спирит-панк-опера «БэздэзЪ»

Тем временем серый человек получил еще несколько судорог удовольствия, сбросил их по хвосту куда-то дальше, заметил вдали другую цель, растерянно похлопал себя по узкой груди и тощим бедрам, будто проверяя карманы, еще раз огляделся, внимательно посмотрел на Ноя невидящими глазами и ушел.

Ной снял с пояса штурмовой нож, срезал проволоку с сапогов, поднялся и пошел к Вару, тот еле дышал. Удар щупальцы пришелся по ногам богатыря, Ной присмотрелся, но не увидел на них никаких заметных повреждений. Только лицо, голова и руки были сильно изранены колючей проволокой, а из-под левого разбухшего века медленно текла густеющая кровь. Ной ловко разрезал проволоку и аккуратно освободил от нее друга. Достал из лечебного подсумка бинты и быстро перевязал раны. Мимо прошло несколько рыкарских коней, один остановился неподалеку и стал мирно жевать сухую траву на прогалине. Похоже, на животных эти злые чары не действуют.

Ной подошел к броневику, открыл дверь десантного отделения, на руки ему выпало тело старцина, видно, он не смог справиться с ручкой и бился изнутри об закрытую дверь, пока не умер. Ной отнес его в сторону и положил на дно неглубокой воронки. Вернулся к боевой машине и с большим трудом втиснулся в кабину. Попробовал завести, получилось с пол-оборота, прекрасная новая техника, еще пахнет свежим маслом, краской и искусственной кожей, а мотор работает как башенные часики. Вышел из машины и пошел за Варом. В теле такая приятная сила, а на душе так спокойно, что все время хочется широко потянуться и вздохнуть поглубже зверовидским зевком. Да, это катастрофическое избиение, лучшие бойцы севера бегут бросая технику, возможно, теперь все панцарство падет под ударами нового дьявольского оружия. Увы. Но разве это все еще не жизнь? Разве солнце еще не светит в спины бегущим и не греет лица умирающим? И впереди, возможно, еще долгие минуты, часы, а может быть, и годы жизни. В могучем теле море силы, и воздух свежий и с дымной горечью. Ной широко потянулся и тряхнул головой.

Вдалеке из рощи при Марайской дороге снова показался ядовитый цветок. Благодаря своему новому бесстрашному зрению на этот раз Ной смог разглядеть: в его сердцевине едва угадывался размытый человеческий силуэт, а еще как будто бы от ореола тянулись ядовитые нити. Они веером расходились из точки, как поводки из руки загонщика. Ной насчитал пять поводков, и один из них – точно хвост долговязого с желтой полосой.

Ной поднял Вара на руки, отнес к машине, уложил в задний отсек между десантными скамьями. Вар разлепил сухие белые губы и сказал, что сейчас умрет от боли в ногах. Ной погладил его по мягким мокрым волосам и велел другу потерпеть, скоро он отвезет его домой. "Домой?" – удивился Вар и заплакал.

Броневик взлетел на Батаров холм, впереди открылся вид на канал. Ной ожидал увидеть перед переправами затор из массы солдат, но вместо этого оказалось, что бегущие и не пытались ими воспользоваться. Тысячами разноцветных муравьев они сбегали к воде, бросались в ледяную воду и плыли. На другой берег выбирались не все. Крошечные солдатики выползали на той стороне и продолжали свое решительное бегство. Лишь те, кому переправа попадалась прямо на пути, проходили посуху.

Ной высунулся в окно и посмотрел назад. Загонщика видно не было, но он чувствовал его приближение, казалось, что его нечистая сила пробивала защиту небесной конфеты Лютовика. Надо было торопиться. Далеко позади показались броневики и транспорты Соло. Своей ясной головой Ной понял, что неприятель переждал огневую подготовку тысячелетия в тылу и теперь под защитой нового дьявольского колдовства, в полном порядке выдвигается, чтобы нанестить удар по совершенно расстроеному противнику.

Ной знал, что ему делать – надо было поскорее вернуться в Бэздэз и доложить обо всем увиденном Лютовику.

За спиной раздались залпы, над головой прогудело, и далеко на северном берегу прогремели взрывы. Это последовал ответный огневой удар Соло. Ной вдавил газ, спустился с холма, проехал по одной из переправ и по Победимской дороге свернул на восток в сторону Ставрии. Сначала он видел только бегущих, но вскоре обогнал их и стал встречать по пути части, все еще изготовленные к наступлению.

Глава 9.5

Полею разбудил стрекот телефона из гостиной. Она поспала всего часа три – теперь сильно болела голова. Накинув халат и собрав гребнем волосы, она спустилась в гостиную. Как и ожидалось, Лютовик вчера не на шутку разгулялся. К вечеру пришли еще сотрудники из клиники, мастера наук с Бэздэза и пара преподавателей из Коряжинского устава. Лисовская тоже была вчера в ударе. Полея и Ягр наконец то отдохнули. Целый день без работы на Машине Цветка. В конце концов ей тоже надо отдохнуть, Лют – на полном серьезе говорил, что машина живая. Казимиров же от застолья уклонился и ушел к себе на квартиру в Гернике.

Телефон продолжал надрываться, Полея подошла, зевнула, потянулась для бодрости и сняла трубку.

Усталый голос резко представился адъютантом генерала Скврцова и срочно потребовал Лютовика к аппарату. Срочно!

Полея с трудом разбудила брата. Держа обеими руками больную голову и жалобно ругаясь, он дошел до телефона, взял трубку и долго молча слушал тревожную скороговорку. Сначала Лютовик сидел прямо и уставившись в стену, так будто читал на ней пророческие письмена, потом уткнулся ладонью в лоб. Полея испугалась, что это плохие новости о кузенах Оленичах, но Лютовик все сидел, слушал и растирал переносицу, так бывало когда он пытался сосредоточиться. Нет, случилось что-то другое. Полина тихонько включила радио. Знакомый голос радио ведущей с незнакомой интонацией перечислял города и селения, которые требовалось немедленно покинуть. Требов? Потайск? Ведь они же далеко в тылу?

“…в результате неожиданного встречного удара с применением неизвестной силы, воспрепятствовать которой войска были не в силах…

…из окружения пытаются пробиться и вывести гражданских войска 8-й, 12-й и ударной армий… дорога на Ставроссу южнее Плаверны остается под контролем сил обороны…”

Хлопнула дверь, в гостиную вбежал Казимиров с рукой на голове. Полина никогда не видела его таким напуганным. Он увидел, что Лютовик уже у телефона, прижался к стене и замер.

– Да, мне все ясно.. Я подумаю.. Пришлите мне своих людей. Да. Хорошо. Сейчас мне надо подумать. Да. Салют. – Лютовик повесил трубку. Уже и Яна, и один из коряжинских мастеров появились в гостиной. Не все гости были в состоянии вернуться вчера по домам и остались в гостевых спальнях. Пугающие новости с фронта были совсем свежими, еще минут двадцать назад по радио шла передача "Воскресный завтрак с Мариной". На часах без пяти одиннадцать. Лютовик поднялся со стула и тут заметил, что все на него смотрят.

– Катастрофа! – негромко воскликнул он и изобразил руками вокруг себя что-то вроде праздничного салюта. Полея покачала головой, братец еще не протрезвел.

К полудню Полея привела Лютовика в чувства, сводила в душ, дала ему настой солодки, чтобы прочистить желудок, отпоила его кофе со спиртовым маслом и двумя кружками молока. Лютовик все приговаривал: “Спрашивают меня, может, я знаю, что это и что им делать? Уснуть и не проснуться!. Применили неизвестное оружие… это им оно не известное… дали бы мне еще троих оратаев вовремя, и не было бы такого… ну Экстли… не ожидал, что у него так быстро получится.. догнал и обогнал… Лея, да убери ты эту кашу, не лезет уже! Давай сюда расширитель. Мне не до шуток…” – закончил он раздраженно. Но только после того, как братец доел кашу и яйцо, сестрица дала ему пол меры росы от последнего сеанса.

Лютовик, Лисовская и Казимиров ушли в башню к Машине Цветка, Ягра решили не будить, пусть выспится как следует – ему это нужно, а Полея уединилась в своей молитвенной норке и стала готовиться к новому сеансу. Хотя больше всего ей необходимо отдохнуть хотя бы двое полных суток.

Закрывшись в маленькой, как купе, келье под парадной лестницей, она села на кровать, включила настенный плафон и начала свой напев из "Последования к Венчанию".

Потом она бросила кости и выбрала по ним святые строки заговорной песни. Самым тяжелым было настроиться на должный лад. Когда получалось, то строки звучали как струны. Предельной сосредоточенности она пыталась достичь без использования расширителя, но сама глубина, на которую она опускалась вслед за музыкой заговоров, просила о росе. И когда глубина уже начинала умолять, Полея опускала на свечные весы кусочек овеществленной пустоты, похожий на камешек ладана, он вспыхивал розоватым огоньком, и келья наполнялась живыми нитями ароматного дыма, тогда текст перед ней превращался в город, строки причудливо изгибались и становились улицами, буквы становились живыми людьми и спешили по своим домам в подвальные святилища на торжественное таинство, там в тишине и полумраке они переодевались – заглавные знаки в жреческие мантии, а строчные – в певчие костюмчики, затем они строились короткими стихотворными строчками и, помолясь, начинали петь.

В этот раз Полине тяжело давалось прояснение, струны все не начинали звучать и не просили о глубине, вместо этого самой хотелось росы и спать. В довершении всего, вдруг приоткрылась дверь кельи и она почувствовала легкую руку на плече.

– Лея – услышала она встревоженный голос Лютовика и прекратила петь. Снова вернулась головная боль.

***

Первыми к мосту подошли стрелки из охраны Явроса. На той стороне стоял броневик. Из него никто не выходил. Стрелки, покричали. Никто не ответил. Решили подойти, но по непонятной причине не смогли приблизиться к машине ближе, чем на пару десятков шагов. Даль было невыносимо страшно.

Казимирова в это время вышел покурить в сад. Там он встретил перепуганного стрелка, он сказал что “Там, что-то странное”. Казимиров вышел из ворот Явроса и увидел, что за мостом стоит, чуть съехав на обочину, боевая машина. Казимиров закурил и пошел к мосту. На середине моста почувствовал, что еще несколько шагов и с ним случится что то плохое и остановился. Солнце отсвечивало от узких лобовых стекол броневика, не видно было, кто за рулем. Казимиров сунул руки в карманы, закусил сигарету, вжал голову в плечи и глядя под ноги, почти побежал до конца моста, на том берегу он сразу свернул влево и отбежал подальше от машины. Там он выдохнул, тщательно отряхнулся от чего-то невидимого, издал звук наподобие брезгливого раздраженного зевка и выплюнул сигарету, пропитавшуюся тяжелым приторно-электрическим вкусом.

Дверь броневика была открыта. В кабине за рулем сидел Ной, он выглядел скверно, бледно-желтый с ввалившимися в опухшие веки глазами. Он будто хотел что-то сказать, но не мог. Из кузова слышался монотонный стон. Казимиров пожалел, что сунулся к машине, на него навалилась тоскливая беспомощность. Он догадывался, что в кузове Вар, но проверять не стал. Легкое фантомное повреждение он итак, дурак, заработал, и уже чувствовал, как откуда-то из лесу из-под коряги за ним наблюдает окопная тварь. Полея ему легко бы помогла, но сегодня ей похоже предстоит и без того слишком много тяжелой работы.

К мосту подошел Лютовик. Позади него в воротах, сунув руки под мышки жреческой синей мантии, стояла Яна.

– Что там? – каркнула она.

– Здесь Ной и Вар. У них плохи дела. Зовите Полею – крикнул Казимиров, он всегда был рад, когда доводился случай сказать что-то Лисовской по делу. В остальных случаях, когда они пересекались в доме, он только мучительно придумывал фразы и темы, но ничего не успевал сказать, а Яна нарочито не обращала на него внимания. Чертова злая ведьма.

****

Вару казалось, что он в узкой норе вверх ногами, он задыхался от страха и от боли в развороченных ногах. Его раздирало два невыносимых ужаса: первый – что никто никогда не найдет его в этой проклятой норе и он задохнется здесь, другой – что тварь, искалечившая его, вернется, чтобы домучить его. Он ничего не слышал и не знал, где он. Раз или два сквозь темноту ему показалось, что его куда-то везут, может быть, в плен к Соло? Он пытался найти ампулу с ядом на груди, но снова забывался в тесном шатком аду.

Он будто проваливался с этажа на этаж, все глубже и глубже в какую-то невозвратную трухлявую яму, многоэтажную могилу, где нет дна. Вдруг, в очередной раз провалившись из очередной гнилостной тьмы, он как-то иначе приземлился и ударился обо что-то твердое и ровное. Он почувствовал, что лежит на спине. Больше ничего о своем состоянии и местоположении он понять не мог. Вдруг Вар услышал самый прекрасный голос на свете и почувствовал свет на разучившихся видеть открытых глазах.

– Варушка, братец. Не бойся. – услышал он голос Полеи Яворовой и почувствовал, как будто запах горячего печенья: “Неужели его спасут, матушки! Сироту и великана-недорослика. Матушки! Только бы не показалось.”

“Варушка, братец, потерпи, не бойся. Я помогу, – он почувствовал на своих ногах пару порезов, горячих, как поцелуи, ноги приятно раскалились, и из них будто бы стала обильно сливаться ядовитая слюна – перекипевшая, потерявшая свою злую силу и вонючая. Тяжелый смрад наполнил все вокруг, но боль вытекла из ног, и страх вытекал из груди как вода из сливного бачка. Ужас вылетел из сердца, как перепуганная сова из логова. Вар сразу стал видеть, видеть яснее, чем когда-либо. В его ногах сидел прекрасный, точнее сказать, величественно красивый женский ангел. Он как будто состоял из тысяч маленьких крылатых насекомых, похожих на бабочек, но маленьких, меньше, чем цветки незабудки, но от этого ангел не казался легким. Эти бабочки – только поверхность, а под ними литое золото или что-то еще дороже и тяжелее золота. Ангел колдовала иониным гимном над расщепленными, как деревья молнией, ногами Вара. Это была Полея, но такой он ее не видел, она была угрожающе красива, обнаженая, с тяжелой грудью, втянутым животом и бедрами, похожими на раскаленную печь, волосы ее распущены, и каждый шевелился, как живая добрая змея, изо рта ее шел красный свет, а глаза под веками горели, как стекло на трубке стеклодува. Это была живая богиня из металла и электричества.

Боль, вонь и страх прошли, будто их не было и даже быть не могло в этой хорошей и доброй жизни. Вар обнаружил себя на железном полу в накрененном кузове броневика, засыпанным пулеметными дисками. В распахнутые броневые створки он видел розовый зимний вечер, в ногах у него сидела, устало сутулясь, с лицом, закрытым растрепанной пшеничной гривой, Полея. Она была в странном костюме, похожем на покровы покойника и смирительную рубашку. Вар чуть отдышался, но почувствовал, что боль стала возвращаться.

Он застонал и испуганно и заелозил ногами:

– Поля, больно.

– Я знаю. Потерпи. – Она махнула куда-то рукой. – Все, ребят! Можно. Подходите, – крикнула она слабо.

В дверях фургона появились Казимиров и в нескольких шагах позади – Лютовик. Казимиров держал небольшой шприц, он аккуратно пролез к Вару и ввел что-то ему в шею. Вар почувствовал холод во рту и растворился, будто бы и его не было никогда.

Глава 10.1

7 декабря 911 года. Зэмбла.

Холос Сцилла проснулся от вдруг наступившей тишины. Машина остановилась.

“Приехали”, – сказал водитель и зевнул во всю пасть. Линас протер глаза сухими, пухлыми кулачками, проморгался. Дворники смахнули со стекла жидкую снежную кашу. Впереди, в свете фар черная блестящая дорога заползала под нижние ворота замка Бэздэз с лебединым гербом Герники и кленовым гербом Явроса.

Громадные царские ели смыкались над дорогой мохнатыми черными лапами, с них часто и звонко капало. Навстречу вышел автоматчик в брезентовом дождевике, свет его фонарика носился по черным лужам, как горящая такса в натянутом поводке.

– Проезжай! – крикнул он.

Линейный "Понтифик" Сциллы тронулся, за ним, угрюмо рыкнув моторами, двинулся броневик сопровождения.

Сцилла погладил саквояж со святыней Змеебритвой у себя на коленях. Вот она, виновница его незапланированного ночного путешествия. Прежний хранитель святыни умер, не оставив наследника. Сцилла решительно ввязался в борьбу за право стать новым хранителем и победил. Теперь он не просто магнат, владелец дюжины оружейных мастерских на острове Рыба-Кит – теперь ему открыты двери на в прикровенное общество Дельты.

Уже дважды он бывал на возлежаниях общества, где под масками родовых зверей собирались хранители святынь, совершали обряды Старой надежды, потом пировали всю ночь и под хмелем древнего, кругового кубка с табачной водкой, подняв чудные, старинные маски зверовидов и первозверей, самые важные люди Дельты с глазу на глаз могли обсудить насущные дела века сего. Раньше Холос думал, что на этих встречах происходят всевозможные срамные излишества, подобные легендарным оргиям древних обществ. И хоть он и был весьма пресыщен в своей роскошной магнатской жизни, но воображаемые картины свалки высочайших господ с прекраснейшими юными дивами волновала его не меньше, чем вероятные выгоды и новые связи. Однако оба минувших возлежания начинались как торжественные странные священнодейства, продолжались изнурительным обжорством и деловыми беседами, а заканчивались свирепыми попойками.

В этот же раз само проведение встречи казалось неуместным. Сейчас, когда враг разгромил лучшие, отборные силы Варвароссы изготовленные к наступлению и, сокрушая все на пути, рвался к Ставроссе, чтобы перегрызть Дунавскую глотку, именно сейчас требовалось провести зачем-то срочное внеочередное возлежание? Еще и в Бэздэзе, у черта на рогах.

С начала войны Холос работал при ставке в совете обороны, и хорошо справлялся. Поставки от него шли строго по плану, порядок на своих заводах он поддерживал железный и даже, пользуясь некоторыми свойствами военного времени, резко расширил свое влияние на острове Рыба-Кит, Васильков с его бесхребетным головой он практически подчинил, в совете острова его негромкий голос звучал весомее, чем бас самого мастера председателя, а теперь вдобавок он носитель священной Змеебритвы. Но у большой власти в маленьком крае оказалась и обратная сторона, после разгрома на Сквозном канале военное начальство выдвинуло Сцилле такие требования, под угрозой таких последствий в случае невыполнения, что последнюю неделю он если и спал, то только в дороге, между своими мастерскими, складами и шахтами. Его разрывало между задачами ставки и нуждами собственного производства. Одновременно требовалось и немедленно увеличить выпуск боеприпасов, чтобы закрыть потери от погрома, и срочно перевыполнить призывное задание. То есть снять со станков рабочих и отправить их в новые наспех собираемые полки. А у него и так все работало на пределе. Впрочем жестокости и умения навести страху ему было не занимать, а с ними и в казалось бы задыхающемся от перенапряжения механизме можно найти запас сил и скорости. Тут главное – не сентиментальничать, а суметь выжать из подчиненных все до самой последней капли.

Неделю назад случилось, а точнее началось беспощадное избиение, даже худшее, чем в начале войны после высадки Соло в Понурте и их броска до Сквозного Канала. Тогда войска были не готовы к такой дерзкой скорости и жестокости врага, но все же огрызались и упирались до последнего. Варваросса сумела удержаться на Сквозном Канале и даже сохранила на южном берегу крепость Конь-Егорьевск. Весь остаток лета и всю осень на Канале происходила кровавая битва, прозванная в народе человекодавкой, до середины октября Соло не оставляли яростных попыток пробить Варваросскую оборону. Их дьявольской изобретательности не было границ: они сводили с ума "Дорогими передачами", заливали позиции обороняющихся термитом, травили ядовитыми струями из мощных насосов, засылали в тыл злодейских убийц, поджигателей и подрывников, использовали заговорное колдовство и бесовские совращения, создавали из пленных оратаев свирепых ездовых кукол с ведьмами в бронекоробах на богатырских загривках, они бы и детей пускали бы впереди ударных порядков, если бы дети не были сверхценным товаром для их черных чар и живодерских жертвоприношений.

Но Варваросса терпела, закапывалась все глубже, строила титаническую линию обороны и копила боевой запас, перебрасывала с Великого Простора боевые полки и создавала десятки новых. Тем временем, Соло стали ощутимо сдавать, их удары выдохлись, а огонь ослаб. Тогда в ставке решили бить, и чем скорее, тем лучше. Сцилла на своем месте видел размах подготовки. На ударных направлениях собрали лучшие части. Исконные и вековые рода божичей и людичей боролись за честь первыми пойти на вражескую стену со своим знаменем. Линас даже завидовал военным гордецам, ведь они получат столько славы, сколько ему никогда не купить за все его деньги. Но вместо славы они добыли незавидную смерть и беспримерный разгром.

Никто ни черта не понимал, известно было только, что у Соло есть новые твари и от них все бегут: и рыкари, и оратаи, и гвардия, и егеря и полковые кашевары. Еще вроде как был над этими тварями некий таинственный загонщик, который по каким-то ядовитым проводам ими управлял. Так или иначе, итог был ужасающий, и Сцилла сам млел от беспомощного страха перед будущим. Соло своими чудовищами пробили оборону на всю глубину прямиком по ставросской дороге, а расходящимися, как крючки на блесне, ударами окружили лучшие ударные войска Варвароссы под Каменском и в неприступной крепости Конь-Егорьевск. И всё. Остальные дрогнули. По ним тоже ударили новые твари, но эти были словно неуправляемые, они появлялись на позициях, но не устремлялись в глубину, а как будто просто охотились сугубо ради своего удовольствия.

Каждый день, одна за одной шли вести об оставленных городах, разбитых и окруженных полках. Враг наступал, методично перемалывая рассеянное сопротивление, катил перед собой рев "дорогих передач" и, если встречал где-то более организованное сопротивление, то немедленно выпускал вперед своих чудовищ, а в колонках включал такой омерзительный визг, что он проникал даже сквозь самую громкую защитную музыку. Так что нигде войска не могли закрепиться, их воля была сломлена, бойцы потеряли храбрость, а начальство… Сцилла только за вчера слышал о двоих застрелившихся боеводах. Полки беспомощно и неуклонно, как по скользкой крыше, сползали в пропасть.

В такой обстановке Сцилла, конечно, пропустил бы приглашение общества. Но в этот раз, помимо обыкновенного на черном тиснёном картоне приглашения, пришли еще и два приказа на канцелярских бумажках, оба гласили, что нужно явиться обязательно. Первый приказ был от царя, второй от линейного по делам снабжения войск. К обоим приказам было приписано, что он должен иметь при себе святыню "Змеебритва" и маску родового зверя. Прибыть следовало с охраной, в вечернем наряде и натощак. Линас все исполнил, и теперь под его крахмальную манишку тянуло голодом. В чем такая спешность и важность собрания, он понятия не имел.

Тонкая дорога круто плутала вверх в толстых еловых ногах заповедной рощи. Прежде фары в клочья рвали ночной мрак, и темнота разлеталась с пути светящимся пухом, теперь же они заехали в такую дремучую чащу и их так тесно обступили косматые еловые стены, что на извилистой дорожке легко могли померещиться следы чудовищ, а свет фар лишь вежливо отстранял от машины сказочную черноту. Линас поежился, ни за что в жизни он не решился бы пойти пешком через лес с такой скверной славой.

Пять лет назад отсюда, точнее из шахты н.14 под Сорочьей горой в глубине леса, выходил некий зверь, он убивал людей в окрестностях клиники и даже в Гернике, но больше всего погибло в лесу под Бэздэзом. Говорили, один взгляд на этого зверя разрывал сердце. Потом он вроде как пропал, будто его и не было. О нем писали даже в столичных газетах, приезжали репортеры, брали интервью у очевидцев, снимали на кинокамеру чащи Сорочьей горы и Бэздэз, много было шуму, до самой войны по радио выходили передачи о земблянском звере. В народе же за чудовищем закрепилось прозвище – выворотень.

Машина остановилась на обширной площадке перед замком, вся она была заставлена лангобардами, понтификами высоких господ и эскортными броневиками. Машин было намного больше, чем на прежних встречах, кажется, собралась полная колода общества, а может, были даже и высокие гости из других обществ. По крайней мере на одной машине Сцилла увидел герб со стипикийскими знаками, орлом и рыбой. Больше в замок никто не заходил, каждый гость приезжал в свое назначенное время, некоторые могли еще и утром приехать – это зависело от роли родовой маски в обряде.

Дверь Сцилле открыл рослый привратник с дождем, текущим по зонту, и в ритуальной маске зайца. “Доброй ночи, хранитель сырой колоды, Обр ждет нас в могиле”, – приветствовал он гостя. Сцилла покосился на привратника и усмехнулся себе под нос: "Начинается бессмысленная, древнеобразная чертовщина". С футляром и саквояжем он юркнул под зонт и застучал каблуками лакированных туфель по скользкой брусчатке.

Привратник с трудом отворил кованую дверь и впустил Сциллу в приемный зал. Внутри высокого пространства с недокрашенными желтыми стенами, строительными лесами и старинными статуями святых героев в нишах тускло горел едкий желтый свет, слышался приглушенный голос хора, пахло дымом и заброшенной реставрацией. Сцилла встревожено обернулся к привратнику. "Ступайте", – сказал тот, сломал зонту стальные кости, стряхнул капли с обвисшей черной кожи и указал на лестницу, ведущую вниз. Сцилла уже начал спускаться, когда привратник окликнул его и указал пальцем на свою заячью макушку. "Ах да". Сцилла поставил саквояж на перила и открыл его, из бархатной темноты на него смотрела мохнатая маска снежного змея.