлтые и мятные пуфы, а вокруг были разбросаны мягкие игрушки в окружении пластикового автопарка и бассейна с мягкими мячиками.

— К вам поступила девочка, родилась вчера вечером в машине скорой помощи. Её мать Элизабет Морфи — моя пациентка.

Медсестра подняла на меня глаза, задумалась, после чего начала искать данные.

Внезапно улыбнувшись, девушка посмотрела на меня.

— Да, такая милая малышка. Она в блоке интенсивной терапии, её планово осматривает доктор.

Я коротко кивнул и направился в отделение.

За поворотом я увидел стеклянную стену, которая отгораживала холл от помещения, заставленного боксами с новорожденными. К каждому боксу была подключена система мониторов и аппаратов, обеспечивающих наблюдение, кислородную поддержку и при необходимости искусственное питание для малышей.

Из ящика у входа я взял одноразовый зелёный халат и белые перчатки.

Чувствовалось, что в этом месте были свои правила и особая атмосфера: умиротворение, спокойствие и тишина.

Я не был частым гостем в детской хирургии по многим причинам. Это место навевало болезненные воспоминания, и вот уже три года я придерживался одного-единственного правила — по возможности не консультировать и не оперировать детей.

Никогда.

Натягивая халат, я обвёл палату с младенцами взглядом и на мгновение замер, когда увидел её — Рикарду.

Девушка склонилась над одним из боксов и поправляла шапочку на голове новорождённой. Я всё ещё не вполне понимал, что доктор Грейвс делала в моей операционной, но только сейчас, увидев собственными глазами, я понял — именно здесь Рика была на своём месте.

Это чувство не спутаешь ни с чем. По тому, как она перемещалась в пространстве, как уверенно совершала манипуляции с аппаратурой, как лавировала между детскими кроватками — было понятно, что она в своей тарелке и точно знает, как здесь всё устроено.

Грейвс была такой маленькой, почти незаметной в просторной комнате, заставленной медицинским оборудованием. Впервые у меня появилось время внимательно посмотреть на неё со стороны.

Невероятно густые пшеничного цвета волосы Рики были заплетены в небрежную длинную косу, почти достававшую до копчика. Больше всего моё внимание привлекли яркие пряди и множество мелких цветных косичек, которые хаотично переплетались между собой внутри прически.

Пара прядей упала ей на лицо, и она заправила их за ухо, лучезарно улыбнувшись малышке в кроватке.

Бирюзовые, розовые, синие, зелёные, жёлтые косы в её волосах делали девушку ещё более необычной и соответствующей атмосфере в детском отделении. У меня не получилось удержать уголки губ — они сами собой приподнялись, пока наблюдал за ней сквозь матовое стекло палаты.

Рикарда нахмурилась, поджала пухлые губы и посмотрела на монитор. Я проследил за её взглядом — всё было в порядке. Она облегчённо выдохнула и опёрлась локтями о бортики бокса, любуясь девочкой.

Поймав себя на мысли, что позволяю себе слишком долго тайно наблюдать за ординатором, я нажал кнопку на стене и вошёл в палату.

Нас окружали прозрачные стены и только с одной стороны по всему периметру комнаты тянулись большие окна. Тусклый свет наступивших сумерек пробивался сквозь опущенные жалюзи и освещал детские кроватки. На удивление, в помещении было тихо, только несколько младенцев недовольно кряхтели и шуршали пелёнками.

Рикарда услышала, как я вошёл, и подняла голову. Я не мог разобрать чувств, которые отражались на её лице, но она явно была чем-то встревожена.

— Доктор Палмер, добрый вечер, — поздоровалась ординатор. — Как чувствует себя Элизабет? — спросила она и снова опустила глаза.

Я подошел к боксу и встал позади девушки на расстоянии вытянутой ладони, заглядывая ей за плечо. Она была примерно на голову ниже меня, поэтому обзор оставался свободным. Отчего-то усмешка предательски возвращалась к моему лицу.

— Её мать сильная. Восстановление будет длительным, но я уверен, что она справится.

Я не смог сдержать гордости в голосе, поскольку в полной мере осознавал: вчера мне удалось спасти две невинные жизни.

Это чувство пьянило.

А говорят, у врачей эмоциональный фон как у зубочистки. Мне тяжело с этим согласиться, потому что в большинстве своём мы были эмоциональными наркоманами. Гнались за адреналином, который струился по венам в процессе работы.

Внезапно кроха схватила Рику за палец и заставила её негромко засмеяться.

— А девчонка бойкая, — вырвалось у меня, и предательски защемило сердце. Никто не знал, что в эти минуты я неистово боролся сам с собой. Я чувствовал физическую потребность лично убедиться, что с младенцем всё в порядке, но смотреть на ребёнка было больно.

Девушка развернула голову и подняла на меня вопросительный взгляд. Я почему-то задержал взгляд чуть дольше необходимого и первым отвернулся к монитору.

Когда Рика снова посмотрела на девочку, я смог глубоко вдохнуть, почувствовав едва заметный запах мяты, как и тогда в операционной.

Странная девчонка.

В то же время мне совсем не хотелось покидать этот уединенный уголок спокойствия и умиротворения, где были только мы вдвоём.

Ну и ещё куча младенцев, конечно.

— То, на что вы обратили внимание вчера при передаче девочки, очень помогло. У неё обнаружили скопление жидкости в правой плевральной полости. Мы взяли анализы и установили дренаж, — рассказала Рикарда.

Я бросил беглый взгляд на грудь младенца, откуда торчал тонкий, отводящий катетер, к которому был прикреплен мешочек со стекающей в него светлой, прозрачной жидкостью.

Подойдя на шаг ближе к Рике, я оказался прямо у неё за спиной.

— Не припомню случая, когда я был неправ.

Я начал эту дерзкую игру ещё при первой нашей встрече и, надо признаться, она меня даже забавляла.

В отражении напротив нас я заметил, что умиротворение на лице Рикарды сменилось раздражением. От этого со мной случился прилив энергии и легкий трепет в груди.

Кажется, именно этого всплеска эмоций так жаждало моё внутреннее «я».

Я так давно не испытывал желания проверить эмоциональную устойчивость ординаторов — настолько погряз в собственных задачах и проблемах.

Я оправдывал всё профессиональным интересом и своим стремлением подготовить молодых врачей к общению с совершенно разными наставниками.

Не все же должны быть милыми.

По тому, как напряглись плечи Грейвс, а её пальцы сжались на краю бокса, мне стало понятно, что она остановила порыв развернуться и гневно посмотреть на меня. Моё высокомерие определённо выводило её из себя.

Я позволил себе продолжить, снова вспомнив, что на мою операцию каким-то образом подослали непрофильного ординатора.

Хотелось узнать, что за этим стояло. Кто такая Рика Грейвс и почему именно её прислали ко мне. Мои методы, конечно, были несколько своеобразными, но, без сомнения, эффективными.

— Уверена, что положение дренажа правильное? — нарочито строго спросил я, и в этот момент её терпение лопнуло.

Рика так резко развернулась на пятках, что скрипнули подошвы кроссовок, и оказалась всего в паре сантиметров от меня.

— Всё проверено доктором Альварес. Положение дренажа подтверждено.

— Я способен сам оценить, доктор Грейвс.

— Не сомневаюсь, но она мой пациент, — сказала она, и её голос даже немного дрогнул.

Гнев переполнял девушку, она сжала ладони в кулаки и уже открыла рот для очередного резкого ответа, как вновь плотно сомкнула губы.

Я нахмурился, потому что вся эта абсурдно детская перепалка одновременно забавляла меня и начинала по-настоящему злить.

— В чём дело, доктор Грейвс? — с нажимом спросил я и шагнул ближе, и только тогда понял, насколько мало пространства осталось между нами.

Рика тоже явно испытывала дискомфорт от нашей близости, потому что уперлась руками в стенки детского бокса, стараясь увеличить расстояние между нами.

— Не могу вспомнить, когда мы с вами перешли на «ты», — она неотрывно смотрела мне в глаза.

Я на секунду замер.

Ты?

Только теперь до меня дошло, как именно я к ней обратился.

Юношеский азарт пронзил моё нутро, и теперь я не был намерен отступать.

— Думаю, моё положение позволяет проявлять некоторые вольности.

Это подначивало меня. Хотя едва ли я когда-то переходил границу субординации с кем-либо из коллег без взаимной договоренности.

Правда, было приятно осознавать, что в свои почти сорок я неплохо сохранился и вызывал сомнения по поводу своего возраста. Видимо, большую часть времени я общался только с теми, кто прекрасно знал, сколько мне лет и какой путь мне пришлось пройти.

Её дыхание участилось, вена на шее набухла и пульсировала, а прядь волос прилипла ко лбу.

Девушка толкнула меня плечом и обогнула рядом стоявший бокс, направляясь к выходу из палаты. Я незамедлительно последовал за ней.

За это время она не вымолвила ни слова — только прерывисто дышала и очень громко думала. Её действия выглядели как вызов.

Так почему я не мог принять его?

Выйдя в коридор, двери за нами задвинулись, и мы оказались лицом друг к другу. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, которое исходило от её тела, достаточно далеко, чтобы смотреть в её глубокие глаза.

Мне приходилось слегка опускать голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Хотя это было весьма проблематично, если учитывать нашу разницу в росте.

— Ты что-то хотела сказать? Раз уж мы покинули палату, — легко махнув рукой вокруг нас, сказал я.

Я прекрасно слышал собственное «ты» на этот раз. Теперь оно уже не было случайностью.

— Вы... хотя нет уж, мы же перешли на «ты», — Рика вдохнула, набрав в легкие побольше воздуха.

Я уже предвкушал извержение вулкана и от этого хитро оскалился.

— Высокомерный, наглый докторишка, кем ты себя возомнил? Давно ли ты был на моём месте, добиваясь расположения наставников и отпахивая по сотне часов в неделю, лишь бы тебя заметили, — Рикарда выпалила всё почти на одном дыхании.

Она похоже действительно думала, что я недавно окончил ординатуру.

Вздернув подбородок, она ткнула пальцем мне в грудь.

— Пару лет, как получил лицензию, а ведешь себя, как настоящий кретин.

Уголки моих губ опустились, и волна злости отозвалась легким покалыванием в подушечках пальцев. Её гнев вызывал во мне совершенно неуместный азарт и смешанные чувства, осознание того, насколько сильно она ошиблась, было почти сладким, что желание ответить оказалось сильнее здравого смысла.

Подавшись в её сторону, я было протянул руку, но вовремя остановил себя.

Она заметно напряглась, проследив за моим движением.

— Вы себе слишком много позволяете, доктор Грейвс, — намеренно громко проговорил я, встретившись с ней глазами.

От злости её заметно потряхивало, и она попятилась назад.

Лицемерно? Не отрицаю, но я ничего не мог с собой поделать. Контроль на пару минут покинул меня. Или моё самолюбие просто было задето? Не знаю.

Склонив голову к её уху, я проговорил:

— Полную врачебную лицензию я получил десять лет назад. Сертификацию по кардиоторакальной хирургии — шесть, — отчеканил я и разжал пальцы, которые незаметно для себя самого собрал в кулаки.

Нет. Она действительно перешла границу.

Я отступил от неё на шаг. Нужно было создать пространство между нами.

— Надеюсь, с цифрами у вас дела обстоят лучше, чем с проявлением уважения, — добавил я, и приятное чувство превосходства разлилось в груди.

Она совершенно не догадывалась, во что ввязалась, но её смелость восхищала.

Я понял, что мы всё ещё находились в коридоре, где в любой момент могли появиться сотрудники и стать свидетелями нашей перепалки. Не слишком-то профессионально.

Посмотрев на стойку администратора, я заметил там Киллиана — на нём была светло-бирюзовая форма, как у ординаторов. Он держал в руках огромную стопку бумаг, с недоумением глядя в нашу сторону. Следом, к нему присоединилась медсестра.

Переведя взгляд на Рикарду, я увидел настоящий шок в её глазах.

Не хотелось бы оказаться на её месте.

Я прекрасно осознавал, что Грейвс нечего мне сказать, и поэтому поспешно развернулся к ней спиной, стянул одноразовый халат и закинул его в мусорное ведро.

Развернувшись лицом к «зрителям», я развел руками.

— Концерт окончен, возвращайтесь к своей работе, — вышло грубовато, но я чувствовал себя несколько униженным.

Ординатор попыталась отчитать меня посреди отделения, рассчитывая оказаться правой.

Основной свет в отделении приглушили, оставив ночное освещение у административного островка и палат.

Я подошёл к Киллиану и перегнулся через стойку, чтобы оставить для врачей сведения о родах Элизабет. Пришлось сделать над собой усилие и не взглянуть в сторону Рикарды. Я знал, что она всё так же стояла на месте.

— Что?.. — тихо спросил Килли. Он выглядел встревоженным, но я отрицательно мотнул головой и направился к дверям, ведущим на лестничную площадку.

Что это сейчас вообще было?

Нужно было выдохнуть.

***

Буквально выбежав на лестничную площадку, я чувствовал, как сердце колотилось у меня в горле, тело сковывала тревога, и напряжение горячей волной прокатывалось вдоль позвоночника. Это чувство было мне в новинку, даже не мог вспомнить, когда последний раз испытывал такое сильное живое раздражение. Но пугала меня даже не реакция тела, а то, что вместе с ней проснулось необъяснимое, что подстегнуло меня.

Пытаясь восстановить дыхание, я уперся руками в стену и опустил голову. Непонимание окутывало моё сознание, и я не желал признаваться себе, что эта девчонка выбивала меня из привычного равновесия.

Годами я прятался за профессионализмом и сдержанностью, зациклившись на отпечатках боли в собственном сердце. Я многие месяцы тонул в работе, в попытках закрыться от внешнего мира, чтобы ни одна живая душа не могла проникнуть ко мне в сердце.