спирит-панк-опера «БэздэзЪ»

В завершение выступил дядька Баз-Тегиляев, он сухо зачитал оратаям и дюженным обращение панцаря, в котором вечный дед Иллуянка 4 грозил скорейшей и решительной победой. Никто из молодых не любил владыку и речью не проникся. Затем дядька объявил, что запасной будет тройка Мамонта-Ноя.

Возражение Ноя о том, что такое решение можно отнести на суд жребия, было отвергнуто.

Дядька ответил, что жребий играется, когда все тройки равны, а тройка Ноя только что из отпуска, получила самую новую замену и не прошла никакого слаживания.

– Зато! – сказал он, интригующе возвысив голос. – Сегодня нас посетят матушки и вдовушки зэмблянского дома. А потому он уже велел натопить богатырям закалочную баню.

Пара дюженых тихо перешепнулись и хохотнули, но осеклись под суровыми взглядами больших товарищей. Оратаи не терпят шуток про матушек.

Закалочную баню натопили так, что даже оратайские шкуры трещали от жара. Низкую дверь по обычаю заколотили снаружи. Места в парной на двенадцать великанских туш едва хватало, темно – свет только от прокалившегося до красна листа печного железа, сидели на двух полках по шесть, крепко прижавшись богатырскими плечами, и тяжело сопели, когда кран над каменкой открывался, оттуда выливалось с полведра кипятка с пшеничным маслом. Тогда парную заполнял обжигающий хлебный пар. Худшее место досталось Ною, верхняя полка, напротив печи и у стенки, так что левым плечом его прижимало к раскаленной древесине. Он и так был расстроен тем, что их списали в резерв, а горячая стенка, от которой было не отлепиться, вовсе приводила в ярость. А ведь все это потому, что Ягр – счастливчик – не с ними. Это все сумасшедший Лют, со своим колдовством… и медальон его нагрелся, жжет грудь как клеймо, хорошо еще, если его содержимому не повредит такая температура, а то лопнет, чего доброго, или взорвется..

Наконец-то снаружи заскрипел гвоздодер, сняли запорные доски, пустили размыленный в пару серый свет. Дядька заглянул в парную и поморщился от жара.

– Паровня-матушка дала знак. Выходи! Слава, слава белому пару и алому жару! Давайте побыстрей, весь дух выйдет, – поторапливал он, уже раздетый и с липовым веником на плече.

Оратаи по одному с трудом выбирались из узкого низкого проема, блестящие и красные, как гигантские младенцы из бревенчатого чрева.

– Двадцать минут на помывку, и ровно в десять на смотрины.

Ровно в десять все двенадцать великанов построились голыми в холодном просторном предбаннике, от них до потолка шел сизый пар. Скрипнула дверь, и внутрь стали заходить оратайские старицы, матушки и вдовушки. Из-за того что в роте были потери, пополненные из других оратайских домов, среди оратаиц оказалось много незнакомых лиц. Горький холодный воздух наполнился смесью духов и запахом холодной женской одежды. Старицы – рослые сутулые старухи в белых каракулевых долгополых пальто, разожгли свечи и благовонные веники и запели куплеты из "Песни Ионы, на прощание с первозверем Нэро-Ящером".

Оратаицы все заходили и начинали петь, напротив дюжины богатырей выстроилось плотной печальной и глазастой толпой около тридцати нарядных женщин в своих лучших шубах, птицезмеих шалях и высоких белолисьих шапках. Кто-то прятал горячие цепкие ручки в муфтах, кто-то крепко-крепко сжимал холодными пальцами свечу или дымящий букетик сухоцвета. Кто-то запричитал старушечьим голосом, кто-то заплакал молодым голоском. К нему присоединилось еще несколько звонких плачей. Это плачут молодые вдовы, что недавно потеряли мужей. Плачут Кира и Дафна Оленины, плачет красивая незнакомка в сером норковом плаще, разрыдалась толстая блондинка с большими красными губами, но остальные поют ровно, строго вытягивая ноты. После песни старицы начали читать заговоры, то ласково шепча, то шипя, как злые змеи, то вскрикивая очень громко, они стали ходить мимо оратаев и похлестывать их дымящими сухоцветами по плечам, груди, животам, рукам и ногам. Вдовушки подносили старицам свои горящие букетики, шептали заговоры, подходили к оратаям, перемахивали их знаком, плакали, обнимали, тянули за шеи, чтобы расцеловать бородатые щеки, целовали и отходили к следующему.

Заговоры стихли, в предбаннике резало глаза от ароматного дыма, оратаи остыли, и от них уже не шел пар, вдовушки вышли, остались только три старицы. Они дочитывали малитву на пеласгийском, торжественно окающем языке, кланялись на икону триады в углу и уходили. Оратаи тоже поклонились и пошли в помывочную смыть пепел сухоцветов и помаду. Странный древний обычай, но что поделать, у оратаев девочки – главные.

Ближе к одиннадцати оратаи и дюжие со своими стрелками собрались в оружейном шатре, (никакой это был не шатер, а отдельная большая комната в штабном подвале) и начали снаряжаться к бою. Ротный монах-счетовод зажег свечу у походного иконостаса и пел молитвы из тома "Сражения". Дядька ходил между богатырей и приглядывал, чтобы обряд снаряжения происходило по всем правилам. Раньше дюжинный с парой старших стрелков помогали своему оратаю одеться к бою, и они знали все тонкости, но на этой войне всех опытных сооратников выбило в первые недели и месяцы, а от новеньких толку нет – они просто стрелки из строевых частей, которые оратаев только на картинках видели. Теперь вместо дюжины отборных молодцов людичей, верных товарищей и помощников оратаев тройкам придавали взвод пехоты. Как будто из простого стрелка за месяц можно сделать настоящего сооратника, который в гуще самой свирепой атаки способен не теряться, не мешкать, надежно прикрывать тылы и фланги своего оратая и зачищать рубежи, которые тот занял.

Поверх тугого, как вторая шкура, нательника, под заговор царя Никтоса натягивался огнестойкий кожаный комбинезон с суставными блоками и элементами струнной стяжки, следующим слоем шел вязанный из амборитовой нити комбинезон – его надевали под заговоры Полины из "Укрощения Дикобраза". Поверх надевалась латная двойка из слоеных бронепластин и ограничителей, к которым изнутри крепились суставные блоки. Под заговор "Топотун на сахарных черепах, топотун" обувались железные сапоги. Далее надевался пояс с гранатами и оратайским палашом в ножнах с молотом, после чего оратаи укладывали боевые рукавицы в штурмовой шлем и становились на прощальную молитву. Ротный монах-счетовод пропевал имена оратаев с их родами и покровителями-зверовидами, поминал дюжинных и сооратников, зачитывал бисерной скороговоркой напутственные молитвы из сборника пресвятой Матрёны и заканчивал “Гимном оратайской праведной смерти".

Под некрепкие монашеские распевы под ногами вдруг загудела земля, иконы задрожали на алтаре, а со стороны Сквозного Канала послышался далекий глухой грохот. Привычная до незаметности канонада с передовой мгновенно утонула в нахлынувшем море гудения и дрожи – началась огневая подготовка тысячелетия, пора была выдвигаться. Богатыри взяли каждый свое оружие: четырехствольные дробовики, скоробойные пушки, повесили на бедра гранатницы и именные дисковые рвачи. Надели штурмовые шлемы с поднятыми забралами, прикрепили их на замки к стальным воротникам, натянули боевые рукавицы и во внутренний тайный кармашек в запястной части спрятали снятую с груди ампулу с ядом. Ною пришлось постараться, чтобы с неприятным чувством запихать туда еще и подарочек от Люта.

Земблянцы прошли под благословения монаха, лобзания дядьки, обнялись между собой, пожали руки дюжинным и сооратникам – вот кому, по правде сказать, сегодня предстоит самое опасное и, вероятно, смертельное приключение – маленькие людичи, у которых из защиты только что малый рост и некоторая многочисленность. Ной свысока сверху вниз смотрел на этих молодых стрелков в шинелях, с броневыми пластинами на груди, которые не защищали ни от пулеметной, ни от винтовочной пули, а только от осколков и только сердце и часть потрохов, в касках, которые они с братцами на спор руками рвут, на их лица с тонкой цыплячьей кожей, которая горит и рвется, как дрянная обшивка, а потом почти не заживает, на их узкие и слабые плечи, на тощие шеи, торчащие из воротников бледными прыщавыми кадыками, смотрел и думал, а смог бы он, имея такую жалкую немощь, пойти туда, где любая корявая железка из тысяч летящих мимо может мгновенно превратить его в окоченелый кусок некрасивого пейзажа или в визжащего от боли, обиды и ужаса калеку. Их родные дюженные и сооратники, конечно, были намного матерее, крепче, опытнее, чем эти новенькие, но и они совершенно не могли долго выживать в боях против Соло и скоро кончились. Такой густоты огня, свинца и стали не бывало на Великом Просторе, так что и могучие оратаи тратили свои вековечные жизни и родовые дома теряли целые поколения бесценных богатырей за несколько безуспешных атак в этой проклятой Человекодавке.

Так что упаси бог родиться простым людичем на этой опасной и злой земле. И слава премилой праматери Ионике за крепкую, как сталь, оратайскую шкуру, за тугое, как у драконов, мясо, за кости, сохранившие свою твердость от допотопных времен, и за кровь, такую густую от здоровья и горячую от силы, что любая рана или ожог запечатываются ей, как лечебным волшебным сургучом, слава ветхому Вию, и пусть пощадит хоть кого-нибудь из этих не годных к войне, а годных только к самому безмятежному миру слабых человечков.

Мамонт-Ной, Вар-Гуревич и Дин-Малевич запрыгнули в челнок и налегли на весла. Это похоже на сон, только будто спишь на рельсах, под несущимся над тобой составом, такой, и даже в сорок раз более ужасающий грохот сотрясал сейчас окружающее пространство. Били так, будто другой берег решили стереть из мира, пробомбить до небытия, до подземного мира духов и предков – Огневая Подготовка Тысячелетия. Ной на носу держал в руках и подтягивал путеводную леску, другой конец ее был прикреплен к грузилу, заброшенному на другой берег канала. Все вокруг было укрыто белым, как мамина пудра, и театральным, будто в опере, дымом. Соседний челнок слева с фигурами энергично гребущих великанов был похож на лунный театр, видимый сквозь толстую шаль. Как во сне, Вар и Дин гребли, вонзая весла в дрожащую воду. Иногда случались недолеты средних калибров, и тогда в белом тумане поднимались высокие водяные фигуры, челнок качало волной, а сверху на шлемы и широкие стальные плечи лилась вода и перемешанная со свинцом грязь, поднятая со дна. Значит, берег близко.

Стальной нос челнока уткнулся в жирный сырой бок вражеского берега. Оратаи бросили весла, взяли оружие, спрыгнули на сушу и побежали вверх по раскуроченному склону. Вдруг дымовая завеса кончилась, и оратаи оказались в черном снизу до верха мире. Земля была перепахана, будто под звездный дробогоров посев, только небо было затянуто черным дымом, как потолок в тесной горящей комнате. Все было видно словно днем в аду, само пожарное небо освещало оглушенное зыбкое пространство. Из дрожащей под несущимися шагами земли, как вывернутые корни и смятые стебли сорняка из свежей пашни, торчали обрывки колючей проволоки, арматура, руки со скрюченными пальцами, босые ноги, иногда под ногами попадались и похожие на земляные грибы белые лица покойников с выпученными от перепада давления глазами. Тело Ноя звенело от силы и ярости, он сжимал в кулаке обнаженный “Рвач”, но к его неутолимой досаде ни единого целого препятствия на его пути не попадалось и не виделось впереди. Скоро вершина холма, может, за его развороченной хребтиной он встретит хоть пригоршню пуль по броне, а лучше всего – тощую долговязую фигуру богомола на мушке.

Вдруг дрожь земли стала стихать и на счет пять прекратилась, Ной непроизвольно бросил бежать и укрылся за вывернутой из земли бетонной плитой. Вар и Хор последовали его примеру и нашли себе укрытия. Ной открыл на шлеме слуховую заслонку. Где-то далеко впереди стихли последние разрывы, наступила резкая и искрящая, как радиопомехи, тишина. Огневая подготовка тысячелетия закончилась. Ной подал товарищам знак и приготовился к броску, но на вершине показался богатырский силуэт на багровом фоне. За ним еще двое – судя по эмблемам со скрещенными мечами и хмурым глазом, это были оратаи из тройки Хора-Тигроволка. Один из них достал ракетницу и выстрелил синим огнем, она долго летела вверх, потом остановилась и вспыхнула бледным голубым светом в багряном зареве. Ной обернулся к каналу. С того берега уже подходили лодки с мастерами-переправщиками. Стало так тихо, что слышно, как весла трогали воду и с них капала вода.

Глава 9.4

Мамонт-Ной с товарищами поднялся на гребень холма, и им открылась картина, достойная конца мира. В паре перемахов вглубь обороны горел городок Логвин, горело поле с неубранным сахарным борщевиком, горела дальняя часть Свыкского Леса, из Прожайской рощи поднимался дым – это горела деревня Луковинка. Больше всего тяжелого красного света исходило из глубины картины, из района химзавода. Там горело что-то особенное, слышно было гудение и тонкий свист. Все укрепления, все линии траншей и бетонные точки, и огневые батареи были смешаны с грунтом. Ни одного живого или раненого Соло нигде видно не было, лишь иногда встречались покойники, выглядевшие несвежими. Через канал уже навели десятки переправ, по ним пошли оратайские звенья, минные проходчики, огневые батареи, бронеходы и разноцветные ручьи пехоты. Вся эта бесконечная сила расходилась реками по мертвой земле и текла на восток. Позади над вершиной Каменецкого холма показались мачты и флаги гуляй-города Зверовид Зир.

Через четверть часа, на холм поднялся полковник и рассеянно поблагодарил оратаев. Не за что. Они и Соло то ни одного живого не увидели. Не было боя. И приказа что дальше делать нет. Разведка ушла вперед и пока не докладывала о каком-либо сопротивлении, которое требовалось бы подавить. Подошла техника оратаи и сооратники загрузились и в колонне потянулись к деревне Ковалевке на восточной опушке Свыкского леса.

Возле руин деревни колонна остановилась. Получили приказ выгрузиться. Разведка, прошерстившая лес, доложила о возможном наличие там противника. Полковник приказал задержаться здесь и в случае чего прикрыть проходившие мимо войска от возможного удара. Но это врядли в воздухе даже духа Соло не чувствовалось. Вскоре мимо проскакал вестовой и сказал, что разведчики заметили в лесу что-то странное, возможно, что это группа богомолов. Ной взбодрился. А вдруг? Может быть, еще не пропал его шанс поквитаться с долговязыми демонами. Но прошло часа полтора, от конца артподготовки, совсем рассвело, свет пожарищ погас в зеленоватом небе. Пришедший с Детского Моря несильный, но настойчивый ветер понемногу разогнал черный дым, сквозь облака проступило синее небо. Ной, Вар и Лео заняли позицию на пригорке, с которого прекрасно обозревалась опушка леса и забитая войсками дорога на Егерин. Рядом стояла разрушенная каменная мельница, повсюду вокруг торчали из земли обгоревшие и растерзанные ударными волнами садовые деревья. Видимо, здесь была огневая батарея Соло, но от нее осталось лишь два подбитых орудия, стрелянные гильзы полкового калибра, щепки от снарядных ящиков и пара трупов.

Броневик спрятали за мельницу, дюжинные с сооратниками разошлись звеньями по деревне и заняли позиции в руинах перед лесом – честно говоря, излишняя предосторожность, очевидно, что Соло просто убрались отсюда подобру-поздорову. А судя по тому, что и с соседних участков не было слышно даже перестрелок – это было подготовленное отступление. Оратаи уселись на солнышке спинами к порушенной каменной ограде, вскрыли термосы и наслаждались прекрасным, горячим, но на вкус не очень-то заслуженным чаем. У Ноя был шиповник с медом. Вар счастливый, обошлось без геройства и кровавых преступлений, стянул с себя верхнюю броню и аккуратно чтобы не поранить пальцы отцеплял от наплечника намотавшийся кусок колючей проволоки. Покойное чувство мира и безопасности накрыло богатырей уютным солнечным покрывалом.

Вдруг мимо них в сторону переправ пронесся одинокий разведчик, почему то пеший. Оратаи проводили его взглядом. На дороге случилась какая-то заминка, колонна остановилась. За поворотом как будто что-то произошло, но никакой стрельбы слышно не было, напротив, наступила какая-то натянутая тишина. Тихо – как будто и не на улице. Из леса вышло несколько коней без седаков, за ними задыхающийся от бега старцин разведки, на опушке он обернулся, побежал было в сторону переправ, но передумал и рванул к мельнице. Мимо проскакало еще несколько коней с пустыми седлами, следом пробежали несколько пеших егерей. Ной поднялся им навстречу, чтобы спросить, что случилось, но в следующую секунду почувствовал, будто сердце задело чем-то холодным и липким, как дохлая лягушка. Из-под склона выбежали еще несколько пеших рыкарей, молча пронеслись мимо. Бойцы на дороге вылезали из грузовиков, из бронемашин, озирались и тоже начинали бежать, сначала растерянной трусцой, а потом бросив оружие и во весь опор. Встречные старцины пытались остановить бегущих, прозвучало несколько выстрелов в воздух, но это ничего не изменило, и вот уже все сотни бойцов полковой колонны оставили технику и молча пустилась наутек на север в сторону переправ.

Вар вскочил, озираясь, как загнанное животное, швырнул свой термос в стену мельницы и застонал.

– Я знал, я знал, что добра не будет.

Тор уже удирал и был довольно далеко, его так ни разу и не выстреливший в бою дробовик остался рядом со шлемом и боевыми рукавицами.

"Надо бежать, надо бежать, – шептал в голове Ноя перепуганный незнакомый голос. – Но отчего, постойте?" Вместо ответа Ной заметил на вершине Покровской гряды маленькую пронзительно-серую точку со светящимся ореолом ядовито-зеленого цвета.

Из Свыкского леса выскочили двое оратаев без оружия и шлемов – это были Хор-Тигроволк и Медведь-Пол, они бежали сосредоточенно и резво, как на время. За ними из леса тянулись и извивались, самым неприятным образом, черные нити в таком же ядовитом зеленом ореоле, как у сущности на гряде. Нити терялись в горелом буреломе черной лесной чащи, но вдруг и там показалось резкое, будто раздраженное в каждом своем движении, пятно ядовитого света. В этом явлении чувствовалось столько спрессованной злобы и жадной ярости, что великан Ной почувствовал себя виновным во всех грехах и гадостях мира, а от этого пятна исходило возмездие, как от жестокой матери, как от злого бога. Кислотные нити, извиваясь, как бешенные черви, издавали электрический треск, тянулись за убегающими оратаями и настигали их. Одна из нитей, казалось, запутавшаяся сама в себе, вдруг распрямилась, будто выстрелила со звуком порвавшейся струны в спину Хора-Тигроволка. Он извернулся на ходу, словно изобразил балетный прыжок, упал и завизжал совсем не по-оратайски. А Ной, мокрый от липкого пота под броней и задыхающийся от навалившейся слабости, повернулся на север и дальше видел только несущуюся под ногами землю. Иногда он поднимал голову и видел махах в сорока впереди широкую спину Вара. Он дрянной бегун, но сейчас, без верхней брони, он бежал как на гвардейский зачет, и догнать его нелегко. Вдруг Ноя как булавкой прокололо гадостное чувство – нечто злобное заметило его, выбрало, обратило внимание и пустило за ним отравленную вертлявую нить. Бежать быстрее он не мог, а впереди возникли разбитые остатки вражеских позиций – траншея, железные ежи, рваные мотки колючей проволоки, чуть поодаль, вниз по склону стоял броневик, несколько пехотных грузовиков и старцинский внедорожник, от которого опрометью бежали бойцы.

Вар впереди уже выбился из сил и побежал тяжело, нелепо размахивая руками, как умирающая баба, а впереди траншея. Насилу, чуть не провалившись, Вар перепрыгнул ее. Ной прыгнул резвее и обогнал друга. Теперь впереди растянутый поперек моток колючей проволоки с острыми, как края вскрытой консервной банки, зубцами.

Ной почувствовал, как что-то ядовито-зеленое будто травинкой коснулось его загривка, он заорал не своим голосом и на ходу, нелепо отряхиваясь, как от огня, непонятным образом перемахнул через колючку, приземлился, не удержал равновесия, руками вперед, полетел в вездеход, из кабины которого кто-то громко и сипло стонал, и врезался со всего маха в броневой бок машины. Сзади раздался трубный вой Вара.

От удара Ной пришел в себя и резко обернулся. Вар… неуклюжий Вар, не смог перепрыгнуть мотка колючей проволоки и запутался в ней, как жирная бледная рыба в сетях. А ядовитое пятно приближалось, и кислотные нити, исходящие из него, электрически шипели, извивались и подбирались ближе.

Вар с ревом попытался подняться, но лезвия проволоки рвали на нем поддоспешник и кожу, он пытался выпутаться, капризно растягивая стальные ленты, но резал ладони обливался кровью, и кричал от боли.

Ной заметил, что и на его сапогах зацепилась проволока – увяз коготок. Ему уже не успеть выпутаться. Ядовитое пятно еще ближе, вдруг одна из нитей собралась в клубок, похожий на злобную горбатую змею, и выстрелила ярко вспыхнувшим жалом в Вара, это был будто удар хлыста. Вара выгнуло, и он завыл так, будто предыдущая боль была просто неудобством. Поразившая его нить побледнела, набухла, стала похожей на сытую полупрозрачную кишку.

Ной почувствовал, что сейчас просто умрет от страха. Последняя его здравая мысль – во что бы то ни стало не попасться врагу. Много о чем можно было бы подумать в последнюю секунду жизни, но сейчас не об этом – он разрорвал застежку на краге руковицы, сунул руку в потайной карман и достал цепочку с ампулой яда, но на ладони оказался еще и подарочек Люта. Футляр с неизвестно чем на всякий случай. Случай явно предоставился, но и жить как будто уже не хочется, и неохота выбирать неизвестность вместо надежной смерти. Но все же, сам не понимая своего выбора, Ной открыл футляр достал невзрачный леденец, сунул его в рот и раздавил зубами.

В первую секунду ему показалось, что каждый его нерв от корней зубов до пяток, до кончиков ресниц взяли цепкими щипцами и резко потянули. Его дернуло так, что оратайские кости чуть не треснули. Слезы с сильным химическим запахом брызнули так сильно, что показалось, будто это глаза лопнули. Но в следующую секунду боль отступила, словно перелистнули последнюю страницу жестокой книги. Конец истории был печальный, но все кончено, и Ной, слепой и мокрый, как котенок, испытал такое облегчение и безопасность, будто мама-кошка взяла его за шкирку, прыгнула с ним в сухое темное место и он оказался на теплом, урчащем животе с живительной влагой во рту. Вслед за ушедшей болью глотку его наполнило совершенно райской кисловатой сладостью. Вкус прошел по всему телу, как внутренний свет, и с Ноя как будто самым приятным и освежающим образом содрали старую, грязную и потную моржовую шкуру и выпустили на свободу. Здесь стояло ясное морозное утро, голубое небо, прозрачно до того, что звезды видно. Тихо, нигде ни выстрела, ни шума мотора. Только вдали иногда слышались хлопки, это, наверное, подрывались те, кто убегал к каналу через минные поля. В паре десятков шагов монотонно и бесчувственно, как раненое животное, стонал Вар. К нему шел долговязый человек в сером комбинезоне с желтой полосой на груди и окруженный зеленоватой светящейся дымкой. От него тянулись полупрозрачные вертлявые стрекотикулы, как у ядовитого глубоководного гада. Все щупальца его расползались на юг, вслед за добычей, а одно, похожее на хвост, тянулось на север, туда, где Ной впервые заметил черное явление в ядовитом ареоле.

Вдруг одна стрекотикула резко метнулась в нескольких махах от Ноя и ударила одиноко бегущего по склону бойца. Несчастный даже не пикнул, а словно окоченел в секунду и упал на тонкий снег высохшей потемневшей оболочкой. Щупальце же разбухло, потяжелело, наполнилось дрожащими комками, потом по нему пробежала будто бы судорога удовольствия. Судорога перешла на человека с желтой полосой, он издал сытый рык, а дрожь перекинулась на хвост, ползущий из чащи Свыкского леса.

Серый человек с желтой полосой стоял совсем недалеко, и Ной мог прекрасно его разглядеть. Даже сквозь чарующую сладость, пропитавшую все внутри и вокруг него, чувствовалось, что долговязый – очень плохой человек. По лицу его было видно, что он делал в жизни много зла, но не насытился и хочет еще. В его чертах глубоко до самых лицевых костей пропечаталось сладострастие и жестокость. По фигуре и росту он был похож на богомола, но у того лицо было еще не таким злым и немного несчастным, а у этой небожьей твари оно выражало окончательную и самодовольную мерзость.

Вдруг серый человек встрепенулся, как будто вспомнил, что потерял что-то, он посмотрел в сторону Ноя и пошел к нему. Кажется, он искал именно его, но не находил, не видел, не чуял, только помнил, что где-то здесь. Долговязый остановился в паре шагов и стал озадаченно озираться. В ногах у Ноя, по сапогам, по колючей проволоке суетливо шарили вертлявые щупальца, но тоже ничего не находили. Ной испытывал омерзение, как от вида змей, но не более того, ему было сладко и даже интересно, он чувствовал в себя в безопасности и старался подметить побольше деталей, чтобы, когда он выберется отсюда, рассказать обо всем Лютовику – наверняка это будет очень полезно.