Сквозь свет

Я замер всего на мгновение.

Думай, — приказал я мозгу.

Катетер не справится. Выхода нет.

— Переходим на открытую операцию. Готовьте аппарат искусственного кровообращения, — я взглянул на Дилан и второго хирурга кардиохирурга.

— Ей понадобится гепарин, — напомнила Клайра, не отрываясь от своей задачи.

— Знаю, — нервно ответил я.

Препарат, снижающий свёртываемость крови, предотвращал образование тромбов, однако мог усилить маточное кровотечение. Но без введения гепарина я не смог бы безопасно подключить аппарат и восстановить кровоток в сердце.

— Сколько тебе нужно времени? — я взглянул на Клайру.

— Пять минут. Я почти контролирую кровотечение.

— У тебя три, — я вернулся к подготовке.

— Тогда не мешай.

Пока Клайра накладывала швы на матку, мы с моей командой готовили грудную клетку.

Через несколько минут скальпель рассёк кожу по средней линии, и второй кардио помог мне развести грудину.

Время перестало существовать.

Остались короткие команды, писк мониторов и сердце Элизабет, которое мы оба отказывались терять. Я работал быстро, но без суеты, контролируя каждое действие: наложил шунт, восстановив кровоток в обход повреждённого участка артерии.

Наступил момент истины. Я снял зажим.

Сердце несколько секунд сокращалось неровно, словно не решалось вернуться, а затем на мониторе появился устойчивый ритм.

— Давление поднимается, — сказал Деймон и заметно выдохнул. — Девяносто пять на шестьдесят.

И вот, спустя три часа, я на шаг отошёл от операционного стола.

Позволив мелкой дрожи завладеть моими руками, я на мгновение зажмурился, резко сжал и разжал пальцы. От напряжения, в котором я пребывал последние часы, всё тело ныло. Я сделал четыре глубоких вдоха и выдоха, чтобы успокоить собственное сердцебиение.

Панический трепет покинул тело, как только я увидел устойчиво сокращающееся сердце, снова качавшее кровь по сосудам. Лучшее зрелище на земле — сердце, которое продолжает биться благодаря моим рукам.

— Доктор Хоуп? — мой голос немного охрип от длительного молчания, и я заметил, как Клайра вздрогнула, услышав меня.

— Заканчиваю, — отозвалась Клей.

Сдержанна, как всегда.

— Удалось спасти матку?

— Палмер, ты забыл, с кем работаешь? — она возмущённо вскинула голову. На её лбу проступила еле заметная испарина.

Я ухмыльнулся. Её самоуверенности стоило позавидовать.

— На секунду усомнился в твоём профессионализме, если честно, — мне нравилось её подначивать.

Клайра резко поднялась со стула, на котором провела последние три часа, и сбросила окровавленные перчатки на поднос, не сводя с меня глаз.

Я держался и не желал проигрывать эту зрительную дуэль.

— Один раз приняв экстренные роды, ты не стал гинекологом, малыш.

Ауч, а она права.

Только это, к сожалению, были не первые мои роды. Но какое ей до этого дело.

— Милая, а твоя дерзость раззадоривает, — пришлось отвечать ей той же монетой.

В операционной повисла гробовая тишина, которую нарушал только писк приборов.

Весь медперсонал обратил на нас удивлённые взгляды.

Мы с Клей ещё пару секунд обменивались молниями в глазах, а в следующее мгновение вместе захохотали. Казалось бы, кто смеётся в операционной, рядом с человеком, который пару часов назад был на пороге смерти?

Мы.

Мы смеялись, потому что в этой профессии без юмора и хорошей шутки не выжить. Всё это помогало сбросить напряжение, давало силы и позволяло сохранить рассудок.

— Поздно, Палмер, но... Отличная работа, — сказала Клайра, уже стоя на выходе из операционной, стягивая маску с лица.

— Взаимно, Хоуп.

Этого было достаточно, чтобы безмолвно сказать друг другу «спасибо».

Я был уверен, что Клайра сразу поняла, насколько для меня было важно спасти эту девушку. Поэтому сосредоточенная тишина сопровождала нас на протяжении всей операции. Я был ей благодарен и от осознания, что у нас всё получилось — внутри разлилось успокаивающее тепло.

Нужно было закончить свою часть операции. Я проверил линию последнего коронарного анастомоза и взглянул на грудь Элизабет.

Она молода, у неё впереди целая жизнь, но заметный шрам посреди груди может сыграть с ней злую шутку.

Идея пришла в голову мгновенно.

— Уточните у доктора Микко, кто лучше всех накладывает внутрикожные швы, — попросил я медперсонал.

Она должна была забыть этот ужас, а не каждое утро видеть его отражение в зеркале. Это было избыточно, я понимал. Но после всего, что случилось с ней сегодня, мне хотелось убрать хотя бы одно последствие, которое было в моих силах.

Через пятнадцать минут раздвижные двери впустили в помещение Захари — ординатора пятого года. Высокий жилистый парень с заразительной улыбкой и пронзительными голубыми глазами остановился в метре от операционного стола и ждал моего разрешения приступить к работе.

— Я вызывал пластического хирурга, а не ординатора, — этими словами встретил его я. Порой я мог быть настоящей занозой в заднице.

— Доктор Палмер, мне сказали, что после фиксации грудины нужно закрыть мягкие ткани и кожу. Доктор Микко решил, что я справлюсь с этой задачей, — проговорил Захари и держал перед собой уже вымытые руки, в любую минуту готовый ринуться в бой.

Я знал, что этот парень подавал большие надежды на поприще пластических хирургов. Глава пластической хирургии Микко был от него в восторге.

— Раз твой наставник в тебе уверен, у меня нет поводов сомневаться, — я скинул халат, стянул перчатки со вспотевших рук и увидел раздражённые красные пятна, тянувшиеся по всей поверхности ладоней.

Кожу неприятно щипало и жгло.

— Приступай. У этой девушки впереди вся жизнь. Сделай всё, чтобы шрам напоминал ей об этом как можно реже.

Мессер одобрительно кивнул и занял место у стола.

Я удалился в умывальник, ухмыльнувшись себе под нос.

Этот парень мне нравился. Молодость, уверенность и сила окутывали пространство вокруг него, а позитив, который он источал, был заразителен.

Его точно ждёт блестящее будущее, — эта мысль была одновременно грустной и счастливой. Ведь моё такое же будущее уже стало прошлым.

Уперевшись руками в низкую раковину, я стянул шапочку с головы и закрыл глаза.

Мне нужен был глоток свежего воздуха после крайне тяжёлого дня. Но будем откровенными — когда у меня были другие дни?

Уже три года я без передышки бежал в попытках прыгнуть выше головы, стать ещё лучше, ещё профессиональнее. Моя жизнь — это работа и Киллиан.

Я понимал, что нуждаюсь в каком-то ярком событии, всплеске эмоций — в чём угодно, что смогло бы выдернуть меня из этой повседневности.

Но как вернуть себе былое желание жить, я пока совершенно не понимал.

Глава 6

Пол

В лифте играла тихая джазовая мелодия, окутывая пространство звуками пианино и перебором гитарных струн. Я откинулся на противоположную от двери стену и прикрыл глаза.

Последние пару дней выдались жёсткими. Тяжесть от очередного трудового дня навалилась на плечи, мне казалось, будто я ощущаю её физически. Веки набухли и начали давить на глаза, руки всё так же покалывало и щипало от продолговатых ран, полученных накануне. Я накинул на себя халат и просунул руки в рукава, чтобы не вызывать лишних вопросов.

Кабина лифта плавно остановилась на втором этаже, и датчик над дверями протяжно дзинькнул, оповещая об остановке.

Пара минут в замкнутом пространстве позволила мне расслабиться и дать телу возможность сбросить привычное напряжение. Каждая мышца напомнила о себе, как только я вошёл в просторный больничный холл.

На втором этаже располагалось отделение детской хирургии. Завершив плановую операцию наверху, я испытал непреодолимое желание ещё раз взглянуть на дочь Элизабет. Казалось, что я всё ещё чувствую тепло девочки на руках, а в носу застыл запах крови, смешанный с неповторимым ароматом младенца: смесь молока и молодой вишни.

Эта бунтарка так отчаянно рвалась на свет, и теперь мне было необходимо убедиться, что с ней всё в порядке. Утром я уже проведал Лизи: мы тепло поболтали — она хорошо восстанавливалась и мечтала скорее увидеть свою малышку.

Быстрым шагом, миновав длинный коридор, я остановился у стойки администратора. Врачи и медперсонал этого отделения носили форму другого цвета. За стойкой милая медсестра в костюме цвета свежей мяты заполняла карты. Вокруг витал запах пеленок и молока.

Удивительно, здесь совершенно не пахло больницей, а стены были расписаны яркими объёмными изображениями животных, цветов и деревьев. Здесь даже мебель была цветная. Диван цвета скошенной травы стоял в углу, возле него располагались жёлтые и мятные пуфы, а вокруг были разбросаны мягкие игрушки в окружении пластикового автопарка и бассейна с мягкими мячиками.

— К вам поступила девочка, родилась вчера вечером в машине скорой помощи. Её мать Элизабет Морфи — моя пациентка.

Медсестра подняла на меня глаза, задумалась, после чего начала искать данные.

Внезапно улыбнувшись, девушка посмотрела на меня.

— Да, такая милая малышка. Она в блоке интенсивной терапии, её планово осматривает доктор.

Я коротко кивнул и направился в отделение.

За поворотом я увидел стеклянную стену, которая отгораживала холл от помещения, заставленного боксами с новорожденными. К каждому боксу была подключена система мониторов и аппаратов, обеспечивающих наблюдение, кислородную поддержку и при необходимости искусственное питание для малышей.

Из ящика у входа я взял одноразовый зелёный халат и белые перчатки.

Чувствовалось, что в этом месте были свои правила и особая атмосфера: умиротворение, спокойствие и тишина.

Я не был частым гостем в детской хирургии по многим причинам. Это место навевало болезненные воспоминания, и вот уже три года я придерживался одного-единственного правила — по возможности не консультировать и не оперировать детей.

Никогда.

Натягивая халат, я обвёл палату с младенцами взглядом и на мгновение замер, когда увидел её — Рикарду.

Девушка склонилась над одним из боксов и поправляла шапочку на голове новорождённой. Я всё ещё не вполне понимал, что доктор Грейвс делала в моей операционной, но только сейчас, увидев собственными глазами, я понял — именно здесь Рика была на своём месте.

Это чувство не спутаешь ни с чем. По тому, как она перемещалась в пространстве, как уверенно совершала манипуляции с аппаратурой, как лавировала между детскими кроватками — было понятно, что она в своей тарелке и точно знает, как здесь всё устроено.

Грейвс была такой маленькой, почти незаметной в просторной комнате, заставленной медицинским оборудованием. Впервые у меня появилось время внимательно посмотреть на неё со стороны.

Невероятно густые пшеничного цвета волосы Рики были заплетены в небрежную длинную косу, почти достававшую до копчика. Больше всего моё внимание привлекли яркие пряди и множество мелких цветных косичек, которые хаотично переплетались между собой внутри прически.

Пара прядей упала ей на лицо, и она заправила их за ухо, лучезарно улыбнувшись малышке в кроватке.

Бирюзовые, розовые, синие, зелёные, жёлтые косы в её волосах делали девушку ещё более необычной и соответствующей атмосфере в детском отделении. У меня не получилось удержать уголки губ — они сами собой приподнялись, пока наблюдал за ней сквозь матовое стекло палаты.

Рикарда нахмурилась, поджала пухлые губы и посмотрела на монитор. Я проследил за её взглядом — всё было в порядке. Она облегчённо выдохнула и опёрлась локтями о бортики бокса, любуясь девочкой.

Поймав себя на мысли, что позволяю себе слишком долго тайно наблюдать за ординатором, я нажал кнопку на стене и вошёл в палату.

Нас окружали прозрачные стены и только с одной стороны по всему периметру комнаты тянулись большие окна. Тусклый свет наступивших сумерек пробивался сквозь опущенные жалюзи и освещал детские кроватки. На удивление, в помещении было тихо, только несколько младенцев недовольно кряхтели и шуршали пелёнками.

Рикарда услышала, как я вошёл, и подняла голову. Я не мог разобрать чувств, которые отражались на её лице, но она явно была чем-то встревожена.

— Доктор Палмер, добрый вечер, — поздоровалась ординатор. — Как чувствует себя Элизабет? — спросила она и снова опустила глаза.

Я подошел к боксу и встал позади девушки на расстоянии вытянутой ладони, заглядывая ей за плечо. Она была примерно на голову ниже меня, поэтому обзор оставался свободным. Отчего-то усмешка предательски возвращалась к моему лицу.

— Её мать сильная. Восстановление будет длительным, но я уверен, что она справится.

Я не смог сдержать гордости в голосе, поскольку в полной мере осознавал: вчера мне удалось спасти две невинные жизни.

Это чувство пьянило.

А говорят, у врачей эмоциональный фон как у зубочистки. Мне тяжело с этим согласиться, потому что в большинстве своём мы были эмоциональными наркоманами. Гнались за адреналином, который струился по венам в процессе работы.

Внезапно кроха схватила Рику за палец и заставила её негромко засмеяться.

— А девчонка бойкая, — вырвалось у меня, и предательски защемило сердце. Никто не знал, что в эти минуты я неистово боролся сам с собой. Я чувствовал физическую потребность лично убедиться, что с младенцем всё в порядке, но смотреть на ребёнка было больно.

Девушка развернула голову и подняла на меня вопросительный взгляд. Я почему-то задержал взгляд чуть дольше необходимого и первым отвернулся к монитору.

Когда Рика снова посмотрела на девочку, я смог глубоко вдохнуть, почувствовав едва заметный запах мяты, как и тогда в операционной.

Странная девчонка.

В то же время мне совсем не хотелось покидать этот уединенный уголок спокойствия и умиротворения, где были только мы вдвоём.

Ну и ещё куча младенцев, конечно.

— То, на что вы обратили внимание вчера при передаче девочки, очень помогло. У неё обнаружили скопление жидкости в правой плевральной полости. Мы взяли анализы и установили дренаж, — рассказала Рикарда.

Я бросил беглый взгляд на грудь младенца, откуда торчал тонкий, отводящий катетер, к которому был прикреплен мешочек со стекающей в него светлой, прозрачной жидкостью.

Подойдя на шаг ближе к Рике, я оказался прямо у неё за спиной.

— Не припомню случая, когда я был неправ.

Я начал эту дерзкую игру ещё при первой нашей встрече и, надо признаться, она меня даже забавляла.

В отражении напротив нас я заметил, что умиротворение на лице Рикарды сменилось раздражением. От этого со мной случился прилив энергии и легкий трепет в груди.

Кажется, именно этого всплеска эмоций так жаждало моё внутреннее «я».

Я так давно не испытывал желания проверить эмоциональную устойчивость ординаторов — настолько погряз в собственных задачах и проблемах.

Я оправдывал всё профессиональным интересом и своим стремлением подготовить молодых врачей к общению с совершенно разными наставниками.

Не все же должны быть милыми.

По тому, как напряглись плечи Грейвс, а её пальцы сжались на краю бокса, мне стало понятно, что она остановила порыв развернуться и гневно посмотреть на меня. Моё высокомерие определённо выводило её из себя.

Я позволил себе продолжить, снова вспомнив, что на мою операцию каким-то образом подослали непрофильного ординатора.

Хотелось узнать, что за этим стояло. Кто такая Рика Грейвс и почему именно её прислали ко мне. Мои методы, конечно, были несколько своеобразными, но, без сомнения, эффективными.

— Уверена, что положение дренажа правильное? — нарочито строго спросил я, и в этот момент её терпение лопнуло.

Рика так резко развернулась на пятках, что скрипнули подошвы кроссовок, и оказалась всего в паре сантиметров от меня.

— Всё проверено доктором Альварес. Положение дренажа подтверждено.

— Я способен сам оценить, доктор Грейвс.

— Не сомневаюсь, но она мой пациент, — сказала она, и её голос даже немного дрогнул.

Гнев переполнял девушку, она сжала ладони в кулаки и уже открыла рот для очередного резкого ответа, как вновь плотно сомкнула губы.

Я нахмурился, потому что вся эта абсурдно детская перепалка одновременно забавляла меня и начинала по-настоящему злить.

— В чём дело, доктор Грейвс? — с нажимом спросил я и шагнул ближе, и только тогда понял, насколько мало пространства осталось между нами.

Рика тоже явно испытывала дискомфорт от нашей близости, потому что уперлась руками в стенки детского бокса, стараясь увеличить расстояние между нами.

— Не могу вспомнить, когда мы с вами перешли на «ты», — она неотрывно смотрела мне в глаза.

Я на секунду замер.

Ты?

Только теперь до меня дошло, как именно я к ней обратился.

Юношеский азарт пронзил моё нутро, и теперь я не был намерен отступать.

— Думаю, моё положение позволяет проявлять некоторые вольности.

Это подначивало меня. Хотя едва ли я когда-то переходил границу субординации с кем-либо из коллег без взаимной договоренности.

Правда, было приятно осознавать, что в свои почти сорок я неплохо сохранился и вызывал сомнения по поводу своего возраста. Видимо, большую часть времени я общался только с теми, кто прекрасно знал, сколько мне лет и какой путь мне пришлось пройти.

Её дыхание участилось, вена на шее набухла и пульсировала, а прядь волос прилипла ко лбу.

Девушка толкнула меня плечом и обогнула рядом стоявший бокс, направляясь к выходу из палаты. Я незамедлительно последовал за ней.

За это время она не вымолвила ни слова — только прерывисто дышала и очень громко думала. Её действия выглядели как вызов.

Так почему я не мог принять его?

Выйдя в коридор, двери за нами задвинулись, и мы оказались лицом друг к другу. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, которое исходило от её тела, достаточно далеко, чтобы смотреть в её глубокие глаза.

Мне приходилось слегка опускать голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Хотя это было весьма проблематично, если учитывать нашу разницу в росте.

— Ты что-то хотела сказать? Раз уж мы покинули палату, — легко махнув рукой вокруг нас, сказал я.

Я прекрасно слышал собственное «ты» на этот раз. Теперь оно уже не было случайностью.

— Вы... хотя нет уж, мы же перешли на «ты», — Рика вдохнула, набрав в легкие побольше воздуха.

Я уже предвкушал извержение вулкана и от этого хитро оскалился.

— Высокомерный, наглый докторишка, кем ты себя возомнил? Давно ли ты был на моём месте, добиваясь расположения наставников и отпахивая по сотне часов в неделю, лишь бы тебя заметили, — Рикарда выпалила всё почти на одном дыхании.

Она похоже действительно думала, что я недавно окончил ординатуру.

Вздернув подбородок, она ткнула пальцем мне в грудь.

— Пару лет, как получил лицензию, а ведешь себя, как настоящий кретин.

Уголки моих губ опустились, и волна злости отозвалась легким покалыванием в подушечках пальцев. Её гнев вызывал во мне совершенно неуместный азарт и смешанные чувства, осознание того, насколько сильно она ошиблась, было почти сладким, что желание ответить оказалось сильнее здравого смысла.

Подавшись в её сторону, я было протянул руку, но вовремя остановил себя.

Она заметно напряглась, проследив за моим движением.

— Вы себе слишком много позволяете, доктор Грейвс, — намеренно громко проговорил я, встретившись с ней глазами.

От злости её заметно потряхивало, и она попятилась назад.

Лицемерно? Не отрицаю, но я ничего не мог с собой поделать. Контроль на пару минут покинул меня. Или моё самолюбие просто было задето? Не знаю.

Склонив голову к её уху, я проговорил:

— Полную врачебную лицензию я получил десять лет назад. Сертификацию по кардиоторакальной хирургии — шесть, — отчеканил я и разжал пальцы, которые незаметно для себя самого собрал в кулаки.

Нет. Она действительно перешла границу.

Я отступил от неё на шаг. Нужно было создать пространство между нами.

— Надеюсь, с цифрами у вас дела обстоят лучше, чем с проявлением уважения, — добавил я, и приятное чувство превосходства разлилось в груди.

Она совершенно не догадывалась, во что ввязалась, но её смелость восхищала.

Я понял, что мы всё ещё находились в коридоре, где в любой момент могли появиться сотрудники и стать свидетелями нашей перепалки. Не слишком-то профессионально.

Посмотрев на стойку администратора, я заметил там Киллиана — на нём была светло-бирюзовая форма, как у ординаторов. Он держал в руках огромную стопку бумаг, с недоумением глядя в нашу сторону. Следом, к нему присоединилась медсестра.

Переведя взгляд на Рикарду, я увидел настоящий шок в её глазах.

Не хотелось бы оказаться на её месте.

Я прекрасно осознавал, что Грейвс нечего мне сказать, и поэтому поспешно развернулся к ней спиной, стянул одноразовый халат и закинул его в мусорное ведро.

Развернувшись лицом к «зрителям», я развел руками.

— Концерт окончен, возвращайтесь к своей работе, — вышло грубовато, но я чувствовал себя несколько униженным.

Ординатор попыталась отчитать меня посреди отделения, рассчитывая оказаться правой.

Основной свет в отделении приглушили, оставив ночное освещение у административного островка и палат.

Я подошёл к Киллиану и перегнулся через стойку, чтобы оставить для врачей сведения о родах Элизабет. Пришлось сделать над собой усилие и не взглянуть в сторону Рикарды. Я знал, что она всё так же стояла на месте.

— Что?.. — тихо спросил Килли. Он выглядел встревоженным, но я отрицательно мотнул головой и направился к дверям, ведущим на лестничную площадку.

Что это сейчас вообще было?

Нужно было выдохнуть.

***

Буквально выбежав на лестничную площадку, я чувствовал, как сердце колотилось у меня в горле, тело сковывала тревога, и напряжение горячей волной прокатывалось вдоль позвоночника. Это чувство было мне в новинку, даже не мог вспомнить, когда последний раз испытывал такое сильное живое раздражение. Но пугала меня даже не реакция тела, а то, что вместе с ней проснулось необъяснимое, что подстегнуло меня.

Пытаясь восстановить дыхание, я уперся руками в стену и опустил голову. Непонимание окутывало моё сознание, и я не желал признаваться себе, что эта девчонка выбивала меня из привычного равновесия.

Годами я прятался за профессионализмом и сдержанностью, зациклившись на отпечатках боли в собственном сердце. Я многие месяцы тонул в работе, в попытках закрыться от внешнего мира, чтобы ни одна живая душа не могла проникнуть ко мне в сердце.

Так было проще, так мне легче жилось.

Какого чёрта я вообще позволил ей так себя вывести?

Сын был единственным человеком, с которым я мог быть собой. Мы редко виделись, встречались дома в перерывах между моими бесконечными сменами и его учебой. Он не замечал, в каком на самом деле состоянии находился его отец.

Я просто не разрешал себе испытывать никаких эмоций, кроме тех, которые рождала во мне хирургия. Порой мне казалось, что это моя единственная любовь. Работа не предаст, работа не сделает больно, она не вырвет сердце из груди и не растопчет его. На работе всё зависело только от меня самого.

Я был чёртовым фанатиком, помешанным на контроле. Мне нравилось руководить. Право принимать решения, от которых зависела человеческая жизнь, поддерживало во мне интерес к жизни.

Да, со мной действительно всё было так плохо. Пора признаться самому себе в этом, но Рикарда... Она заставила меня злиться, пробудила интерес. За стенами больницы есть жизнь, а я её отталкивал.

Я со всей силы ударил ладонью по стене и отдёрнул её. Кожу резко обожгло болью, и я прижал руку к груди.

Придурок.

Я злился на себя за то, что вообще позволил ординатору так сильно меня задеть. Нервное возбуждение потихоньку покидало моё тело, дыхание нормализовалось, а шея перестала гореть. Я приходил в норму, вновь возвращая контроль над своим телом и разумом. Возможно, нужен был отвлекающий фактор, который помог бы мне сбросить напряжение и вернуться к привычной жизни.

Может быть, позвонить Клайре? С ней хотя бы всё всегда было просто. Я прогнал эту мысль из своей головы и быстро спустился на первый этаж.

В приёмном отделении кипела жизнь: фельдшеры распределяли пациентов по палатам, врачи работали в смотровых боксах.

В дальнем углу я заметил Александра. Он стоял у кушетки с юной пациенткой, улыбался и заполнял электронную карту. На нём был белый больничный халат, рукава закатаны до локтя. Он переоделся в хирургический костюм, хотя делал это крайне редко. В последние годы он всё реже выбирался в операционную: обязанности главы хирургии отнимали почти всё его время. Сегодня, очевидно, Лекс наконец выбрался из кабинета обратно к пациентам.