Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 3

Похожая ситуация возникает, когда некоторое состояние сначала описывается как отклонение от средней величины, а затем это отклонение получает нравственный смысл. Среднее является свойством распределения. Желаемое выражает оценку. Они могут совпадать, но не совпадают по определению. Редкий талант статистически необычен; распространенная привычка может причинять вред. Перенос языка нормы между статистикой, воспитанием и оценкой личности способен скрыть смену предмета. Тогда общество не замечает, что под видом установления факта уже предъявило человеку требование стать определенным образом устроенным существом.

В цивилизационном исследовании такой перенос особенно опасен. Слово «традиционный» может обозначать частоту исторического воспроизводства, нормативный образ или современную программу восстановления. Это разные значения. Практика могла часто воспроизводиться потому, что поддерживалась господством, а не потому, что выражала наиболее глубокий идеал традиции. Идеал, напротив, мог сохраняться именно как критика господствовавшей практики. Если не различать эти уровни, историческая устойчивость автоматически превратится в свидетельство нравственной правоты. Генеалогическая проверка позволяет удержать разницу между долговечностью формы и основанием ее ценности.

Однако критика власти сама должна сопротивляться чрезмерному обобщению. Урок, медицинское обследование, тюремный надзор и научная дискуссия могут включать наблюдение и асимметрию знания. Из этого не следует их нравственное тождество. В противном случае исследователь перестанет видеть различия в целях, допустимых действиях, степени принуждения и возможности несогласия. Понятие власти станет настолько широким, что перестанет объяснять, чем одна человеческая связь отличается от другой. Способность обнаружить общий механизм важна лишь вместе со способностью различить формы его употребления. Без этого подозрение превращается в заранее известный ответ.

В эссе «Субъект и власть» Фуко определяет властное отношение через воздействие на возможные действия другого. Такое отношение предполагает поле возможностей и потому отличается от ситуации, в которой действие полностью заменено физическим принуждением. Образ субъекта, всецело изготовленного безличной системой и лишенного всякой способности отвечать, не исчерпывает этой постановки вопроса. Анализ направлен на способы, посредством которых человек становится субъектом и оказывается связан с определенной идентичностью [19]. Дальнейшие выводы о свободе потребуют отдельного рассмотрения. Здесь существенно, что сама возможность сопротивления не находится за пределами анализируемого мира.

Для настоящей книги отсюда следует отказ от слишком легкого противопоставления цельной традиции и раздробленного современного субъекта. Традиция тоже образует человека через именование, воспитание, распределение ролей и признание одних поступков достойными, а других недопустимыми. Само по себе это еще не обвинение. Без передачи языка и навыков человеческий мир не воспроизводится. Но формация человека должна быть открыта исследованию, особенно там, где она объявляет себя только заботой. Название «забота» не отменяет властного измерения отношений, как наличие властного измерения не отменяет возможности действительной заботы.

Поэтому фукоянский вопрос полезен новому синтезу прежде всего как проверка его собственной видимости. Необходимо установить, что именно проект умеет различать в человеке, когда признает его участником будущего, какие черты делает значимыми, какие оставляет без языка и какие превращает в помеху. Эта проверка не решает заранее вопроса о правоте проекта. Она лишает его возможности считать свое описание человека прозрачным и окончательным. Но даже исторически внимательное описание зависит от слов, которым поручено удерживать смысл. Вопрос о границах этого поручения ведет к деконструкции.

Контекст и право различия на голос

Устойчивый язык необходим всякому общему действию. Если значение слова каждый раз приходилось бы создавать с нуля, невозможно было бы ни обещание, ни обучение, ни передача закона. Однако именно способность слова повторяться позволяет переносить его в ситуации, которые не были предусмотрены первоначальным употреблением. В «Подписи, событии, контексте» и других текстах, включенных в «Limited Inc», Деррида исследует повторяемость знака и невозможность окончательно замкнуть все контекстуальные условия его действия. Значение не принадлежит намерению говорящего как вещь, которую можно передать без изменения. Это не означает, что всякое прочтение равно всякому другому или что определенные значения вообще недоступны [20].

Для понимания этого различия достаточно обратиться к обещанию. Человек может достаточно ясно обещать вернуться в определенный день. Его слова допускают проверку и не превращаются в произвольную игру лишь потому, что существует контекст. Но внезапное бедствие, болезнь другого человека или изменение обстоятельств способны поставить вопрос, чего именно требует верность обещанию. Повторение исходной фразы не разрешает все возможные случаи ее осуществления. При этом наличие трудного случая не стирает различия между исполнением обещания, вынужденным отказом и сознательным обманом. Контекст усложняет суждение, сохраняя необходимость суждения.

Та же проблема обнаруживает предел чисто словарного сравнения цивилизаций. Можно подобрать понятия, переводимые словами «единство», «милосердие» или «порядок», и обнаружить привлекательное сходство. Но одинаковый перевод не устанавливает тождества функций. Одно понятие может обозначать состояние космоса, другое – нравственное требование, третье – историческую общность. Они будут по-разному связаны с образом человека и допускать разные способы применения. Синтез, построенный только на совпадении переведенных слов, получит вид согласия раньше, чем возникнет понимание предмета согласия. В дальнейшем именно этот разрыв потребует проверки, а не риторического заполнения.

Особая трудность появляется, когда одна сторона принимает собственный язык за нейтральное пространство встречи. Тогда другой стороне предлагается лишь найти подходящие эквиваленты. Если эквивалента нет, отсутствие воспринимается как культурный недостаток. Между тем оно может обозначать, что исходный вопрос организован иначе. В таком случае перевод требует изменения самого поля вопросов. Это не гарантирует взаимопонимания. Некоторые различия останутся существенными. Но признать их можно только после попытки услышать чужой ответ в его собственных связях, а не после проверки на совпадение с заранее подготовленным словарем.

Деконструктивная чувствительность важна и для универсальных понятий. Возьмем слово «участник». Оно кажется открытым и равным для всех, однако конкретная процедура может предполагать человека, который способен свободно перемещаться, быстро читать, непрерывно говорить и самостоятельно распоряжаться временем. Эти свойства не обязательно названы в определении. Они действуют через устройство ситуации. Формально общее приглашение будет доступно одним и почти неисполнимо для других. Выявление скрытой модели участника не отменяет ценности участия. Оно позволяет обнаружить расхождение между обещанием понятия и условиями его реализации.

При этом было бы ошибкой объявить всякую определенность исключением, которое подлежит немедленной отмене. Понятие работает потому, что различает. Без различения невозможно установить даже факт исключения. Задача состоит в том, чтобы исследовать, какое различие действительно относится к предмету, а какое незаметно превращается в основание неравной человеческой значимости. Требование компетентности у переводчика связано с характером работы. Требование, чтобы его жизненная история воспроизводила биографию большинства, нуждалось бы в совершенно другом обосновании. Оба требования способны принять одинаковую грамматическую форму, однако их смысл и оправданность различаются.

В «Силе закона» Деррида связывает деконструкцию с напряжением между правом и справедливостью. Право исторически установлено, выражено в текстах и допускает пересмотр. Требование справедливости не исчерпывается действующей системой правил. При этом обращение к единичному случаю не избавляет от необходимости знания правил, расчета и решения. Несводимость справедливости к правовой формуле не дает разрешения на произвольное действие [21]. Здесь важно удержать именно напряжение. Если считать право уже завершенной справедливостью, становится непонятным основание его критики. Если считать всякое правило помехой справедливости, становится непонятным, как отличить требование другого человека от собственного произвола.

Тема невысказанного получает самостоятельное выражение у Лиотара в «Распре». Он исследует конфликт, который нельзя справедливо разрешить посредством одного правила суждения, потому что такое правило лишает одну из сторон средств выразить причиненный ей ущерб. Существенна возможность ситуации, в которой отсутствие убедительно предъявленной жалобы не свидетельствует об отсутствии вреда. Пострадавший может не располагать признанным языком доказательства [22]. Эта мысль не позволяет автоматически считать всякую невыраженную претензию истинной. Она заставляет различать отсутствие события и невозможность представить событие в установленной форме.

Представим общину, для которой место захоронения предков является частью связи между поколениями. В споре о преобразовании территории ей предлагают назвать только рыночную стоимость участка. Предложение может сопровождаться точным расчетом и готовностью заплатить повышенную цену. Однако жалоба общины касается не только утраты имущественного объекта. Если обсуждение допускает лишь цену, ее возражение будет выглядеть неразумным отказом от выгодной компенсации. Чтобы понять конфликт, необходимо сначала признать различие между возмещаемой потерей имущества и разрывом отношения, которое участники считают не подлежащим такой замене.

Из этого не следует, что любое сакральное отношение должно безусловно определять исход любого спора. Такое заключение заранее наделило бы одну сторону привилегией, которую мы только что поставили под вопрос. Следует другое. Решение нельзя считать обоснованным лишь потому, что возражение не прошло через форму, не способную выразить его содержание. Сначала требуется установить, о какой потере идет речь. Даже если конфликт останется неразрешимым в желаемом для сторон смысле, он перестанет быть ложно представленным как столкновение рациональности с непониманием собственной выгоды.

Особенно легко исчезают те различия, которые не имеют влиятельного представителя. Развитая доктрина способна предъявить себя в споре, назвать свои основания и потребовать уважения. Неоформленный опыт значительно слабее. Он может присутствовать в паузах, отказе говорить на предложенном языке, неспособности объяснить, почему формально правильное обращение переживается как унижение. Философия не должна превращать такую неспособность в доказательство исключительной глубины. Но она не вправе и объявлять молчание пустотой. Иногда сначала приходится изменить вопрос, чтобы ответ вообще стал возможен.

Для проекта нового синтеза это означает двойную проверку. Недостаточно обеспечить присутствие больших традиций, если внутри каждой из них говорить могут только признанные хранители общего языка. Различие существует между цивилизациями и внутри них, между учением и опытом, между публичным представлением целого и жизнью человека, которому отведено место в этом целом. Синтез, соединяющий авторитетные доктрины, способен оказаться столь же глухим к такому человеку, как порядок, который он собирался преодолеть. Поэтому широта собранного наследия еще не свидетельствует о полноте внимания.

Достижение рассмотренной критики состоит в изменении самого предмета философской добросовестности. Теперь требуется проверять не только логическую связность проекта, но и способы, которыми он делает некоторые свидетельства слышимыми, а другие заранее лишает значения. Требуется различать надежное знание и расширение его полномочий, историческое происхождение и нормативное оправдание, общую формулу и ее неравномерное действие. Эти различения сохраняют силу при любом дальнейшем выборе цивилизационных ресурсов. Но именно их серьезное принятие выводит к следующей трудности. Обнаружить неполноту основания еще не значит установить, каким образом действовать, когда решение необходимо, а окончательно свободного от исключений языка не существует.

От разоблачения к обязанности действовать

У критики есть соблазн принять разоблачение за завершённое освобождение. Как только показано, что привычная норма имеет историю, будто бы достаточно отойти от неё. Но люди продолжают зависеть друг от друга и нуждаются в решениях. Нужно распределять ограниченную помощь, учить детей, оценивать опасность, прекращать насилие. Отсутствие окончательного обоснования не останавливает действие. Оно может лишь передать его тем, кто умеет обходиться без оправданий.

Поэтому следует различать отказ от единственной всеобъемлющей картины мира и отказ объясняться друг с другом. Первый может быть результатом серьёзного размышления. Второй оставляет общую жизнь без нравственного содержания. Даже если ни один участник не обладает последним словом, он способен предложить довод, выслушать возражение и изменить решение.

Сильное возражение против нашей исходной критики показателей звучит так: без общего измерения всё решит личная симпатия. И действительно, неформальная оценка бывает непрозрачной, пристрастной и унизительной. Человеку без покровителей понятное правило может дать больше свободы, чем обещание индивидуального внимания.

Значит, задача заключается не в возвращении от чисел к безусловно доброму человеку. Нужно понять назначение измерения, границы его пригодности и возможность исправить то, что оно упускает. Сравнение способно помогать справедливости, когда не выдаёт выбранную меру за полное описание жизни. Общее правило защищает от прихоти, но нуждается в способе услышать обстоятельство, которое не было предусмотрено.

Это уже положительная задача. Она не возникает вопреки критике; критика сделала её точнее. Вместо требования довериться системе или отказаться от неё целиком мы спрашиваем, как устроить её ответственность перед людьми.

Субъект после критики автономии

Критика самодостаточного субъекта оставляет после себя вопрос, который нельзя устранить повторением самой критики. Если человек складывается в языке, воспитании, телесном опыте и отношениях власти, каким образом он отвечает за поступок? Вывести действие за пределы этих связей невозможно. Причинная обусловленность сама по себе не отменяет ответственности. Проблема возникает, если из объяснения человека полностью устраняют способность воспринимать доводы, контролировать поступки и изменять их. В такой модели угнетатель и угнетенный оказываются одинаково безличными результатами системы, а требование освобождения теряет адресата, способного на него ответить. Между мифом о человеке, создающем себя из ничего, и растворением человека в обстоятельствах необходимо найти пространство действительной способности действовать.

Поздний Фуко позволяет поставить этот вопрос внутри самой критической традиции. В интервью «Этика заботы о себе как практика свободы» освобождение от конкретного подчинения отделяется от практик, посредством которых свободой пользуются. Устранение запрета не предрешает последующего отношения человека к себе и другим. Забота о себе поэтому не равнозначна частному благополучию или уходу от политики. Она касается работы над способом существования, в том числе над тем, как человек участвует в отношениях власти. Субъект здесь не возвращается в качестве неизменной первоосновы, но и не исчезает. Он образуется в практиках, которые способен частично преобразовывать. Эта позиция существенно сложнее тезиса о всевластии внешних структур [19, «Этика заботы о себе как практика свободы»].

Для дальнейшего исследования из этого различения следует возможность мыслить свободу как приобретаемую способность. Ребенок не выбирает язык, на котором впервые узнает собственное имя, однако позднее может возражать на этом языке учителю. Унаследованное понятие справедливости может дать ему основание критиковать порядок, посредством которого оно было передано. Зависимость от культурной среды и способность судить о ней сосуществуют. Более того, первая иногда служит условием второй. Человек обращает против произвола обещания, которые услышал от самой власти, и требует последовательности от традиции, научившей его различать достойное и недостойное.

У Фуко забота о себе связана с отношением к другим и с ограничением злоупотребления властью. Поэтому дальнейшее возражение относится к самоформированию, отделенному от этих условий. Абстрактная способность изменять себя может быть направлена на господство, самоизоляцию или безразличие к последствиям. Само по себе авторство собственной жизни не объясняет, почему другой человек имеет право предъявить мне требование. Эстетическая цельность биографии совместима с жестокостью. Если проверять поступок только его соответствием выбранному образу себя, последовательный угнетатель окажется в более выгодном положении, чем колеблющийся человек, который отказывается от прежних убеждений ради чужой боли. Необходима связь между самоформированием и обязательством перед тем, кто не включен в мой замысел.

Здесь полезно обратиться к Рикёру, не записывая его задним числом в постмодернисты. В «Я-сам как другой» личная идентичность раскрывается через различение сохраняющейся одинаковости и самости, способной удерживать обязательство во времени. Рассказ о себе связывает изменения жизни, но не дает человеку единоличного права определять ее смысл. Этическое стремление соединяет благую жизнь, отношения с другими и справедливые институты. Благодаря этому субъект рассматривается одновременно как способный и уязвимый. Практическое суждение требуется именно потому, что применение нормы к чужой жизни не исчерпывается правильной классификацией случая [23].

Обещание обнаруживает эту структуру особенно отчетливо. Человек обещает, еще не зная всего, что с ним произойдет. Он связывает будущее действие с нынешним словом, хотя его желания могут измениться. Другой получает возможность рассчитывать на него. Ответственность возникает в промежутке между изменчивостью человека и устойчивостью ожидания, которое человек создал. Для этого не требуется доказать, что личность представляет собой неподвижную субстанцию. Достаточно признать, что изменение желаний не отменяет автоматически обязательств. Иначе всякое серьезное отношение зависело бы от последнего состояния того, кто располагает большей свободой уйти.

У Арендт обещание связано с непредсказуемостью действия, а прощение – с его необратимостью. Люди действуют среди других людей и потому не распоряжаются всей цепью последствий. Возможность начинать новое не превращает их в создателей социального мира по заранее известному чертежу. Обещание создает ограниченную устойчивость там, где полного контроля быть не может. Прощение, со своей стороны, позволяет не свести будущее человека к однажды совершенному поступку. Эти способности принадлежат отношениям между людьми и предполагают множественность участников [11]. Для проектирования существенна сама постановка задачи – как удерживать ответственность, не требуя от действующего лица невозможного всеведения.

Такое понимание помогает избежать двух противоположных ошибок. Первая состоит в том, чтобы возложить последствия устройства целой системы на человека, которому оставлена лишь формальная возможность выбора. Вторая – в том, чтобы прикрыть словом «система» действия тех, кто определяет правила и извлекает из них преимущества. Между этими случаями лежит множество степеней участия. Тот, кто исполняет распоряжение под угрозой лишиться средств существования, и тот, кто устанавливает эту угрозу, не обладают одинаковой свободой. Однако различие возможностей требует более точного распределения ответственности, а не отказа от самой категории.

Из этого следует требование к институту, желающему получить ответственных участников. Он должен предоставлять им средства узнавать о последствиях и возможность изменять решение. Нельзя всерьез требовать нравственной самостоятельности от сотрудника, которому запрещено видеть основания порученной операции, а затем обвинять его в том, что он не остановил вред. Нельзя также объявлять личность автономной, заранее делая несогласие практически неосуществимым. Ответственность имеет материальные условия – время для суждения, доступ к знанию, защищенное пространство возражения, распределение полномочий. Образ человека проверяется здесь устройством рабочего места и процедурой принятия решения, а не только философской формулой.

При этом способность отвечать за свои действия нельзя превращать в меру человеческого достоинства. Младенец, человек с тяжелым нарушением сознания или тот, кто временно утратил возможность говорить, не перестает быть адресатом заботы. Если право на уважение зависит от полноты участия в рациональном обсуждении, наиболее уязвимые оказываются за его пределами именно тогда, когда нуждаются в защите. Следовательно, субъект ответственности и носитель достоинства не совпадают по объему. У одних людей имеется большая способность принимать обязательства, чем у других, но из этого не следует большая ценность их существования. Проект, не удерживающий данного различения, рискует сделать развитость функций условием принадлежности к человеческому сообществу.

После критики автономии субъект может быть восстановлен как конечный участник общих отношений, способный отвечать в пределах своих возможностей и обязанный расширять их там, где от него зависят другие. Такая реконструкция еще не устанавливает единственную верную антропологию. Она обозначает предмет предстоящего сравнения. Разные традиции могут по-разному объяснять источник свободы, природу личности и смысл обязательства. Но каждой предстоит показать, каким образом из ее объяснения возникают действующие люди, которым не приписывают всемогущества и которых не освобождают от ответственности ссылкой на обстоятельства. Этот переход от образа человека к условиям совместного действия ведет к проблеме общего блага.

Ответственность при разделённом знании

Сложнее случай, в котором ни один участник не видит действие целиком. Один определяет, какие сведения собирать; другой готовит расчёт; третий утверждает распределение; четвёртый сообщает результат. Каждый способен честно сказать, что не располагал частью существенных данных. Однако из добросовестности отдельных исполнителей ещё не следует добросовестность общего устройства. Вопрос заключается в том, было ли кому-либо поручено сопоставить части и мог ли этот человек получить необходимые сведения.

Предположим, сотрудники знают о жалобах по отдельности и считают каждую исключением. Руководитель видит только общее число обработанных обращений. В таком устройстве повторяемость ошибки не становится знанием ни для кого. Первое необходимое исправление – создать возможность связать случаи между собой. Но из этого не следует собирать всю частную жизнь каждого заявителя. Для обнаружения повторяющейся причины могут быть достаточны сведения об основаниях отказа и ходе пересмотра. Обязанность знать имеет предмет; её нельзя превращать в разрешение безгранично наблюдать.

Тогда ссылка на незнание требует различить три положения. Сведения могли быть недоступны при разумной организации работы; могли не дойти из-за устранимого разрыва; могли быть сознательно исключены из отчёта. Эти случаи нельзя оценивать одинаково. В первом важнее изменить решение после появления знания, во втором – восстановить обязанность передачи, в третьем – рассмотреть ответственность за сокрытие. Подробное распределение задач помогает установить различие, но само нуждается в проверке: не устроено ли оно так, чтобы всякий вред оставался между чужими компетенциями.

Индивидуальная ответственность здесь сохраняется вместе с обязанностью наладить совместное знание. Сотрудник не обязан самостоятельно расследовать всю организацию. Однако существенное несоответствие должно иметь адресата, которому можно его передать, а передача – оставлять возможность убедиться, что вопрос рассмотрен. Иначе требование личной совести становится предложением без всякой поддержки принять на себя риск, за который учреждение отвечать отказывается.

Общее благо между несогласием и решением

Общество может долго спорить о смысле достойной жизни, но не способно на тот же срок приостановить распределение воды, образование детей или восстановление разрушенного жилья. Поэтому различие убеждений становится политической проблемой не в момент, когда люди расходятся во мнениях. Оно становится ею тогда, когда необходимое совместное действие затрагивает людей с несовпадающими основаниями выбора. Решение нельзя вывести непосредственно из факта множественности. Но и устранение множественности не является условием всякого решения. Между этими крайностями существует область обоснованного сотрудничества, внутри которой участники согласуют действия, не принося в жертву все остальное содержание своих убеждений.