Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 3

Не следует обещать и того, что верное духовное решение обязательно сохранит политическую форму. У Августина различение двух градов не позволяет отождествить окончательный смысл человеческой жизни с судьбой одной земной державы. В девятнадцатой книге «О Граде Божьем» земной мир в смысле согласия и упорядоченности совместной жизни, pax, рассматривается как значимое, но ограниченное благо [12]. Для нашего исследования существенно освобождение вопроса о смысле от требования непременного исторического триумфа. Традиция может сохранять достоинство и познавательную силу, не обеспечивая своим носителям победу. И напротив, победа не удостоверяет истинности всех оснований победителя.

Проектирование становится возможным между фатализмом и самоуверенностью. Фатализм снимает обязанность действовать, объявляя исход завершенным заранее. Самоуверенность снимает обязанность учиться, считая собственный замысел достаточным. Ответственная субъектность принимает неопределенность и все же различает решения, расширяющие человеческие возможности, и решения, которые их закрывают. Ее успех может состоять не в создании окончательного порядка, а в сохранении условий, при которых следующие поколения смогут продолжить поиск и исправить наши ошибки.

Когда способность действовать опережает способность отвечать

Разрыв между технологической мощью и смыслом не означает, что современный человек перестал иметь цели. Целей много, и они часто сформулированы весьма определенно. Государства стремятся к безопасности, организации к устойчивости и преимуществу, люди к здоровью, достатку и признанию. Недостаток возникает на другом уровне. Успех внутри отдельной деятельности не дает ответа о допустимости совокупного результата. Можно эффективно увеличивать возможности вмешательства в жизнь и не иметь согласованного представления о том, какие вмешательства изменяют само условие человеческой свободы.

Поэтому выражение «кризис смысла» не следует понимать как утверждение о внутренней пустоте всех людей нашей эпохи. Подобное утверждение невозможно доказать и несправедливо по отношению к множеству осмысленных жизней. Предмет исследования точнее. Существуют механизмы расширения способности действовать, для которых нормативное обоснование оказывается внешним ограничением. Они отвечают на вопрос о достижимости результата быстрее и определеннее, чем общество отвечает на вопрос о его желательности. В результате возможность осуществить действие начинает сама служить доводом в пользу его осуществления.

Ганс Йонас связал необходимость новой этической работы с изменением пространственного и временного масштаба последствий человеческой техники. Ответственность должна учитывать людей, которые еще не могут участвовать в решении, и природные условия дальнейшей жизни [13]. Здесь важна не одна только осторожность. Меняется положение самого действующего субъекта. Он распоряжается последствиями, которые переживут его и затронут тех, чьего согласия получить невозможно. Следовательно, недостаточно честно исполнить сегодняшнюю договоренность между присутствующими сторонами.

Та же проблема проявляется, когда технология касается человека как предмета преобразования. Вопрос о допустимой биологической модификации нельзя исчерпать ее технической успешностью. Вопрос о передаче решения интеллектуальной системе нельзя свести к сравнительной точности результата. Даже если в некоторой задаче автоматизация уменьшает число ошибок, остается определить, кто объясняет решение, кто отвечает за его последствия и какое место сохраняется за человеком, которого оно затрагивает. Эти вопросы возникают до спора о конкретном устройстве, поскольку выражают различное понимание личности и ее отношения к общему порядку.

Именно здесь аналогия с Римом должна остановиться перед прямым отождествлением. У античного и современного мира можно сопоставлять напряжение между средствами организации и основаниями общего порядка. Но масштабы воздействия, устройство знания и содержание технологического вмешательства различны. История Рима не является сценарием нашего будущего. Она предоставляет вопросы о переводе смысла в институты и об исторической цене такого перевода. Ответы должны быть получены на материале настоящего, а не извлечены из сходства двух образов заката.

Могущество и обязанность отвечать

Современная возможность воздействовать на жизнь делает вопрос о целом ещё труднее. Решение принимается в одном месте, а его последствия затрагивают людей, которые не участвовали в обсуждении. Изменения среды, способы обработки сведений и вмешательства в условия будущей жизни могут переживать тех, кто их начал. Историческая дальность последствий становится нравственной проблемой.

Различие между возможностью действия и правом действовать становится острее, когда решение можно принять сейчас, а проверить его основание – лишь позднее. Допустим, город выбирает систему водоснабжения, рассчитанную на несколько поколений. Один вариант дешевле при нынешней численности жителей; другой легче расширять, но он требует больших начальных расходов. Никто не знает будущую численность точно. Было бы неверно объявить первый выбор безответственным только потому, что он менее гибок. Дополнительная гибкость тоже имеет цену: потраченные на неё средства уже не помогут людям, которым вода нужна сегодня. Это условный пример; он показывает конфликт внутри самой ответственности, а не между ответственностью и корыстью.

Требование полной уверенности не разрешает этот конфликт. Пока город ждёт, существующая система продолжает изнашиваться. Но срочность не делает всякое окончательное решение необходимым. Следует сравнить, какие части работы можно выполнить без выбора необратимой конструкции, какие сведения действительно изменили бы выбор и сколько стоит получить их вовремя. Так появляется основание для промежуточного действия: оно оправдано, когда уменьшает нынешний ущерб и сохраняет значимую возможность будущего пересмотра. Само по себе слово «временный» этого не гарантирует. Временная мера способна создать такую зависимость от поставщика или способа обслуживания, что следующий выбор окажется лишь формальным.

У этого различения есть предел. Иногда обе альтернативы необратимы: и вмешательство, и отказ от него изменят чужую жизнь. Тогда ответственный выбор нельзя определить как сохранение всех возможностей. Приходится объяснить, какая утрата признана допустимой, на основании каких сведений и кто будет обязан помогать тем, для кого прогноз не оправдался. Обязанность отвечать продолжается после решения; она не исчерпывается добросовестностью первоначального расчёта. Именно это отличает признание неопределённости от освобождения себя от последствий. Сохранённые сведения о причинах выбора нужны будущим участникам не для ритуального осуждения предшественников, а для различения ошибки прогноза, ошибки цели и нарушения принятого обязательства.

Поэтому новый разговор о синтезе начинается с ограничения притязаний. Мы не можем сначала создать целое, а затем предложить людям занять в нём места, заранее определённые как хорошие. Общее устройство должно оставаться открытым для их ответа. Иначе человек окажется материалом даже самого благородного замысла.

Римский опыт учит нас видеть огромный труд, благодаря которому различное получает общую форму. Современное требование достоинства заставляет спросить, может ли такая форма выдержать возражение тех, кого она объединяет. На этом вопросе историческая благодарность перестаёт быть подражанием. Мы принимаем наследство всерьёз, когда способны продолжить его работу и одновременно отказаться от его несправедливости.

Глава 2 Свобода после утраты очевидного

Когда описание становится приговором

Представим человека, чья работа оценивается по нескольким понятным показателям. Он выполняет необходимые задачи, помогает новым сотрудникам, предотвращает ошибки и берёт на себя то, что трудно включить в отчёт. Итоговая оценка оказывается посредственной. Никто не обязательно желал ему зла: система честно посчитала то, что её научили считать. Но часть труда не получила языка, на котором её можно предъявить как труд.

Сначала кажется, что нужно добавить ещё один показатель. Иногда это действительно помогает. Однако вопрос может оказаться глубже: почему ценным считается только то, что удобно представить в данной форме? Кто установил описание хорошего работника? И способен ли человек оспорить это описание, не получив в ответ подтверждение собственной недостаточной эффективности?

Критическая мысль начинается в подобных местах. Она обнаруживает решение там, где мы привыкли видеть нейтральный факт. Слова «нормальный», «развитый», «способный», «успешный» не всегда просто описывают. Они распределяют ожидания, позволяют вмешиваться и иногда заранее делают чужое объяснение неубедительным. Человек может потерять право быть услышанным ещё до разговора – потому что язык разговора уже определил, кем он является.

Это не означает, что всякое различение произвольно. Болезнь, насилие и недостаток знания не исчезают от обнаружения историчности наших понятий. Вопрос состоит в другом: как мы устанавливаем различие, кто получает власть действовать на его основании и что происходит с человеком, который не узнаёт себя в предложенной характеристике.

Что критика освобождает и чего не обещает

В этой главе сопоставляются три разных вопроса. У Лиотара нас будет интересовать оправдание знания и предел языка эффективности; у Фуко – историческое возникновение способов описывать человека и воздействовать на него; у Деррида – зависимость значения от контекста и трудность применения общего правила к отдельному случаю [16–22]. Это не последовательные ступени одной теории. Каждый вопрос делает видимым своё затруднение, и переносить ответ с одного уровня на другой без дополнительного довода нельзя. Из критики показателя эффективности не следует ложность научного знания; из историчности нормы – её несправедливость; из открытости контекста – равная убедительность любого прочтения. Нам предстоит сохранить силу критических вопросов, не превращая их в готовый ответ обо всём общественном порядке.

Не следует относить к этому кругу всякую философию, признающую мировоззренческое различие. Это особенно важно при обращении к Ролзу. «Политический либерализм» исходит из устойчивого сосуществования несовместимых религиозных и философских учений и ставит вопрос о справедливом порядке для свободных и равных граждан. Признание такого плюрализма не равнозначно признанию всех суждений одинаково обоснованными. Оно меняет способ постановки политической проблемы, но не устраняет ее нормативного содержания. Ролз не становится постмодернистом оттого, что не требует общей метафизики как предварительного условия совместной жизни [15; 58]. Эти различия понадобятся позднее, когда критический опыт будет сопоставлен с попытками положительного обоснования. Пока достаточно зафиксировать, что критика единственного основания и отказ от всякого основания – разные философские действия.

В дальнейшем под постмодерной критикой будет пониматься определенная работа мысли, общая не по всем исходным основаниям, а по направлению вопросов. Она проверяет, какой опыт оказывается скрыт за универсальным высказыванием, кто приобретает право говорить от имени целого, каким образом исторически возникшая форма представляется естественной. Это рабочее обозначение не превращает разных авторов в носителей одной доктрины. Оно позволяет выделить совокупность критических достижений, которые новый синтез обязан учитывать независимо от того, принимает ли он их философские предпосылки полностью.

Критика не говорит одним голосом

Слово «постмодерн» удобно, пока помогает обозначить недоверие к окончательным объяснениям и к самоочевидности привычного порядка. Оно мешает, когда превращает разных мыслителей в одного собеседника, которому можно предъявить одно обвинение. Фуко, Деррида и Лиотар работают с разными вопросами. Их близость не отменяет различий, а различия важны для того, чему мы можем у них научиться.

Фуко исследует историческое становление способов знать человека и управлять им. В «Надзирать и наказывать» внимание обращено на дисциплинарные практики, наблюдение, нормализацию и экзамен [18]. Для нашей темы существенно, что знание и власть способны усиливать друг друга. Чем подробнее описан человек, тем точнее его можно обучать и поддерживать; тем точнее его можно также сравнивать, исправлять и подчинять установленной норме.

При этом власть не сводится к намерению одного злого руководителя. Она действует через привычные действия многих людей, через расписания, записи, способы распределять пространство и внимание. Такая постановка вопроса неудобна именно потому, что позволяет обнаружить участие в подчинении там, где каждый по отдельности просто исполняет разумную обязанность.

Но отсюда не следует, что школа, больница или всякое упорядочение жизни должны исчезнуть. Историческое объяснение практики не исчерпывает её нравственной оценки. Чтобы решить, что сохранять и что менять, нужно спросить, какую помощь она даёт, какой вред причиняет и каким мог бы быть другой способ действия. Генеалогия разрушает наивную уверенность в неизбежности устройства; работу над альтернативой она не выполняет вместо нас [17–19].

У Деррида вопрос о контексте показывает другую трудность. Смысл высказывания не принадлежит говорящему безраздельно: слова повторяются, переходят в новые обстоятельства и вступают в связи, которых автор не контролирует [20]. Для совместной жизни это означает, что нельзя гарантировать понимание одним правильным определением. Формула уважения способна стать формой исключения, если её употребляют так, что другой уже не может ответить.

Изменчивость контекста, однако, не делает любой пересказ равноценным. Если чужое требование передано так, что его автор не узнаёт существенного довода, возникла задача исправить перевод. Возможность недопонимания увеличивает ответственность за внимание к другому. Она не освобождает от неё.

Лиотар ставит вопрос о том, как знание получает признание и какое место в этом признании занимает эффективность. В «Состоянии постмодерна» сомнение в больших рассказах связано с изменением способов легитимации знания [16]. Если ценность вопроса измеряется только вкладом в результативность системы, неудобный вопрос легко становится бесполезным. Но способность производить результат ещё не говорит, ради чего этот результат нужен.

Представим, что учреждение прекрасно распределяет людей по заранее заданным траекториям. Скорость и точность высоки. Человек, который спрашивает о справедливости самих траекторий, замедляет работу. Для системы он может выглядеть источником шума; для нравственного рассуждения именно его вопрос способен оказаться главным. Здесь критика эффективности возвращает право спросить о цели.

Легитимация знания и предел эффективности

В «Состоянии постмодерна» Лиотар рассматривает изменение положения знания в обществах, где возрастают роль вычисления, обмена информацией и технологической результативности. Его предметом становится не просто содержание научного высказывания, но и условия признания знания, его производства и употребления. Перформативность в этом контексте обозначает требование улучшать соотношение затрат и результата. Оно способно подчинять исследование задаче повышения эффективности системы. Вместе с ослаблением доверия к метанарративам возникает вопрос, откуда знание получает право определять цели общественной жизни [16]. Этот узел проблем существенно сложнее школьной формулы о конце всех больших историй.

Чтобы понять его, необходимо различить истинность сообщения и обоснованность притязания, которое с ним соединяют. Данные могут точно описывать состояние некоторого процесса. Но из этой точности не следует, что улучшение измеряемого показателя является главной целью общества. Между установлением факта и признанием жизненной цели находится переход, который нельзя совершить силой одного измерения. Температура помещения поддается точному определению. Решение о том, какой должна быть жизнь людей внутри него, не возникает из термометра. Усложнение прибора не устраняет этого различия. Оно лишь делает соблазн незаметного перехода более убедительным.

Представим исследовательскую программу, от которой заранее требуют доказать хозяйственную отдачу. Такое требование само по себе не бессмысленно. Научная деятельность использует труд и ресурсы, а общество вправе интересоваться результатами их употребления. Но в оценке могут соединиться четыре разных вопроса. Достоверно ли полученное знание, полезно ли его предполагаемое применение, насколько удачно организована работа и заслуживает ли выбранная цель поддержки. Показатель отдачи способен помочь с некоторыми из этих вопросов. Он не дает готового ответа на все четыре. Когда это различие исчезает, решение о цели начинает выглядеть как вывод из нейтрального расчета.

Возникает круг. Исследование получает средства, если обещает результат, выраженный на признанном языке полезности. Полученные результаты укрепляют престиж этого языка. Темы, которые не сумели предварительно представить себя в требуемой форме, остаются слабо разработанными, и их слабая разработанность затем принимается за доказательство малой значимости. Для возникновения такого круга не нужен тайный замысел. Достаточно последовательного применения правил, каждое из которых по отдельности выглядит благоразумным. Критический вопрос направлен здесь на устройство отбора, а не на нравственные качества исследователя или распорядителя средств.

Можно представить программу изучения умирающего языка, результаты которой трудно сопоставить с быстрым техническим улучшением. Ее сторонник не приобретает права на поддержку просто потому, что речь идет о культурной утрате. Ему также нужны аргументы. Однако требование выразить ценность языка исключительно через будущий доход заранее сужает область допустимых аргументов. Остаются за пределами рассмотрения формы памяти, способы различать человеческие отношения, опыт мира, который может не иметь денежного эквивалента. Даже если отказ в поддержке окажется оправданным, он должен быть признан выбором между ценностями, а не исполнением единственного научно возможного решения.

Такой анализ позволяет иначе понять недоверие к метанарративам. Недоверие не тождественно доказательству ложности всякого широкого исторического рассказа. Рассказ о развитии медицины может быть подтвержден множеством фактов и сохранять силу, хотя не объясняет всей человеческой истории. Проблема появляется, когда направление исторического процесса получает исключительное право оправдывать настоящее, а различие между наблюдением и обещанием исчезает. Будущая гармония начинает возмещать нынешнюю несправедливость уже в речи, до всякого действительного возмещения. Несогласие изображается как недостаток исторического понимания. Тогда повествование перестает быть способом исследования и становится средством освобождения проекта от проверки.

Для нашей задачи существенна поэтому не величина повествования, а характер его притязания. Большой масштаб сам по себе не делает мысль насильственной. Исследование цивилизации неизбежно связывает длительные процессы и множество событий. Но оно может сохранять способность пересматривать связь, обнаруживать исключения и признавать предел собственной объясняющей силы. Опасной становится замкнутость рассказа, при которой любое событие заранее подтверждает его. Успех удостоверяет правильность проекта, неудача свидетельствует о недостаточной последовательности его осуществления, а возражение объявляется симптомом той болезни, которую проект обещал преодолеть. Здесь исчезает возможность отличить исследование от самозащиты.

В этом отношении и теория цивилизационного синтеза не обладает иммунитетом. Она способна объяснять устойчивость исторического порядка разнообразием соединенных элементов. Но если всякое разрушение будет объясняться только недостаточностью синтеза, а всякое сохранение – его наличием, категория окажется неопровержимой. От нее останется риторическое достоинство без исследовательской точности. Критика метанарратива возвращает нас к более трудной работе. Нужно показать, какие элементы соединены, какими средствами, при каких издержках и почему определенное соединение сохраняется в одних условиях, но разрушается в других. Общая история должна выдерживать сопротивление материала.

Особенно значим этот вывод при сравнении цивилизаций. Современное знание не складывается из нескольких независимых хозяйств, каждое из которых свободно выбирает собственный язык. Методы измерения, требования к доказательству и способы оценки результатов перемещаются между обществами вместе с технологиями. Одни из этих требований выражают действительные условия надежности знания. Другие закрепляют цели, выбранные в определенном историческом окружении. Смешение двух уровней позволяет выдать принятие чужого образа будущего за простое освоение более точного инструмента. Обратное смешение позволяет отвергнуть надежный инструмент лишь потому, что он возник в другой культуре. Обе ошибки возникают там, где вопрос о знании поглощает вопрос о цели или поглощается им.

Лиотаровская постановка проблемы дает возможность разъединить эти вопросы, чтобы затем связать их сознательно. В этом состоит ее ресурс для дальнейшего исследования. Цивилизационная традиция должна будет объяснить не только, какое знание она признает, но и какие человеческие цели связывает с его ростом. Однако прежде необходимо сделать еще один шаг. Даже после различения истинности и полезности остается неясным, как возникли сами категории, посредством которых общество узнает человека и управляет его жизнью. Этот вопрос переводит анализ от легитимации к генеалогии.

Власть знания и история очевидного

Генеалогический взгляд начинается с недоверия к тому, что слишком легко принимается за само собой разумеющееся. В эссе «Ницше, генеалогия, история» Фуко противопоставляет поиску чистого первоначала исследование происхождения, становления и столкновения сил. Историческая форма предстает результатом неоднородных процессов, а не развертыванием сущности, которая с самого начала содержала свое назначение. Генеалогия требует внимания к разрывам, случайностям и телесным следам истории [17]. Для цивилизационного анализа это существенное предупреждение. Длительное существование формы еще не доказывает, что за ней стоит неизменная культурная природа.

Привычка мыслить из завершенного результата действует почти незаметно. Зная, какой институт возник, мы начинаем читать предшествующие события как подготовку к нему. Разрозненные попытки превращаются в стадии одного замысла, а несостоявшиеся возможности исчезают. Так возникает образ традиции, которая будто бы всегда знала свою конечную форму. Генеалогический вопрос возвращает в историю то, чего результат не сохранил. Он позволяет увидеть, что знакомый порядок мог состояться иначе, а его очевидность поддерживается продолжением определенных практик. Возможность другого прошлого не доказывает возможность любого будущего, но разрушает отождествление существующего с необходимым.

При этом история происхождения не заменяет оценки. Если норма возникла в ходе борьбы, из этого не следует, что она лишена справедливого содержания. Если определенный способ познания первоначально обслуживал государственное управление, из этого не следует, что его результаты ложны. Было бы странно считать ошибочным измерение расстояния только потому, что оно потребовалось армии. Но столь же странно считать все последствия военного употребления измерения оправданными его точностью. Здесь обнаруживаются две симметричные ошибки. Торжественное происхождение не обеспечивает истину, а неблагородное происхождение не опровергает ее автоматически. Генеалогия приобретает силу там, где заставляет исследовать связь условий возникновения с нынешним устройством знания.

В «Надзирать и наказывать» эта связь рассматривается через дисциплинарные практики. Наблюдение, нормирование и экзамен одновременно позволяют получать знание об индивиде и воздействовать на него. Человек оказывается описанным, сопоставленным с другими и включенным в систему различий, от которой зависит обращение с ним. Власть в таком анализе действует не только посредством запрета. Она участвует в производстве навыков, поведения и доступных способов самоописания. Знание и властное отношение взаимно поддерживают друг друга [18]. Но взаимная связь не дает основания сокращать аргумент до формулы, будто любое истинное утверждение является приказом победителя.

Рассмотрим в качестве мысленного примера отбор учеников по результатам испытания. Тест может быть добросовестным, а его результат – достоверным описанием способности выполнить предложенные задания. Проблема возникает при переходе от этого ограниченного утверждения к суждению о человеческой способности вообще. Если только один набор заданий получает статус естественной меры ума, остальные способности становятся трудно различимыми. Затем образовательная среда начинает развивать прежде всего то, что умеет измерять. Измерение не просто фиксирует различия между учениками. В соединении с обучением и отбором оно участвует в формировании различий, которые впоследствии представляет как исходные.