Сквозь свет

— Об этом тоже никому.

И мы сдержанно улыбнулись — все вместе. Даже уголок губ Палмера как будто дрогнул. Или мне показалось?

Когда ребята ушли дальше по коридору, я остановилась и снова развернулась к доктору лицом.

— Вы правда нас отпускаете? Просто… — спросила я. Я не могла уйти, не убедившись, что это не шутка. На кону были наши места в ординатуре и будущие карьеры.

Но я не надеялась услышать честный ответ. Палмер удивил меня дважды за последние пять минут, но третьего чуда я не ждала.

— У вас осталось две минуты, доктор Грейвс.

Он пристально посмотрел на меня. Я коротко кивнула и помчалась за Кией и Захари.

Оказавшись у лифтов, мы пытались отдышаться: стоило кабинету Лекса остаться позади, как мы сорвались на бег. Так и не получив ответа на вопрос, кто будет входить в состав экзаменационной комиссии, мы лишь хапнули дозу адреналина и заработали тревожное расстройство в придачу. Но не это волновало меня больше всего.

— Мы реально живы? — Захи демонстративно ощупал себя, словно проверяя наличие конечностей.

— Я не стала бы утверждать наверняка… — даже всезнающая Киара впервые усомнилась в чем-то.

Странный вышел вечер. Сначала Киллиан, который лишь посмеялся над нашей затеей, потом Палмер, который не только добровольно отпустил нас, но и невольно показал, что вовсе не безошибочный робот.

От этого знания почему-то становилось легче. Тревожило другое.

Почему он нас отпустил?

Пол

Три идиота, — подумал я, покачав головой.

Закрыв дверь, я направился к столу Лекса.

Уже третью неделю в моей профессиональной жизни творился какой-то хаос. Грейвс с подозрительной регулярностью оказывалась там, где мне меньше всего хотелось отвлекаться.

Покинув совещание пораньше, я направился в кабинет Александра, чтобы оставить ему на подпись документы по обновлению оборудования в моём отделении, а застал тут трёх слабо соображающих ординаторов. Я даже представил, как Лекс устраивает всей компании показательную казнь.

Я улыбнулся собственному воображению, но мне было даже их жалко. Ребята очевидно плохо подумали, прежде чем направиться в административный блок. Порой идиотизм брал верх над разумом, особенно когда твой мозг перегружен работой и учёбой одновременно.

Подойдя к столу друга, я бегло огляделся и положил свою папку на край. Скользнув по поверхности взглядом, я искал стикеры для заметок, чтобы оставить Беларду записку.

Я пришёл вовремя: они явно не успели ничего толком найти и, кажется, ничего не трогали. По крайней мере, лезть в чужие личные документы они, похоже, не собирались. Мессер выглядел так, будто одно прикосновение к чему-нибудь в кабинете главы хирургии могло отправить его прямиком на эшафот. Посмелее были девушки, но обе до сих пор производили впечатление людей, способных отличить глупую выходку от нарушения, которое действительно может стоить им карьеры.

Я даже понимал, почему они решились на этот глупый поступок: знание состава комиссии действительно могло снять хотя бы часть тревоги с их и без того перегруженных мозгов. Но мне было некогда разбираться в причинах, которыми Рика и её друзья оправдали эту затею, да и честно говоря, мой мозг очевидно тоже нуждался в разгрузке.

Как можно было всерьёз решить, что завтра понедельник? — подумал я, потянувшись за ручкой, чтобы наконец-то написать записку.

Найдя серый стикер, я уже начал писать: «Просто подпиши…», но на глаза попалось раскрытое ординаторское дело, справа от моей руки.

Я знал, что Лекс весь день просматривал аттестационные дела ординаторов последнего года в связи с формированием комиссии. Поэтому на столе лежала большая стопка документов. Сверху лежало одно раскрытое дело.

Я вернулся к записке и уже начал мысленно подбирать ехидную приписку к просьбе о подписи, когда краем глаза заметил фотографию в раскрытой папке.

Конечно, кто же ещё?

На официальной фотографии, сделанной, судя по всему, при оформлении в Холд, была Рикарда. Она не улыбалась; выражение лица казалось необычно строгим, без привычного вызова во взгляде. На ней была стандартная форма Холда, а через плечо лежала длинная густая коса. Я только сейчас заметил, что цветных косичек в ней ещё не было. Невольно улыбнувшись, я подумал, что без них Рика выглядела как-то непривычно.

Под фотографией шли несколько стандартных строк:

Рикарда Джин Грейвс

Текущий статус: ординатор 5-го года

Образование: Школа медицины Орегонского университета здоровья и науки, Портленд

Дата рождения: 23.06.1997

Я задержался на дате. Мозг автоматически посчитал цифры.

На десять лет младше меня.

Почему-то раньше я не задумывался о её точном возрасте. Теперь ответ лежал перед глазами.

Я дописал пару слов, прикрепил стикер к своим документам и направился к выходу.

Зачем я вообще это посчитал?

Выходя из кабинета, я ещё раз оглядел его, после чего прикрыл за собой дверь. Уже в коридоре я столкнулся с Катариной, спешившей к кабинету.

Три минуты. Почти точно.

Я коротко поздоровался с ассистенткой и пошёл дальше. По дороге в мыслях всплыла дата:

23 июня 1997.

Глава 16

Саундтрек главы

Blues Saraceno — The River

Пол

Свет в операционной слепил. Я заканчивал сложное коронарное шунтирование, которое заняло больше времени, чем обычно, из-за возникших во время операции осложнений.

Я уже чувствовал, как затекли кисти, а подушечки пальцев покалывало от долгого напряжения. Сжимая разные инструменты уже четвёртый час подряд, я не позволял своему телу расслабиться. Закончив закрывать грудную клетку пациента, я приподнял руки над операционным полем и, прикрыв глаза, сделал плечами пару кругов назад. Дрожь прокатилась по всей верхней части тела, отзываясь жёстким требованием — отдыхать.

— Спасибо, Ди, — поблагодарил я свою операционную сестру и отошёл от стола.

Оставив финальные процедуры второму хирургу, я направился в послеоперационный блок. На ходу снимая с себя стерильную одежду, я не мог нормально сосредоточить взгляд: глаза болезненно реагировали на смену освещения. Как только операция была закончена, мозг получил сигнал о том, что теперь можно обрушить на меня всю усталость, накопившуюся за последнюю неделю.

Я почти не спал: было просто некогда, да и не получалось. Вчера мне пришлось слетать в Нью-Йорк на один день — у Лейлы была назначена биопсия, и я обещал быть рядом. После возвращения я почти сразу оказался в Холде, а через несколько часов — на экстренной операции, которую закончил только что. Это не считая основной работы, лекций в Ю-дабе и отчаянных ординаторов.

На днях, отпустив троицу будущих хирургов, я даже толком не успел обдумать свой поступок. Почему я, собственно, дал им выйти сухими из воды?

Рационально: они не успели ничего украсть или залезть в конфиденциальные данные, и по их словам, они хотели только узнать состав комиссии. По сути, ничего критичного не произошло, но они проникли поздним вечером в кабинет главы хирургии. Не такая уж и мелочь? С другой стороны, они, конечно, совершили идиотскую выходку, но не проступок, за который нужно уничтожать карьеру трёх способных ординаторов.

Я стянул операционную шапочку и опёрся ладонями о раковину в умывальнике. Голова будто весила тонну, а затёкшая шея отказывалась держать её прямо.

А если бы там не было Грейвс? — очевидная, но противная мысль ворвалась в мою уставшую голову. Распрямившись, я запустил пальцы в уже отросшие волосы и провёл рукой по затылку, разминая одеревеневшие мышцы.

Я отчаянно искал ответ в закоулках своего сознания, но ничего более-менее адекватного там не находилось. Либо я действительно не понимал, как поступил бы в другой ситуации, либо просто не хотел отвечать на этот вопрос даже самому себе. Так и не найдя ответа, я направился к выходу из оперблока.

Нужно было завершить бумажные дела, прежде чем представится возможность уехать домой и попробовать отоспаться.

Шагая по тусклому коридору в сторону своего кабинета, я пытался сменить вектор раздумий и запрещал себе погружаться в омут под названием «доктор Грейвс».

Когда я вошёл в кабинет, автоматически включилось освещение только над рабочим столом. Я решил, что этого вполне достаточно для моих замученных глаз. Буквально упав в кресло, отчего оно немного покачнулось, я отбросил халат на стоявший рядом диван и растёр лицо руками.

На столе лежал список той самой экзаменационной комиссии. Моё имя уже стояло в предварительном составе. Оставалось подтвердить участие. Какая ирония.

Я абсолютно точно понимал, почему Рике и её друзьям не стоило заранее знать фамилии экзаменаторов. Моя реакция на Грейвс давно перестала быть исключительно профессиональной, и я не мог отрицать этого. Влечение, интерес, личная реакция или…? Я не мог найти этому определение.

Откинувшись на спинку стула, я развернулся к окнам, которые выходили на панорамную галерею между корпусами больницы.

Я не собирался быть тем, кто лично сообщит Рикарде о том, что могу войти в состав экзаменационной комиссии. Во-первых, я сам точно этого не знал, потому не торопился подписывать документ. Слишком много обстоятельств мешало мне принять окончательное решение, а до мая ещё могло произойти что угодно. Да и абсурдно было создавать ещё более неловкую атмосферу между нами.

Почему-то особенно не хотелось, чтобы Грейвс начала осторожничать со мной.

Я не мог представить, что она начнёт подбирать слова или уходить от прямых ответов только потому, что узнает, что я могу оказаться в этой грёбаной комиссии. Я мог отказаться. И если к экзамену пойму, что не способен оценивать Грейвс так же беспристрастно, как остальных, именно это и сделаю.

Когда всё успело стать таким сложным?

Костяшками пальцев надавив на веки, я разомкнул их и принялся заполнять послеоперационный протокол. Бумаги на подпись я предусмотрительно отложил на край стола. Рутинная работа быстро переключила моё внимание, потому что моему телу и мозгу отчаянно хотелось завершить все срочные дела, чтобы найти время для отдыха.

Было сложно признать, что даже у меня был предел, и он периодически настигал меня. В последнее время всё усугубилось кучей дополнительных дел и непрошенных эмоций. Раньше всё хотя бы укладывалось в понятные категории: работа, Киллиан, проблемы, которые можно было решить.

Погрузившись в работу, я вздрогнул, когда дверь моего кабинета открылась. На пороге стоял Лекс, сжимая в руках небольшую кожаную папку — он всегда таскал её с собой, складывая туда документы по степени важности. Очевидно, пришёл что-то обсудить или подписать. Я ненавидел эти бумажки и необходимость постоянно малевать на них свои инициалы.

Я не находил сил даже поздороваться с другом, потому что был настолько увлечён срочной работой, что позволить мозгу сейчас отвлечься значило окончательно рассыпаться.

— Ты выглядишь дерьмово, — заключил Белард, усевшись в кресло напротив стола.

— Спасибо, — машинально бросил я, не придавая особого значения его комментарию. Это же Лекс.

Он всё же помахал своей папкой у меня перед лицом, привлекая моё внимание. Я отбросил ручку и вопросительно посмотрел на него.

— Я серьёзно. Ты прям херово выглядишь, — повторился он. — Тебе нужно расслабиться.

Гениально! — подумал я и, подперев лицо ладонью, внимательно уставился на друга. Я понимал, что его мотивирующие речи и попытки позаботиться обо мне — или что он там ещё задумал — только начались.

— Спасибо за консультацию.

Внезапно стало тихо, и я уже надеялся, что Александр передумал читать мне морали. Удивительно, как я до сих пор иногда недооценивал его.

— Слушай… — с очень серьёзным лицом он снова притих. — Когда ты последний раз занимался сексом?

— На прошлой неделе, — машинально выдал я, чтобы друг от меня отстал.

— Врёшь, — мгновенно отреагировал Лекс.

— Не твоё дело.

— Значит, давно, — заключил он.

Какого чёрта он вообще решил об этом поговорить?

Белард демонстративно проигнорировал эту лживую перепалку, как будто видел меня насквозь. Я тяжело поднялся со стула и направился к кофемашине. На часах было восемь вечера, но когда это мешало мне выпить чашечку кофе на ночь?

Наливая эспрессо в кружку, я жестом спросил Лекса, будет ли он кофе, на что он лишь отмахнулся.

— Послушай, необходимо снижать уровень стресса, а у тебя его, как известно, немало. Плюс ты нервный, посмотри на себя, — он словно задумался и демонстративно указал на меня рукой. — Ну и тебе ли как кардиохирургу не знать, что регулярный секс положительно влияет на сердечно-сосудистую систему, не говоря уже о крепком сне и о выбросе эндорфинов, — наконец закончил он.

Сделав глоток горького напитка, я вернулся за стол и снова посмотрел на друга. Очень хотелось найти в его глазах признаки адекватности, но хоть убей, я ничего подобного там не видел.

— Ты помнишь, что ты хирург? — сухо уточнил я.

— Ещё я врач.

— К сожалению.

— К твоей радости, друг мой, — улыбнулся Лекс и отобрал у меня из рук кружку с кофе. Я возмущённо махнул на него рукой.

Я же спрашивал. С близкими Александр всегда был немного бестактным и крайне контактным. Он не стеснялся в выражениях и действиях, потому что в его картине мира между друзьями не существовало границ. Если ты согласился пустить человека туда, куда большинству доступ закрыт, будь добр — принимай и плюсы, и минусы. В этом что-то было.

— А твоя личная жизнь, я смотрю, прямо образец здорового отношения?

Что оставалось делать? Только попытаться отбиваться и не пускать Лекса за эту грань. Не сегодня, а может быть, никогда. Раньше разговоры о сексе меня не смущали и никак не задевали, но сейчас… Слишком много «но» и вопросов, на которые я сам ответить не мог.

На самом деле, задавая Беларду встречный вопрос, я знал, что он свободен в своих убеждениях и очень давно живёт так, как выбрал.

— Родной, моя личная жизнь прекрасно устроена. Я никому ничего не обещаю, никто ничего не обещает мне. Иногда ужин. Иногда флирт. Иногда оба понимаем, что завтракать вместе не будем, — совершенно не смущаясь, разъяснил Лекс.

Облокотившись на стол, я запустил пальцы в волосы, массируя кожу головы. Нужно было заставить мозг работать, а в таких условиях это было крайне сложно. Лекс своими беседами задачу не облегчал.

— Да ты романтик, — бросил я.

— Я реалист. Больница уже состоит со мной в токсичном браке. Второй я не потяну.

Я нервно засмеялся.

Он не хотел отношений — я не хотел отношений, в чём проблема?

В том состоянии, в котором я находился, подробно разбираться в теме нашего разговора сейчас было сложно. Да и не хотелось, если быть совсем честным. Интуиция подсказывала, что это перестало быть просто забавной перепалкой двух старых друзей. Я сам завёл этот разговор в то русло, куда самому заплывать совершенно не хотелось.

— Пол, я хотя бы сам выбрал так жить. А ты просто перестал жить вне этой больницы.

Сказав это, Лекс стал абсурдно серьёзным и встал со своего стула.

Волна раздражения прокралась нервной дрожью по рукам и предплечьям. Меня бесило, что он был прав и возразить я не мог. Вернее, мог, но всё это было бы наглой ложью. А какой смысл врать человеку, который двадцать лет знает меня и профессионально копается в чужих мозгах.

Ты сам его пустил, помнишь? Двадцать лет назад.

И ни на секунду не пожалел об этом, но порой это было так утомительно.

Белард допил мой кофе и отнёс кружку к кофемашине. Я всё это время молча наблюдал за ним. Видимо, решив не грузить меня бумажными делами ещё больше, Лекс забрал свою любимую папку со стула и направился к двери.

— Так когда? — спросил он, стоя у самого выхода.

Рассмеяться сил не было. Он был невыносим. Я покачал головой и слабо улыбнулся.

— Отвали.

И он знал, когда стоило остановиться.

— Это может подождать до завтра, — произнёс он, чуть приподняв свою папку. Так и не получив от меня ответа, Белард махнул мне на прощание и закрыл за собой дверь.

Когда Александр ушёл, я понял, что не смогу сейчас просто уснуть или даже расслабиться. Усталость достигла той точки, когда тебе кажется, что тело готово двигаться на автопилоте, а поток мыслей в голове не унимался ни на минуту. Ещё этот приставучий начальник с его неуместными вопросами.

Решение пришло само: оставив все дела, я впервые за долгое время не закончил начатое и направился в спортивный блок на цокольном этаже больницы.

Периодически, когда у меня не оставалось времени на привычные утренние пробежки, я выделял полчаса в своём расписании, чтобы спуститься в оборудованный спортивный зал прямо в Холде. Лекс организовал для своих сотрудников все условия, чтобы в больнице буквально можно было жить. Для многих хирургов в команде спорт был способом отвлечься, выбросить эмоции после трудных операций или просто спрятаться в душе от всего мира. Я знал, потому что иногда сам пользовался этой возможностью.

В спортцентре было темно и прохладно. Спустившись, я включил периферийное освещение и сразу же направился в зону душевых. Всё пространство было в основном оформлено в серых тонах, только тёмно-бирюзовые таблички и полотенца на вешалках в раздевалке разбавляли это цветовое единство. На цокольном этаже персонал мог воспользоваться зоной с тренажёрами, небольшим бассейном в примыкающем атриуме под стеклянным перекрытием и банально помыться в огромной душевой. Кабинки были разделены рифлёным оргстеклом, и создавалось ощущение единого интимного пространства, но на самом деле в каждой из них можно было спокойно уединиться.

Помимо душевых, здесь стояли две металлические купели для холодовых погружений — по сути, ванны со льдом.

Такой способ взбодриться был достаточно экстремальным, но порой только он был действенным для истощённого организма. Холод не возвращал часы сна и не делал меня менее уставшим. Но резкий физиологический стресс заставлял хотя бы на несколько часов перестать чувствовать себя размазанным между усталостью и собственными мыслями. Я прибегал к ледяной ванне только тогда, когда обычных способов вернуть себе контроль уже не хватало. За последние полгода это происходило чаще, чем мне хотелось бы признавать.

Я наполнил одну из купелей холодной водой и добавил лёд из встроенного контейнера. Разделся и постарался настроиться на ощущения, которые ждали меня внутри.

Собравшись, я опустил в воду сначала одну ногу. Обжигающий холод мгновенно прошиб тело. Затем вторую. Я дал телу несколько секунд привыкнуть и погрузился по плечи, оставив голову над водой и крепко схватившись руками за борта.

Резкий и глубокий вдох.

Три минуты. Сто восемьдесят секунд.

Я бросил взгляд на электронные часы на стене справа.

Подвергая своё тело подобному стрессу, я каждый раз напоминал себе, что ледяная вода — это не враг. В эти минуты я заключал самый честный договор со своим телом: контроль — через дыхание, награда — ясность. Холод ударил по коже, мгновенно выбивая воздух из лёгких. Пульс ускорился, сосуды на периферии сжались, организм включил знакомую аварийную реакцию. Первые секунды всегда были самыми неприятными — тело требовало выбраться, а я заставлял дыхание снова подчиниться мне.

Я прекрасно живу. Эта мысль пришла первой, когда я попытался вернуть контроль над собственным разумом. Я не одинок: у меня есть семья, пусть необычная, любимая работа, прекрасный дом, друзья и возможность жить так, как решил я сам. Мне нет необходимости спасаться сексом. Да, моя сексуальная жизнь оставляла желать лучшего, но само желание никогда не было для меня проблемой. С ним вполне можно было ничего не делать. И между действительно важными вещами и случайной связью я выбрал первое.

Но Лекс явно говорил не просто о возможности потрахаться с кем-то ради очередной порции эндорфинов.

Я тряхнул головой, выровнял дыхание и начал считать вдохи.

Прошла минута.

Сидя в ледяной воде, я не пытался закаляться. Мне был нужен не дофамин и не очередная псевдонаучная теория о пользе холода. Мне был нужен сам момент: три минуты, в которые организм оставлял мне только одну задачу — дышать. Казалось, будто внутри разгорается ядерный реактор и начинает по кругу гонять энергию.

Да, меня привлекает Рика. И что?

Хорошо. Раз уж мой мозг так упорно возвращался к этой теме, стоило хотя бы раз разобрать её без самообмана. Физическое влечение к Грейвс было глупо отрицать. Но это ничего не значило — мне тридцать девять лет. Она красивая и взрослая женщина, а я мужчина. Это физиология, не больше.

Возможно, Белард прав. Я очень давно никого к себе не подпускал, объективно мало спал и посвящал всё свободное время уж точно не удовлетворению физических потребностей. А Рикарда в последнее время слишком часто оказывалась в поле моего зрения, чтобы нервная система продолжала делать вид, будто её там нет.

Ещё один шумный выдох. Осталась минута.

Мышцы болезненно напряглись, кожу начало покалывать, ледяная вода уже ощутимо кусала пальцы. Три минуты холода обычно давали мне хотя бы на несколько часов ощущение, что голова снова принадлежит мне. Я чувствовал, как в ней появляется воздух и мысли разбегаются по полочкам, оставляя место для привычного контроля.

Но ясность продержалась недолго. В мысли снова полезли цветные косички и её раздражающее «доктор Палмер». Я почти слышал, как она начинала нервно тараторить, вспоминал внимательный карий взгляд и то выражение недоверия на её лице, когда она поняла, что я действительно их отпускаю.

Твою мать. Я ударил руками по воде, и в это же мгновение прозвенел таймер. Первым импульсом было остаться ещё на полминуты — будто дополнительные тридцать секунд могли вытрясти из головы Грейвс. Глупость.

Я прогнал образ Рикарды, но понял, что не всё можно объяснить банальным воздержанием. Было бы проще, если бы перед глазами мелькали её губы, длинные ноги или тело. Желание — это просто. Химическая реакция, которая проходит.

Но при чём здесь её раздражающие привычки? То, как она смотрела на меня? И совершенно бесполезная дата — двадцать третье июня девяносто седьмого, которую мой мозг почему-то тоже решил сохранить.

Влечение я мог объяснить. Всё остальное — пока нет.

Я разжал пальцы на бортах и поднялся.

Выбравшись из ледяной ванны, я почувствовал, что мир вокруг стал резче, а звуки громче. Нервная система получила встряску, но способ сработал не на все сто процентов. Очевидно, очистить голову и добиться прозрачности мыслей сегодня не вышло.

Тщательно вытеревшись, я дал телу несколько минут прийти в себя. Только потом переоделся и потушил свет в спортблоке. Пора было ехать домой.

Разберусь, — бросил я собственному разуму.

Уже выйдя на парковку, я почувствовал вибрацию мобильного в кармане брюк. На экране высветился стационарный номер Холда. Коммуникатор я уже оставил в раздевалке. Ночами все срочные вызовы приходили на личный номер. Я не мог позволить себе быть недоступным.

— Слушаю, — ответил я в трубку.

— Доктор Палмер, прошу прощения, вижу, что ваша смена закончена, но поступила мисс Бил. Мы её первично осмотрели, но она хотела бы проконсультироваться с вами, — сообщила дежурная медсестра. — Жалуется на головокружение при вставании, учащённое сердцебиение и ощущение давления в груди.

Наконец-то что-то понятное.

Я почувствовал, как волна облегчения прокатилась по телу. Сообщив сестре, что буду в течение десяти минут, быстро зашагал обратно в больницу.

Оказавшись в приёмном отделении, я накинул на плечи запасной халат и сразу же направился к своей пациентке. Из головы наконец исчезло всё лишнее. Освободившееся пространство быстро заполнили симптомы, возможные риски и план действий. Я обожал это состояние — ощущение точного профессионального контроля.