Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 3

Николай Артамонов

Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 3

Введение

Общий мир обнаруживается не только там, где люди согласны. Иногда он становится особенно ощутимым в момент отказа. Решение принято, но человек не считает его справедливым. Правило действует, но не замечает существенной части его жизни. Помощь предложена, однако вместе с ней требуется принять чужое объяснение собственного блага. Можно уйти из разговора, но нельзя так же легко уйти от последствий решения.

В таких обстоятельствах вопрос о совместной жизни перестаёт быть отвлечённым. Кто вправе определять общее благо? Почему человек должен подчиниться порядку, которого не выбирал? Что делать, если его возражение кажется большинству ошибочным, а самому ему – необходимым условием достоинства? И как сохранить возможность действовать сообща, если любое решение затрагивает людей с разными представлениями о правильной жизни?

Эта книга посвящена не устранению всех разногласий. Она спрашивает, какие отношения и способы действия позволяют людям оставаться участниками общего мира, когда согласие не достигается. Такой вопрос скромнее обещания окончательного единства и труднее призыва уважать различия. Уважение должно выдержать случай, когда различие влияет на распределение помощи, ограничение потребления, обучение, труд, тело и будущее тех, кто ещё не может говорить.

Разные философские и религиозные традиции дают этому вопросу неодинаковые основания. Для одной решающей будет самостоятельность личности, для другой – обязанность, возникающая из отношения, для третьей – прекращение страдания, для четвёртой – ответственность перед Богом. Даже знакомые слова меняют смысл. Свобода может означать возможность выбирать, освобождение от зависимости желаний, верность призванию или участие в жизни, которой нельзя обладать в одиночку.

Если заранее перевести все эти ответы в один удобный словарь, встреча окажется мнимой. Мы обнаружим в чужой мысли лишь собственные ожидания, украшенные новыми именами. Если же объявить ответы полностью несопоставимыми, станет непонятно, как люди вообще способны принимать совместные решения. Между поспешным единством и отказом от разговора находится работа понимания. Она требует дать другому высказать не только полезную для нас мысль, но и вопрос, который меняет наше представление о задаче.

Наследство и возможность продолжения

Третий том обращается к тому, как наследуемые формы мысли могут участвовать в будущем. Само наследство двусмысленно. Оно даёт язык, память, навыки суждения и способы поддерживать жизнь. Но оно же способно закреплять неравенство, превращать привычное в обязательное и объявлять изменой попытку продолжить иначе. Человек не начинает с пустого места, однако не обязан навсегда оставаться в том месте, которое ему приготовили.

Поэтому книга начинается с Рима. Римский опыт интересует нас не как образец будущей империи и не как доказательство превосходства единого центра. Он показывает, что наследие становится исторической силой через перевод, обучение, право, местную инициативу и повседневную практику. Заимствованная мысль меняется, когда ей приходится отвечать на новые задачи. Сохранение слов ещё не гарантирует сохранения смысла, а изменение формы не всегда означает разрыв [1–6].

Но историческая действенность не равна нравственной приемлемости. Общий порядок может распространяться благодаря завоеванию и неравным статусам. Его устойчивость не отвечает за тех, кому не было предоставлено равного голоса. Поэтому современное обращение к Риму должно сохранить двойное внимание: к способности создавать связный мир и к цене, которую за эту связность платили разные участники. Урок передачи нельзя отделить от вопроса о власти.

Эта двойственность сопровождает всю книгу. Традиция может быть глубокой и всё же получать несправедливое общественное применение. Учреждение может быть полезным, не подтверждая истинности метафизики, на которую ссылается. Историческая неудача не опровергает все возможные прочтения наследия, но и возвышенный идеал не освобождает его носителей от разговора о совершённом. Между основанием, толкованием и действием находятся переходы, которые нужно рассматривать, а не заполнять почтением или подозрением.

Обращение к наследству не означает, что будущее уже содержится в древнем тексте и ждёт извлечения. Новые обстоятельства предъявляют вопросы, которых автор не мог формулировать в нашем виде. Цифровое решение, изменение человеческих способностей, планетарная взаимозависимость требуют дополнительного суждения. Цитата может помочь увидеть нравственную сторону дела; она не берёт на себя ответственность за принятое сегодня решение.

После утраты очевидного

Современная свобода во многом связана со способностью подвергать сомнению то, что прежде представлялось естественным. Власть действует не только через приказ; она участвует в устройстве знания, языка и привычного различения нормального и ненормального. Общая формула способна скрывать положение того, кто не умеет или не может говорить на принятом языке. Обещание универсальности не гарантирует, что чужой опыт действительно услышан [16–22].

Эта критическая работа необходима. Без неё наследство легко превращается в безусловное полномочие, а существующий порядок – в единственно мыслимый. Но критика ставит и следующий вопрос: как действовать после того, как обнаружены ограниченность оснований и зависимость собственного суждения от истории? Людям всё равно нужны помощь, защита, образование, условия сотрудничества. Нельзя бесконечно откладывать решение до появления языка, свободного от всякой предпосылки.

Поэтому западная мысль представлена здесь не только как критика и не как единая завершённая позиция. Важны различия между разоблачением скрытой власти, поиском публичного оправдания, вниманием к реальным возможностям человека и исследованием совместного действия. Ролз, Хабермас, Сен и Дьюи не дают взаимозаменяемых ответов; их расхождения помогают увидеть, почему формальная свобода, разумное обоснование и доступная возможность действовать не всегда совпадают [24–27; 58].

Критика общего основания может защитить различие, но не всегда обеспечивает помощь тому, кто остался без средств. Процедура может сделать спор доступным, но сохранять неравенство способности участвовать. Забота о действительных возможностях может уменьшить это неравенство, но рискует передать специалисту слишком большое право определять чужое благо. Книга не ищет одну формулу, которая сделает остальные ненужными. Она рассматривает напряжения, в которых каждый ответ обнаруживает и силу, и предел.

Тот же способ чтения применяется к другим традициям. Было бы несправедливо судить о западной мысли по её лучшему аргументу, а о чужой – по самому тяжёлому злоупотреблению, совершённому под её именем. Столь же несправедлива обратная уступка. У каждого собеседника нужно слышать сильный ответ, внутреннее возражение и опыт, который не помещается в благоприятное самоописание.

Разные вопросы о человеке

Середина книги посвящена шести встречам с представлениями о человеке. Их порядок не образует лестницы, на вершине которой заранее ждёт правильный ответ. Китайская мысль ставит вопросы о становлении в отношениях, ритуале, обучении и пределах устроения. Индийские учения об освобождении заставляют различать действие, его плод, долг и то, что человек принимает за самого себя. Буддийская мысль меняет понимание страдания, привязанности и внимания к обусловленности происходящего.

Арабо-мусульманская линия обращает нас к связи веры, справедливости и человеческого толкования нормы. Восточно-христианская – к личности, общению, телесной жизни и свободе, которую нельзя исчерпать отдельным свойством. Разговор об африканских представлениях общности, прежде всего об ubuntu, ставит вопрос о взаимной зависимости, восстановлении отношений и положении того, кто не готов подтвердить требуемое примирение.

Каждое обозначение объединяет различия. Конфуцианство и даосизм не складываются в одного мудрого правителя. Индийские учения не дают единого ответа об атмане и освобождении. Ранние буддийские тексты не исчерпывают многовекового разнообразия традиции. Ислам нельзя отождествить с единственным толкованием права. Православие не говорит одним голосом обо всех формах гражданского порядка. Ubuntu не является бесспорным выражением общей африканской сущности [31–44; 47–50; 59–62].

Выбор этих линий ограничен задачей книги. Он не представляет полного каталога философий мира и не устанавливает степень значимости отсутствующих традиций. У каждой из рассмотренных есть содержание, не переводимое в вопрос об общем учреждении. Созерцание, молитва, освобождение, преданность и память не обязаны оправдывать себя полезностью для управления. Если мы слышим в них только советы организатору, сравнительная работа уже сузила человека до функции.

И всё же общественный вопрос возвращается там, где толкование становится основанием действия за другого. Учение может утверждать благо, которое не разделяет адресат решения. Тогда нужно различить право жить по убеждению и право навязать его человеку, чья жизнь зависит от наших полномочий. Уверенность в высшем смысле не устраняет различия между свидетельством, приглашением и принуждением.

Общая мера и её предел

У этой книги есть собственное нравственное основание. Человек, которого затрагивает решение, не должен становиться только материалом благожелательного устроения. Его опыт, возможность объяснить положение и право оспаривать причинённый вред имеют значение. Это не нейтральный факт, извлечённый из всех традиций сразу. Это позиция, которую автор должен обосновывать и применять к собственным предпочтениям.

Такое основание не означает, что любое требование следует удовлетворить. Люди могут ошибаться, противоречить друг другу, требовать несовместимого. Защита одного способна увеличивать риск для других. Общее решение иногда необходимо до достижения согласия. Но необходимость отказа не даёт права унижать, скрывать основание или объявлять всякое возражение признаком неполноценности возражающего.

Особенно трудно положение тех, кто не способен непосредственно участвовать: ребёнка, человека в тяжёлом состоянии, будущего поколения. Их отсутствие не отменяет последствий, но создаёт опасность присвоения голоса. Представитель может говорить о чужом благе, не встречая ответа. Поэтому расширение нравственного внимания требует одновременно ограничивать полномочие говорить за другого. Забота становится убедительнее, когда знает предел собственного знания.

Сравнивать следует не только ценности, но и то, что происходит с ними при переходе к действию. Забота может стать опекой, единство – подавлением, свобода – оставлением без помощи, непривязанность – равнодушием к последствиям. Эти превращения не доказывают ложности исходного смысла. Они показывают, почему одного хорошего слова недостаточно для оценки учреждения или поступка.

Отсюда внимание книги к конкретному пути решения. Как человек узнаёт причину отказа? Кто способен изменить ошибочное решение? Что происходит с помощью, пока идёт спор? Кто несёт цену исправления? Такие вопросы не заменяют философию административной инструкцией. Они позволяют увидеть, дошло ли философское обещание до человека, ради которого было произнесено.

Решения без безопасного наблюдателя

В четвёртой части обсуждаются ситуации, в которых разные представления о человеке становятся практически значимыми. Цифровая система распределяет возможности; работнику предлагают усилить способности; решение влияет на будущего ребёнка; общая опасность требует ограничений, цена которых распределена неравно. Эти случаи мысленные. Они помогают выявить различие доводов, но не выдаются за результаты наблюдавшегося общественного эксперимента.

В числовых примерах условия оговорены. Предсказание успеха и оценка того, насколько помощь изменит положение, могут вести к разным распределениям. Расходы на рассмотрение жалоб уменьшают другие доступные средства, но отсутствие рассмотрения способно закрепить несправедливость. Равное сокращение потребления не обязательно означает равное лишение. Число делает часть различий видимой; оно не выбирает нравственную цель вместо участников.

Трудность общего решения состоит также в отсутствии совершенно внешнего наблюдателя. Каждый способ измерения выделяет значимое и оставляет что-то за пределами. Автор примера обязан назвать предположения и не давать любимому ответу лучшие условия. Читатель должен иметь возможность изменить предпосылку и понять, какой вывод от неё зависит.

Отдельное внимание уделено совместной работе людей с разными основаниями. Они могут помогать одному человеку, не достигая единства последних убеждений. Такое сотрудничество не обязательно является бедной заменой синтеза. Иногда именно ограниченность соглашения сохраняет свободу участников и позволяет начать необходимое действие. В других случаях прежнее согласие перестаёт быть достаточным, и спор об основаниях возвращается.

Книга не предполагает, что из каждой встречи непременно родится новое целое. Возможны заимствование, распределение обязанностей, общий запрет, временное соглашение и признание несовместимости. Их ценность зависит от того, что удаётся сделать и какой ценой. Само слово «синтез» не сообщает результату нравственного преимущества.

Участие без заранее назначенного центра

В последней части восточно-христианская традиция рассматривается как исторический опыт и возможный участник общего будущего. Такой выбор требует особенно строгого отношения к собственному интересу. Близкое наследство легко представить естественным завершением пути, а его трудности – случайными отступлениями. Поэтому исторический разбор должен включать передачу и изменение смысла, организацию власти, внутреннее несогласие и разные толкования общественной ответственности.

Нельзя перейти от глубины учения о личности к доказанному превосходству всех связанных с ним учреждений. Нельзя также вывести необходимость единого цивилизационного центра из того, что определённая традиция способна внести содержательный вклад. Для этих выводов нужны разные основания. Полезное участие не требует исключительного положения, а признание собственной ограниченности не означает отказа от верности.

Гипотеза особого вклада заслуживает рассмотрения там, где она позволяет назвать конкретную возможность: иной способ замечать человека, поддерживать связь, переводить основания и ограничивать власть. Она становится гораздо сильнее по притязанию, если утверждает незаменимость или право руководить общим целым. История и философский аргумент должны показать, выдерживается ли этот переход. Ответ не может быть вписан в устройство книги заранее.

Поэтому последнее испытание относится к способности участвовать без гарантии первенства. Может ли традиция признать полезность чужого решения, принять критику внутреннего участника, передать функцию и сохранить смысл своего присутствия? Может ли помогать человеку, не делая его согласие платой за помощь? Это вопросы не только к восточному христианству. Они возвращаются к любому учению, которое предлагает миру собственное понимание единства.

Общее будущее не существует в стороне от этих отношений как готовый предмет, который осталось правильно описать. Оно складывается из решений, сделанных при неполном знании и ограниченном времени. Философия не снимает этой конечности. Она способна сделать яснее основания, заметнее чужую цену и труднее привычное самооправдание. С этого и начинается возможность продолжать общий мир, не объявляя его чьей-либо окончательной собственностью.

Часть I От наследства к будущему

Глава 1 Рим и трудность общего мира

Порядок, который можно назвать своим

Общий мир становится заметен, когда перестаёт поддерживать нас без объяснений. Пока привычные правила помогают учиться, работать, растить детей и рассчитывать на завтрашний день, мы редко спрашиваем, откуда они взялись. Вопрос возникает у человека, которому отказали, хотя он сделал всё необходимое; у семьи, чьи обязанности не помещаются в установленный распорядок; у того, кто обнаружил, что его согласие предполагалось заранее. Тогда порядок, прежде похожий на воздух, приобретает лицо. Оказывается, кто-то выбрал его устройство, кто-то получает от него больше других, а возможность изменить его распределена не поровну.

У этого открытия есть и обратная сторона. Разрушить общее правило легче, чем заменить его правилом, на которое смогут положиться незнакомые люди. Отсутствие единого порядка не обязательно возвращает свободу. Иногда оно возвращает необходимость искать покровителя. Человек, освобождённый от далёкой власти, может оказаться беззащитным перед близкой. Поэтому вопрос о совместной жизни нельзя решить одним призывом освободиться от целого. Нам нужно целое, внутри которого можно оставаться человеком, чьи возражения имеют значение.

Римский опыт позволяет рассмотреть эту трудность в крупном историческом масштабе. Право, военная организация, городская жизнь, греческая образованность и местные способы существования не были частями заранее приготовленного набора. Их соединяли люди, решавшие различные задачи, нередко в условиях насилия и неравенства. Из этого соединения возникал мир, способный поддерживать отношения между теми, кто никогда не встретился бы лично. Но способность объединять ещё не означала готовности признать всех равными участниками объединения [1–4].

Мы возвращаемся к Риму, потому что в его истории можно увидеть работу соединения. Нас интересует, как чужое становится необходимым своему, как мысль меняет язык и как новые формы начинают восприниматься как естественный порядок. С этим интересом неразрывно связан другой: кто оплачивает устойчивость такого мира и кто лишён возможности назвать цену слишком высокой.

Наследство и незавершённый вопрос

Второй том завершился требованием нового цивилизационного синтеза. За этим требованием стоял исторический опыт Рима, сумевшего соединить военную организацию и право, греческую интеллектуальную культуру и собственную гражданскую традицию, местные формы жизни и общее пространство управления. Но из того, что подобное соединение однажды состоялось, еще не следует, что оно может быть повторено. Исторический прецедент подтверждает возможность определенного действия в определенных обстоятельствах. Он не выдает следующей эпохе разрешение пренебречь различием обстоятельств. Поэтому третий том начинается в той точке, где уверенность исторического объяснения должна уступить место открытости исследования.

Требование нового синтеза пока обозначает задачу, которую еще предстоит решить. Требуется установить, что именно должно быть соединено, кто вправе решать вопрос о соединении, какие различия сохранятся и какой ценой будет достигнуто единство. Еще труднее определить, сумеет ли результат существовать за пределами текста, которым он обоснован. Философская система может быть внутренне стройной и оставаться бесплодной в общественной жизни. Политический порядок может быть устойчивым и воспроизводить унижение человека. Ни связность рассуждения, ни продолжительность существования сами по себе не дают достаточного основания назвать цивилизационную форму жизнеспособной в нормативном смысле.

Рим важен для нашего исследования именно потому, что не позволяет удовлетвориться красивой формулой. Его наследие существует в текстах, но никогда не ограничивалось ими. Оно состояло из навыков управления, способов разрешать споры, правил приобретения статуса, форм образования, дорог, городов и привычек совместной жизни. То, что позднейшему наблюдателю представляется единой цивилизацией, возникало через множество решений, далеко не всегда согласованных между собой. В нем действовали замысел и случайность, расчет и сопротивление, признание чужой силы и желание подчинить ее собственной. Поэтому римский опыт дает основание говорить о методе лишь в ретроспективном, аналитическом смысле. Перед нами не программа, однажды написанная и затем исполненная империей, а повторяющаяся способность превращать внешние ресурсы во внутренние основания действия.

Принять этот вывод означает также уточнить некоторые предельные формулировки, которыми завершался второй том. Образы духовного истощения и позднеримского заката выражают направленность философской диагностики. Они не должны становиться единственным причинным объяснением исторической катастрофы. Нельзя измерить «остаток духа» независимо от событий, а затем вывести из него военное поражение, распад налоговой системы или изменение хозяйственных связей. Если утрату духовной силы устанавливают по факту распада, а распад объясняют той же утратой, рассуждение замыкается в круг. Чтобы сохранить познавательную силу исходного замысла, требуется разомкнуть этот круг и исследовать связи между убеждениями, институтами и материальными условиями.

По той же причине необходимость нового синтеза не доказывает наличия его готового источника. Из недостаточности существующего порядка не вытекает достаточность любой традиции, выступающей его критиком. Древняя метафизика может глубоко понимать человеческую ограниченность и не располагать средствами для ограничения современной государственной власти. Учение об общности может поддерживать взаимную помощь и одновременно затруднять защиту несогласного. Философия свободы способна освобождать человека от наследуемой зависимости и оставлять его без языка для обсуждения обязательств перед теми, с кем он не вступал в добровольный договор. Каждое достоинство приходится рассматривать вместе с условиями его осуществления.

Задача третьего тома поэтому строже, чем поиск духовной альтернативы современности. Предстоит проверить, способны ли различные традиции поддержать такую связь между пониманием реальности, образом человека и общественным действием, которая выдерживает технологическую, политическую и экологическую нагрузку. Эта проверка не требует от традиции заранее иметь ответ на все вопросы. Она требует показать, каким образом ответ может быть найден, кем он будет оспорен и как обнаруженная ошибка приведет к изменению практики. Живой ресурс отличается от почитаемого наследия способностью вступать в работу с опытом, который его создатели не могли предвидеть.

Здесь проходит и граница между преемственностью и повторением. Повторение защищало бы каждое суждение второго тома от пересмотра. Преемственность сохраняет его главный вопрос и делает условия ответа более требовательными. История римского синтеза приводит нас не к убеждению, что будущее обязано воспроизвести некоторую великую форму прошлого, а к необходимости объяснить, как возникает действенное единство разнородного. Речь идет о единстве, достаточно прочном для совместного действия и достаточно открытом, чтобы его участники не исчезли в нем как самостоятельные носители смысла.

Заимствование, которое меняет принимающего

Начало синтеза лежит в признании собственного недостатка. Заимствовать по существу способен тот, кто видит в чужом опыте не только угрозу или украшение, но ответ на задачу, которую сам пока не решил. Такое признание не равно культурной капитуляции. Римское освоение греческого наследия показывает более сложное движение. Чужая интеллектуальная и художественная форма могла служить средством собственного самоопределения. В исследовании Эриха Грюэна взаимодействие республиканского Рима с эллинизмом предстает как активное переосмысление, в котором усвоение греческих образцов сопровождалось выработкой особого представления о римском месте в истории. Заимствование не уничтожало различия автоматически. Иногда именно оно делало различие отчетливым [1].

Однако предмет, перенесенный из одного общества в другое, еще не является цивилизационным ресурсом. Книга может лежать в библиотеке, чужой культ может присутствовать в городе, технический прием может быть известен отдельному мастеру. Чтобы они изменили способ совместной жизни, необходим перевод. Здесь имеется в виду большее, чем замена слов одного языка словами другого. Перевод должен определить, какую работу выполняло понятие или практика в исходной среде и какую работу они смогут выполнять в принимающей. Без этого внешне точная передача способна скрыть глубокое изменение смысла.

Перевести философское представление о долге на язык воспитания гражданина означает связать его с ожиданиями, распределением ответственности и примерами достойного поступка. Перевести техническое знание в строительство означает согласовать его с трудом, материалами, финансированием и властью над пространством. В обоих случаях теряется часть первоначального контекста и появляется новая функция. Поэтому перевод не бывает совершенно невинным. Он выбирает значимое, оставляет в стороне неудобное и иногда выдает за универсальное то, что было пригодно лишь для определенной формы жизни. Исследователь должен видеть эту избирательность, даже когда ее результат оказался исторически плодотворным.