Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 3

Культурная память сохраняет прошлое не как склад неизменных предметов. Она связывает его с образом сообщества, с тем, что люди считают достойным продолжения [8]. В этом есть сила: человек получает жизнь длиннее собственной биографии. Есть и опасность: из прошлого могут исчезнуть голоса, мешающие благополучному рассказу о происхождении. Тогда верность наследию начинает означать верность удобной редакции наследства.

То же происходит с Римом. Можно увидеть в нём доказательство необходимости сильного центра, школу права, пример культурной восприимчивости или предупреждение об имперском присвоении. Каждый выбор замечает что-то существенное. Ошибка начинается, когда выбранная сторона объявляется полным объяснением и превращается в предписание будущему.

Различие опыта и ожидания, о котором пишет Козеллек, помогает удержать дистанцию между тем, что уже случилось, и тем, чего мы надеемся достичь [10]. Прошлое расширяет воображение, но не подписывает обещаний за будущее. Из существования римского соединения культур не следует, что следующая эпоха должна воспроизвести его способ власти. И из невозможности повторения не следует, что исторический опыт бесполезен.

Наследство становится плодотворным, когда позволяет поставить вопрос точнее. Например: может ли человек принимать участие в общем мире, не принимая всех оснований, которыми этот мир оправдывается? Кто вправе изменять общее правило? Может ли культура признавать свою неполноту, сохраняя чувство достоинства? Эти вопросы не являются римской инструкцией. Они возникают у нас при внимательном чтении римской истории.

Наследник не является владельцем прошлого

Культурное наследование отличается от передачи вещи. Получив вещь, можно закрыть к ней доступ и сохранить её в прежнем виде. Получив язык, правовую форму или философский вопрос, приходится употреблять их среди новых обстоятельств. Неупотребляемое содержание сохраняется как след, но перестаёт организовывать жизнь. Употребляемое неизбежно меняется. Поэтому желание сохранить наследие без изменения содержит внутреннее противоречие: живую верность пытаются обеспечить способом, пригодным для хранения предметов.

Из этого не следует, что всякое новое толкование одинаково убедительно. Наследник ограничен текстами, памятью о практиках, устройством самого вопроса. Нельзя приписать прошлому произвольное содержание, сославшись на необходимость обновления. Но ограничения не дают единственного ответа о будущем. Между сохранёнными свидетельствами и современной задачей остаётся пространство суждения. Именно в нём наследование становится ответственным действием.

Человек, ссылающийся на традицию, принимает на себя двойную обязанность. Он должен показать, что действительно слышит прошлое, включая неудобные для него стороны. И должен объяснить, почему выбранное продолжение уместно теперь. Одной древности недостаточно для второго; одной современной пользы – для первого. Без первой обязанности прошлое становится украшением уже принятого решения. Без второй – убежищем от необходимости решать.

Встреча с Римом особенно ясно обнаруживает эту двойственность. Можно учиться у способности соединять разные формы жизни и отвергать завоевание как способ придать соединению обязательную силу. Можно ценить право и видеть его историческую зависимость от неравенства статусов. Можно восхищаться латинской работой над греческой мыслью и не принимать социальную ограниченность образованного круга. Такая избирательность требует объяснения, но сама по себе не является неблагодарностью. Мы не обязаны повторять исторический мир целиком, чтобы признать ценность сделанного в нём.

Иное понимание верности ставило бы человека перед ложным выбором: либо принять наследие вместе со всякой несправедливостью, либо отказаться от него полностью. В действительности глубокая преемственность нередко начинается с обнаружения несоответствия между обещанием традиции и её устройством. Требование выполнить обещание шире, чем оно было выполнено прежде, может быть продолжением, хотя современникам кажется разрывом. Однако и здесь нельзя заранее присваивать себе роль единственного верного продолжателя. Чужое возражение входит в саму работу наследования.

Историческая благодарность получает зрелую форму, когда не требует оправдать победителя. Мы способны признать созданные связи и помнить тех, чьё положение эти связи ухудшили. Память о цене не уничтожает ценность достижения, но меняет способ обращения с ним. Оно перестаёт быть удостоверением правоты целого и становится опытом, который нужно разделить на действительные возможности и недопустимые условия их осуществления.

Вещи, которые организуют жизнь

Дорога соединяет места, но одновременно определяет, какие места будут соединены и кому станет легче действовать. Школа передает знания, но отбор знаний задает образ человека, которого общество стремится воспроизвести. Право разрешает столкновения интересов, но уже само определение допустимого интереса предполагает представление о собственности, достоинстве и обязанности. Материальный и институциональный каркас цивилизации не существует отдельно от ее понимания мира. Даже там, где участники не формулируют метафизических положений, их деятельность придает одним возможностям устойчивость, а другие делает трудными или почти немыслимыми.

Лэнгдон Уиннер, исследуя политические измерения техники, обращает внимание на то, что технические устройства и системы могут закреплять определенные отношения власти [9]. Для цивилизационного анализа отсюда следует необходимость рассматривать устройство вместе с порядком доступа, контроля и обслуживания. Сам по себе мост не обладает исчерпывающей политической программой. Однако решение о его расположении, способе использования и распределении расходов включено в общественный порядок. Техническое действие перестает быть нейтральным уже на уровне выбора проблемы, которую сочли достойной решения.

Римская инфраструктура дает предметную опору этому рассуждению. Одни и те же пути могли обеспечивать движение войск, административную связь, торговлю и повседневные перемещения. Существенно, что общее пространство становилось повседневно ощутимым. Оно поддерживалось действиями, для которых не требовалось каждый раз заново доказывать существование империи. Именно такая повторяемость превращает мировоззренческое представление об упорядоченном целом в практическую привычку. Но пользоваться общей дорогой не означает одинаково понимать порядок или одинаково выигрывать от него.

Для современного общества этот вывод особенно важен там, где решения выглядят исключительно организационными. Если человеческий труд учитывается только через количественные показатели, в управлении получает преимущество определенное представление о деятельности. Если образование строится вокруг немедленной полезности, оно затрудняет передачу тех знаний, польза которых становится видимой лишь через поколение. Если цифровая система допускает только заранее предусмотренные категории обращения, часть человеческого опыта не находит в ней места. Это не доказывает злого умысла создателей. Это показывает, что инструмент способен устанавливать пределы видимого раньше, чем эти пределы становятся предметом общественного спора.

Поэтому прибавить к действующей инфраструктуре правильные слова недостаточно. Этика ответственности должна изменить распределение полномочий, порядок оспаривания решения, правила хранения данных, способы финансирования и оценки результата. Иначе нравственное основание остается праздничным языком, а повседневное поведение воспроизводится другими средствами. Однако и подробный регламент не создает ответственности автоматически. Он может поощрять формальное соблюдение требования при исчезновении внимания к человеку. Связь смысла и института сохраняется только в постоянной работе толкования, обучения и проверки последствий.

Здесь обнаруживается предел любого цивилизационного проекта, уверенного в самодостаточности собственного основания. Невозможно однажды выбрать истинную антропологию, воплотить ее в институтах и считать задачу решенной. Воплощение меняет условия следующего действия, создает новые зависимости и порождает последствия, не входившие в замысел. Материальный каркас обладает инерцией. Даже признание ошибки не позволяет немедленно отменить вложенные ресурсы, профессиональные интересы и привычные способы жизни. Проектная способность потому включает умение заранее оставлять пространство для пересмотра собственных воплощений.

Связь метафизики и инфраструктуры не делает человека пленником законченной системы. Она определяет реальную трудность изменения. Будущее нельзя построить одним провозглашением ценностей, но нельзя свести и к технической перестройке. Если новое учреждение требует от людей поведения, которому нигде не учат и которое нигде не поддерживается, его норма остается внешней. Если же новая ценность не получает способов действия, она постепенно превращается в свидетельство о желательном, бессильное перед привычным. Синтез должен пройти между этими двумя видами бессилия.

Как идея обретает повседневную силу

Текст можно уважать и не жить в соответствии с ним. Между признанным учением и привычным действием лежат школа, семья, суд, служба, распределение обязанностей. Именно здесь решается, останется ли мысль знаком принадлежности к образованному кругу или изменит отношения людей.

Представим учреждение, которое объявляет уважение к человеку своим главным принципом. Для посетителя это объявление почти ничего не значит, пока он не знает, как объяснить необычное обстоятельство и кто вправе его услышать. Если сотрудник сочувствует, но не имеет полномочий изменить решение, нравственный язык и устройство действия расходятся. Если полномочия есть, но воспользоваться ими можно только по знакомству, принцип превращается в преимущество приближённых. Идея становится общей лишь тогда, когда незнакомый человек способен встретить её действие.

Этот мысленный пример не объясняет римское управление. Он помогает заметить исторический вопрос: какими путями общее содержание входит в отношения, доступные разным людям? Исследование Вулфа о Галлии показывает, что провинциальная жизнь складывалась при участии местных обществ, внутри отношений обмена, власти и культурного изменения [2]. Участники не были пустым пространством, на которое центр наносил одинаковый рисунок. Они действовали, выбирали и приспосабливали новые формы к собственным отношениям.

Но участие в изменении не равно равному праву определять условия. Можно активно действовать внутри порядка, которого не выбирал. Можно получить новые возможности и сохранить зависимость от того, кто разрешает ими пользоваться. Поэтому история провинциального усвоения не становится ни рассказом о чистом принуждении, ни историей свободной встречи равных. У неё более трудный предмет: люди способны создавать новое внутри неравных отношений, а созданное ими способно одновременно расширять жизнь и закреплять подчинение.

Общий язык права важен именно этой двойственностью. Он делает требования предсказуемее и позволяет обсуждать спор в форме, выходящей за личную близость. Одновременно право определяет, кто признаётся участником и какие различия получают обязательную силу. Правовая упорядоченность сама по себе не даёт ответа на вопрос о справедливости установленных положений [4; 6].

Поэтому наследие нельзя оценивать только по продолжительности существования. Устойчивость показывает, что порядок умел воспроизводить себя; она ещё не говорит, что каждому было справедливо в нём жить. И всё же устойчивость нельзя считать нравственно пустой. Разрушение связей лишает людей не только навязанной формы, но и предсказуемости, обучения, помощи. Перед нами не выбор между безупречным целым и свободой вне всякого целого. Перед нами работа над устройством общей жизни, которая всегда больше отдельных добрых намерений.

Учебная задача между двумя мирами

Чтобы увидеть работу перевода, полезно временно уменьшить исторический масштаб. Представим учителя, которому нужно подготовить ученика к участию в общественной жизни. Он располагает текстом, выросшим из другой культуры, собственным языком и ожиданиями семей, для которых образование должно иметь понятный результат. Перед ним сразу несколько задач. Ученик должен понять довод, научиться пользоваться им и сохранить способность заметить, когда привычное употребление искажает прочитанное. Эти задачи могут расходиться. Быстрое усвоение готового ответа ещё не означает умения рассуждать; свободное рассуждение не всегда помогает занять ожидаемое место.

Это мысленная реконструкция образовательной трудности, а не описание конкретной древней школы. Она позволяет яснее прочесть начало трактата «Об обязанностях», где соединение греческих и латинских занятий связано с передачей философского рассуждения следующему поколению. Здесь важна сама направленность передачи: текст предназначен тому, кто должен действовать после автора. Читателю передают не только вывод, но и средства продолжать рассуждение в обстоятельствах, которых наставник не сможет полностью предусмотреть [98, I, 1–6].

Допустим, ученик научился воспроизводить определение долга и узнавать примеры достойного поведения. Пока примеры совпадают с ожиданиями окружающих, образование выглядит успешным. Испытание начинается, когда один и тот же язык позволяет обосновать противоположные поступки. Верность близкому кругу требует защитить своего; обязанность не причинять несправедливость требует признать его вину. Если учитель отвечает только ссылкой на собственный авторитет, содержание передано вместе с зависимостью от толкователя. Если он помогает различить основания, ученик приобретает возможность употребить полученное знание против удобства самой школы.

У такой передачи есть цена. Человек, который способен рассуждать самостоятельно, может отвергнуть вывод наставника. Образовательная преемственность поэтому не сводится к сохранению числа сторонников. Она может состояться именно тогда, когда ученик меняет заключение, удерживая требовательность к основаниям. Для института это неудобный результат: верность методу видна хуже, чем согласие с ответом. Но если школа признаёт только согласие, она постепенно заменяет обучение проверкой принадлежности.

Возражение против этого вывода серьёзно. Не всякий спор ученика свидетельствует о понимании. Неподготовленный человек способен отвергнуть трудное рассуждение потому, что оно ограничивает его желание. Следовательно, право возражать не отменяет необходимости учиться. Нужно различить два вопроса: располагает ли участник знаниями для определённого суждения и сохраняет ли он достоинство, когда этих знаний пока недостаточно. Ошибка в первом вопросе требует объяснения, упражнения или проверки. Она не даёт наставнику неограниченного права решать второй.

Так возникает более определённое понимание культурного наследования. Воспроизводиться должны не любые выводы прошлого, а различимые способы работы: как ставят вопрос, к чему обращаются за основанием, как замечают противоречие. При этом формы работы тоже подлежат пересмотру. Если они допускают к обсуждению только заранее привилегированный круг, расширение круга способно изменить саму постановку вопроса. Наследник получает не неприкосновенный инструмент, а ответственность проверить, кому этот инструмент был недоступен.

Текст и возможность им воспользоваться

Наличие перевода ещё не делает знание общественно доступным. Представим, что сложное правило изложено на общем языке, но для его применения нужно потратить время, которого у большинства нет. Один человек знает, как представить случай, другой не понимает, какие обстоятельства считаются существенными. Формально перед ними один текст; практически они располагают разными возможностями. Такое различие важно и для исторического чтения, и для современного проекта, но выводы в этих двух областях требуют разных свидетельств.

Историк должен установить, кто владел языком, где обучался, с какими видами деятельности было связано обучение. Современный устроитель обязан дополнительно спросить, какой доступ он собирается обеспечить. Нельзя приписать древнему институту сегодняшнее обещание всеобщей защиты, а затем оценить его только за несоблюдение этого обещания. Но нельзя и выдать историческую эффективность ограниченного образования за достаточную модель справедливого будущего. Между исследованием прежней функции и выбором новой нормы лежит самостоятельный довод.

Вернёмся к условной школе. Она открывает занятия для людей, которых прежде не принимала. Число слушателей растёт; содержание остаётся прежним. Через некоторое время выясняется, что новые участники реже завершают обучение. Самый быстрый вывод состоит в том, что они хуже подготовлены. Это может быть верно, однако сам факт ещё ничего не объясняет. Требуется выяснить, где возникает затруднение: в исходных знаниях, устройстве занятий, обязанности работать, способе проверки или отсутствии возможности переспросить. Различные причины требуют разных изменений.

Если проблема заключается в недостающей подготовке, простое облегчение итогового требования способно обесценить результат. Если проблема в неявном языке задания, увеличение числа упражнений только продлит непонимание. Если ученик не может присутствовать в установленное время, ещё более подробное объяснение нормы не создаст ему свободных часов. Примерпоказывает, почему распространение культурной формы нельзя оценивать одним числом принятых участников. Нужно установить, какую именно возможность они получили и за счёт какой работы она поддерживается.

Появляется и противоположная опасность. Забота об условиях может превратиться в презумпцию бессилия. Нового участника начинают считать неспособным к требованию ещё до проверки его действительных возможностей. Ему предлагают облегчённый путь, который закрывает дальнейшее продвижение, или постоянное сопровождение, из которого трудно выйти. Тогда помощь закрепляет различие, которое должна была уменьшить. Справедливое расширение доступа нуждается одновременно в поддержке и в возможности избавиться от навязанной роли поддерживаемого.

Для нашей книги это уточняет связь между идеей и институтом. Идея становится общественной силой не потому, что её признали многие, а потому, что возникли способы пользоваться ею без постоянного личного разрешения её носителя. Однако и такой результат не окончателен. Установленная возможность может постепенно стать привилегией новых специалистов. Поэтому исследование передачи продолжается после учреждения школы, издания перевода или принятия общего правила: кто теперь способен исправить его употребление и кто снова оказался вынужден просить заступничества.

Преемственность после смены носителя

Ещё одно испытание начинается со сменой человека, на котором держалась работа. Пока способный посредник присутствует лично, он замечает недоразумения, удерживает связи и исправляет то, чего не предусмотрено правилом. Его успех легко принять за свойство созданной системы. После ухода выясняется, что никто не знает, как различались случаи, почему делались исключения и какие обязательства были приняты перед участниками. Наследникам переданы записи, но не передана способность продолжать действие.

Из этого не следует требование записать каждое возможное решение. Полная инструкция невозможна, а попытка её создать способна поглотить силы, необходимые для самой работы. Важно другое: какие знания должны быть общими, какие полномочия ограничены предметом и каким образом новый участник учится замечать незнакомый случай. Передача включает практику различения. Она требует доступных примеров, возможности задавать вопросы и условий, при которых признание непонимания не становится немедленной потерей положения.

Предположим, прежний руководитель поддерживал справедливость личным вмешательством. Формальные правила оставались жёсткими, но он узнавал о трудных случаях и помогал. После смены руководителя исключения исчезают. Можно сказать, что новый человек менее добр; это ничего не объясняет в устройстве преемственности. Если доступ зависел от случайной осведомлённости одного лица, прежний успех уже содержал уязвимость. Устойчивый результат требует передать возможность обнаружения случая, а не только надежду на следующего благожелательного распорядителя.

Обратный случай не менее важен. Старое правило иногда продолжает работать лучше, чем новый руководитель понимает. Он видит внешнюю сложность, отменяет промежуточные действия и получает более быстрый процесс. Позже обнаруживается, что убранная задержка позволяла исправить ошибку до необратимого результата. Следовательно, критика наследуемой формы должна исследовать её функцию. Устаревший вид не доказывает ненужности, как почтенный возраст не доказывает полезности.

Такое рассуждение сохраняет открытым вопрос о римском наследии. Его последующая жизнь не требует представлять прошлое единым замыслом, который бесконечно передавали дальше. Можно исследовать продолжение отдельных функций, изменение способов обучения и новое употребление знакомых понятий. При этом удачный перенос одной формы не удостоверяет всего исходного порядка. Наследование имеет определённый предмет; именно определённость позволяет одновременно признавать полученное благо и отказываться от связанного с ним подчинения.

Римский опыт поэтому нужен нам как школа внимания к посредствующим звеньям. Между мыслью и историческим результатом работают люди, языки, способы подготовки и распределение полномочий. Убрать эти звенья из объяснения означает приписать идее действие, которого она сама совершить не могла. Увидеть их – значит получить более скромный, но пригодный для продолжения вопрос: какую работу предстоит воспроизвести сегодня и кто сможет указать, что она перестала служить человеку.

История оставляет возможность начала

Во втором томе диагноз цивилизационного кризиса был связан с морфологическими моделями рождения, зрелости и распада культур. Но переход от повторяемого отношения к неизбежной судьбе меняет статус рассуждения. Сходство нескольких исторических траекторий еще не устанавливает закона, по которому всякая культура обязана пройти одни и те же стадии. Даже верно замеченная тенденция действует среди других тенденций и может изменять свое значение при изменении среды.

Метафора возраста становится опасной в тот момент, когда заменяет объяснение. Человек не может отменить биологическое старение, но общество не является единичным организмом с одним телом и одним временем жизни. В нем одновременно существуют старые институты, новые поколения, умирающие навыки и возникающие формы сотрудничества. Если назвать целое старым, невозможно без дополнительного исследования установить, какая его часть утратила способность к изменению. Иногда кризис одного порядка освобождает возможности другого. Иногда разрушение действительно уничтожает условия развития. Сам образ цикла не позволяет заранее различить эти исходы.

Рассмотренное выше различие опыта и ожидания приобретает здесь ещё одно значение [10]: оно помогает отделить историческое условие от предрешённого исхода. Прошлое не дает полного перечня того, что еще может произойти. Но будущее не становится свободным полем замысла только потому, что оно не повторяет прежнего. Действующие люди наследуют языки, учреждения и необратимые последствия чужих решений. Их способность начать новое существует внутри этих условий, а не за их пределами.

Поэтому субъектность следует отличать от суверенного авторства истории. Общество может выбирать направление действия, но не способно заранее располагать всеми его последствиями. Ханна Арендт связывает человеческое действие с возможностью начинания и одновременно с множественностью участников, из-за которой действие не подчиняется своему инициатору как изготовленная вещь [11]. Применительно к нашей задаче это означает, что цивилизационный проект не может быть чертежом, исполняемым историей. Он представляет собой ответственное предложение, которое входит в мир других предложений, сопротивлений и непредвиденных обстоятельств.

Идея метанойи сохраняет здесь особое значение. В религиозной традиции она не исчерпывается интеллектуальным пересмотром взглядов и связана с преображением жизни. В рамках сравнительного исследования мы не вправе автоматически переносить весь этот смысл на общество как коллективного человека. Но можем поставить вопрос о способности людей изменить основания собственного действия. Такой поворот начинается тогда, когда прежний критерий успеха перестает казаться достаточным и сам становится предметом суждения. Общество замечает не только ошибки достижения цели, но и возможную ошибочность самой цели.

Метанойя в этом ограниченном общественном смысле не гарантируется тяжестью кризиса. Страдание способно вести к ответственности, но способно усиливать страх, жестокость и стремление передать решение безусловной власти. Опыт катастрофы не содержит готовой педагогики. Для преобразования нужны язык осмысления, сообщества доверия, доступ к достоверному знанию и возможность действовать без требования немедленной безошибочности. Без таких условий призыв к духовному перевороту может стать еще одним способом обвинить людей в том, что они не сумели выйти из положения, где отсутствовали средства выхода.