спирит-панк-опера «БэздэзЪ»

Глава 9.1

30 ноября 911 года. Зэмбла.

– Вы мои орлики, соколики. Ладненькие, добренькие апочоли кини лесли кавачки апольнириналики. А где же мой ястребочек младшенький?

– Он дома остался, бабуль

– Ну и хорошо, он еще маленький, а вы-то у меня вон какие.

Бабушка трясущимися руками склонила к себе сначала Вар-Гуревича, потом Мамонта-Ноя и подолгу целовала то одного, то другого в бородатые щеки, шептала им на уши старинные наговоры, чертила старым шершавым пальцем знаки на лбу и снова целовала, обняв за шею цепкими ручками.

– А где же мой ястребочек?

Бабуле было под двести лет, юбилей ее должен быть года через три, кажется. Пахла она курениями, сухим веником лекарственного травяного сбора и старым отрывным календарем с гороскопами, рецептами и полезными советами на нескольких оставшихся листиках. Двести лет и для матрены немало, старее ее на всей земле только степикийская матрёна Аварпа да последний из Иониных зверовидов Чуд Буслаевич.

При своем внушительном росте и ширине бабуля казалась почти невесомой, когда Ной похлопывал и поглаживал её по плечу, казалось, что под ее зеленым выцветшим халатом мягкий ворох сухого тряпья. С детства она казалась ему куклой сказочного театра, и правда: все в матренином доме было похожим на декорации сказки, и все местные обитательницы вдовушки, кормилицы и монашенки, двигались как куклы на палочках, они охали, причитали, хихали или нарочито кряхтели, и казалось будто их озвучивают артисты детского театра.

Комната у бабули большая, на половину этажа под сводчатой крышей. Все из старого дерева, только замочки, петли, дверные и оконные ручки из серебра и латуни, а самовар медный. Ковры, пестрые стеганые одеяла и подушки, фотографии и портретики государей и внучат, в северном углу иконостас под конек крыши, лампадки горят голубым перневилом(*) и рыжим ладанцем(*).

Наконец бабуля выпустила соколика и орлика из объятий. Ной зевнул в кулак, за окном сквозь черные еловые дебри бледнели первые рассветные сумерки. А Вар спросил ласково

– Как твоя нога бабуля, помогла мазь?

“О-о-о, вот спасибо, братец”, – Ной уже думал прощаться, пятясь задом к двери. Откуда у Вара эти нежности к старикам, битый час может с ними старушечьи разговоры разговаривать. Но тут спасибо бабуле, она только рукой махнула:

– Этим ногам разве что поможет? Слава матушкам, встаю еще. Поскорей бы уже в глухую кроватку и землей укрыться. Не хочу больше огорчаться, успеть бы норле морта агвазали. Давайте, вас благословлю и пойду лягу, скоро газеты принесут.

Она благословила орлика и соколика.

– А где же мой ястребочек?

– Он дома остался, бабуль.

– Ну хорошо, хорошо, он мал еще, пусть дома сидит, не надо ему хорти наврози, ненедо. Целуйте бабушку и ступайте ступайте, сил нет, лягу.

Вар и Ной отвели бабулю к огромной кровати у печи, заваленную гадальными картами, календарями и конфетными фантиками. Уложили ее, она укрылась пледом, отвернулась к горячей печной стене и тут же уснула.

Братья, тихонько скрипя половицами, вышли из матрениных покоев на широкую дубовую лестницу, где уже пахло утренней утиной кашей и слышно было, как молятся в кельях вдовушки. Одни тарахтят как заведенные, другие причитают, кто-то стонет не то от тоски, не то от восторга. Ноя всегда немного пугал матренин дом – столько женского, слезливого и старушечьего так тесно собрано в одном месте – брр! Поскорее хотелось наружу.

А вот Вар всегда, когда заезжал сюда, становился как плюшевый медведь, сутулился, опускал лапы едва не до колен, ходил небольшими косолапыми шагами, умилялся всякой старушенции, останавливался, беседовал по полминутки. Перед иконами, что висели над келейными дверьми, и перед всяким иконостасиком, какие попадались на поворотах темных коридоровов, он так же останавливался, вздыхал, мелко метил знаком робко вогнутую богатырскую грудь и низко кланялся. Иногда можно было услышать, как он шепчет: “Тайное место, тихое место, покрой меня пречистая невесто”. Чудак.

Вышли на высокое крыльцо, Ной с радостью вдохнул еловый утренний воздух и посмотрел на часы. 6:40.

– Все, братец, давай к дедам, неизвестно еще, сколько у них проторчим.

Спустились по сырым ступеням с тающей ледяной коркой, прошли по настилу, чавкающему в черной грязи с ледяными блестками, вышли за ворота с мамонтовым черепом на высоком венце, сели в машину, хлопнув тяжелыми дверьми, тронулись и скрылись в темной чаще Комосварского леса.

Через двадцать минут они выехали из чащи на туманную просторную полянку, с трех сторон окруженную стеной елей, а с четвертой открытую на север, где за полем над Черевичным покатом высился замок Бэздэз. На дальнем краю поляны, спиной к лесу, к оратаям передом стоял на невысоком пригорке, на высоких еловых ногах крепкий терем, сложенный из черных от времени толстых лиственничных бревен.

Мужской дом рода Оленичей казался нежилым, как избушка на детской площадке, но это только с виду, за теремом виднелось несколько машин, “Блюмишель” старика Кия и громадный двухэтажный “Манамут” его семейства.

Вар и Ной поднялись на крыльцо широкой скрипучей лестницей со ступенями из сосновых полубревен, толкнули тяжелую дверь, обитую медью с чеканными узорами, вошли в дом. Внутри оказалось шумно и суетно, дочери и снохи деда что-то готовили на кухне, гремели посудой, болтали наперебой. Семеро пухлых детей, старшему из которых десяти не было, носились по залу охотников, врезались в громадные оратайские стулья, буравили ковры и пронзительно пищали. Детей Вар тоже обожал и тут же выловил пару своих двоюродных племянников и усадил на плечи. Остальные тут же с визгом бросились к дядькам. Досталось дикой детской любви и Ною, хотя детенышей он побаивался еще больше, чем старух. Если последние, казалось, вот-вот сами развалятся при всей своей неуклюжей осторожности, то первые как будто только и желали что б разбежаться посильней, расшибиться вдребезги.

Только минут через десять появился дед Кий и спас оратаев от детской расправы. Правда, Вар-Гуревич к тому времени сам увлекся и, усевшись на полу, помогал племянникам собрать модель паровоза.

– Конструктор на четыре тысячи деталей. Мишке всего семь исполнилось. Там семафоры и стрелки на рельсах и пульт управления, – рассказывал Вар с неуклюжим безразличием, когда они поднимались к Деду.

Зашли в покои урочьего деда Кия. Просторная гостиная, потолок на шести деревянных столбах, на стенах старопросторское оружие и трофеи: боевые колуны, ружья с ремнями и прикладами, украшенными речным бисером и пестрыми перьями. Боевые маски просторцев, султаны из крыльев и звериных морд, один полный обрядный доспех просторской княжны с султаном из лебединых крыльев и фигурным панцирем с вызывающе торчащими медными грудями. По правде, старик не любил всей этой экзотики, это его предшественник Виг натащил сюда этой варварского дряни. Кий убрал бы это все в нижнее хранилище, или увез бы на ярмарку в Ставроссе, но Вигова вдова была еще в силе, раз в неделю приходила в дедов покой и протирала от пыли дикарское барахло. А у Кия у самого есть чем обставить помещение, своего часа ждут аккуратненькие манекены в форме классических образцов, стенды с наградными иерархиями, родовыми древами, заветами почетных пращуров. И все это ждет, пока дивы приберут к себе на досаду живучую Вигову вдовушку.

Дед Кий поприветствовал вошедших оратаев ленивой большой как лопата ладонью, засунул кипятильник в старый пузатый самовар и, пока в медном брюхе закипала вода, принялся рассеянно ковыряться в календаре. Дед любил обряд напутствия. Перед отбытием оратаев на заставу или в поход урочий дед должен был провести с ними беседу. Темы: любовь к отчизне, любовь к панцарю, ненависть к врагам, питание правильное и своевременное, исполнение годичных обрядов молодым оратаем, почитание матери, польза древней оратайской снеди и тому подобное.

Сам Кий еще годился в строй, трехпудовый дробовик его руки еще легко вскидывали, и на мишенях он выбивал семерку даже на ходу. Где-то в команде ковчега, гуляй-города или хотя бы ставки он мог быть полезен, но стариков решено было оставить на крайний случай. В июне их уже стали было собирать, и деды достали из сундуков свои походные панцири, но вскоре армия зацепилась на Сквозном Канале, и обошлось без стариков. А теперь уже победа близка, и старые кости, привыкшие к теплу и уюту, можно не тревожить. Чему Кий, конечно, рад: оратай – не рыкарь, если есть малейшая возможность не лезть в свинцовую вьюгу, он и не полезет.

Кий разложил на столе несколько толстых тетрадей в ярких пластиковых обложках и с разноцветными закладками, нацепил на нос очки и вооружился красивой серебряной указкой. В этот раз дед решил начать с темы оратайского боевого питания и важности посильного переедания за сутки до вероятного сражения.

Вар знал о боевом питании, побольше многих стариков и слушал в пол уха, его очаровывали уют и покой этого места. Конечно, будь он урочьим дедом, он по-другому бы все тут устроил. Вон там, в углу, у него стояла бы игрушечная железная дорога, а в книжных шкафах он собрал бы все номера журнала "Выживание и долголетие" и поднял бы из запаса семистворчатую икону Укрощения. Кий совсем холоден в делах надежды, молится наспех и кланяется иконам, будто превеликое одолжение делает. “Матушка Иона, Божечка Вий, клянусь, я не стану таким. Только дайте мне дожить и занять такие палаты с видом на пасеку, и клянусь, я буду хорошим урочным дедом” – Вар задумался, в своих мечтах он как всегда пропустил молодость, его ближайшая мечта – стать дедом. Занять кресло под кабаньей головой, пропустить все бедствия молодости, сражения, раны, тошнотворный риск смерти, который омерзителен ему, как вид дерьма накануне обеда. Миновав все томления проклятой юности, он сию секунду хочет сидеть стариком у солнечного окна и раскрашивать мундиры солдатикам. Тем временем Кий продолжал.

– Во-вторых, как учит нас благочестивый Кри, любая поспешность, в особенности необдуманная, ведет к ошибкам и порой… порой роковым. Помните, что спеша сохранить минуту, можно потерять жизнь… потерять жизнь.

Киа медленно отклонился, погладил себя по гладким щекам, отпил чаю, поправил усы, потянулся к сушкам, но коротким волевым движением отодвинул их. Перелистнул страницу одной из тетрадей, смерил кузенов взглядом.

– Во.. в-третьих…

Кий посмотрел на Ноя, тот моргнул и подался вперед, как мог изобразив внимание “что же там во в-третьих? Жизнь прожить – не поле перейти? Или семь раз отмерь, один отрежь?

– Во.. в-третьих… Подвергая в глупой поспешности риску свою жизнь, ты забываешь о близких, о семье. О семье оратайской, в которой каждый член – как орган единого тела. Орган, потеря которого приносит боль всемуу телуу.

Ной подумал, что ему сейчас вывернет челюсть, таким сильным был позыв зевнуть. После отвергнутого зевка в шее что-то хрустнуло и заело. Ной аккуратно пощупал слева от горла, он последнее время часто ловил себя на том, что, задумавшись, трогает свое горло и вспоминает Богомола, душившего его, как котенка. Клятый Яврос, ну где еще на всем свете посреди бела дня можно было чуть не погибнуть от костлявых пальцев долговязого урода с младенцем в заплечной котомке?

Месяц назад Ною и Вару еще раз посчастливилось столкнуться с богомолом. Для юного Гила-Лютомила, замещавшего в их тройке Ягра, эта встреча стала и первой, и последней, а кузены Оленичи насилу отбились и весь следующий месяц провели в госпитале и на домашнем восстановлении.

В этот раз они встретились со столь опасным противником во всеоружии, хотя и теперь враг оказался хитрей и проворней, а его термитное ружье оборвало жизнь Гила Лютомила мучительной смертью. Но это уже был настоящий близкий бой, и при некотором везении они бы праздновали победу. Теперь Ной только и мечтал о новой встрече с богомолом. Он видел, как сквозь дым бросается на долговязый силуэт, разрывая на броне колючую проволоку, как финишные ленты, обрушивает на него всю зубастую ярость своего “Рвача” и сокрушает нечестивого врага, как осиное гнездо. Мечты… мечты… Хотя, раз уж их так срочно вызывают в полк, то, возможно скоро быть наступлению.

А Кий все про семью… а нет, уже о долге перед родителями. Божечки, в семидесяти перемахах на север из динамиков визжат дети, на рейде Понурты стоят чертовы саркофаги с заключенными внутри богатырями, которых пользуют как батарейки. Тех ортаев, что попали в плен в эту войну, истязают до потери воли, выдают новую вражескую броню, тяжелые термитные ружья, и сажают им на загривок ведьму. И оратаи слушаются новых подруг во всем и идут против своих. Наверное, потому что они пропускали мимо ушей наставления своих племенных дедов, о пользе пользы и вреде вреда. В придачу ко всему в небе стали замечать, не то огромных птиц, не то как будто бы даже ангелов. Ной видел своими глазами крестообразный крылатый силуэт высоко наверху. Мир сошел с ума и катится в Звероворот, но дед Кий слишком стар и слишком понял жизнь, чтобы менять что-то в своей тетрадке. Вот он опять говорит, что Оратай – сильнейший разумный вид, оттого на нем много ответственности и тд. А ведь Ной лично рассказывал старику, как они с Варом и Ягром насилу, чудом одолели чертова богомола, и он был сильнее их троих. Но Кий слушал этот рассказ, как ветер в листве, как пересказ глупого современного фильма, так же, как Ной слушает его ветхие заветы.

Закончил Кий политической повесткой о том, что их наимудрейший панцарь Иллуянка трезво смотрит на вещи и, остепенив горячих генералов, относит наступление на февраль, а то и вовсе на апрель, чтобы еще больше измотать врага за зиму и взять его потом ослабшим. Но Вар и еще накануне получили весточку от племенного дядьки, все время находившегося при ставке ставрийского войска, что началось невиданное прежде и очень скрытное движение войск, и похоже, что наступление на ближайшие дни. Так же и Вар уверенно заявил, что наступление будет – у него был страшный сон об этом. Ной снам не верил, да и за Варом ранее мистических способностей не замечалось.

Начальство и газеты писали о подготовке наступления только ближе к лету, и многие в войсках жалели о нерешительности руководства. Все хоть и скудные данные из-за линии фронта и с захваченных территорий говорили о том, что враг ослаб и тоже понес огромные потери в осенних боях на Сквозном канале, а пополнение из-за моря, с другой стороны мира, весьма затруднительно. Тем более остатки легкого флота Варвароссы и новые небольшие суда довольно успешно атакуют караваны Соло и топят множество транспортов, в то время как вражеских саркофагов не хватает для защиты путей снабжения.

Последний месяц Соло практически отказались от морских набегов на побережья. На местах собирались дружины самообороны, местные жители оставляли трудные для защиты города побережья и уходили вглубь материка. В устьях рек, по которым Соло посылали свои отряды на катерах, устраивали засады, а с середины осени, когда на охрану побережий стали направлять вновь собранные полки, набеги практически прекратились. Военная промышленность набрала большую силу, производство оружия и боеприпасов. Также ставка осуществила масштабный маневр силами: с Великого Простора подошли три гуляй-города, также были переброшены боевые гвардейские части, на Просторе их заменили хотя и намного менее опытными, зато более многочисленными и неплохо оснащенными полками нового формирования.

В это время силы противника заметно убавились и общую численность Соло в Полонне оценивали не более чем в двести тысяч бойцов. Их пополнение было затруднено морскими атаками на караваны и едва позволяло поддерживать численность и снабжение на достаточном уровне. Уже не было риска, что враг прорвется к Ставроссе и овладеет Узкой Глоткой, и многие говорили “зачем жертвовать сотнями тысяч жизней, прорывая мощные укрепления за Сквозным Каналом, когда можно дождаться прибытия главного аргумента этой войны, плавучей батареи драконобоиц. Когда это случится, морское превосходство Соло закончится и они, или уберутся восвояси, или их саркофаги получат второй Гроболом”.

Но другая партия настаивала на немедленном наступлении, потому что, кто знает, что в рукаве у Соло? Соло – это черный ящик, ничего, ровным счетом ничего, не известно о тех возможностях и силах, которыми они могут располагать. Что там у них за драконьими водами, все свои силы они исчерпали, или это была только разведка боем? А вдруг сейчас через драконьи воды идет армада втрое большая первой, а вдруг они успеют создать более дальнобойные термитные пушки и сделают бесполезными драконобойные батареи? Оттого представители второй партии настаивали на немедленном наступлении, пока соотношение сил в пользу Варвароссы.

Мамонт-Ной сам держался второго мнения. Уж лучше бы наступление, чем трехнедельная смена на проклятом окопном концерте. А хуже всего сидеть в засаде на переднем крае, караулить вылазку богомолов и робко мечтать о возмездии. Ной опять трогал себя за горло, глядя в бородатый рот Кия.

Сейчас толька одна надежда грела сердце Ноя – скоро дед Кий занавесит свой рот усами, как занавесом, посмотрит долго на своих подопечных, закроет журнал и встанет из-за стола, после чего какое-то время будет обнимать оратаев и до хруста за ушами целовать их в уста и щеки. Потом он уйдет к столу, вернется к своим делам, братья молча уйдут.. а следующая их точка визита.. Ной протяжно моргнул с предвкушением, – поганый Яврос, где среди неприятных и странных людей и пугающих плохо пахнущих предметов томится прекраснейшее существо на всем белом свете – Прекрасная Полея.

Глава 9.2

Лея прикоснулась лбом к ледяному окну и так замерла. Высоко серых облаках кружили незнакомые большие птицы. За окном все засыпало снегом, точнее, мелкими, живыми шариками. Как будто с неба на землю изгнали негодный народец. Суетливые толпы снежных крупинок сбивались в углах, быстрыми ордами бегали по садовым дорожкам, маленькие группки и одинокие человечки прятались где придется от колючего серого ветра, забивались в щели между камней, хоронились в лесах пожухлой давно не стриженной травы, дрожали, забившись в жестяной угол на подоконнике.

На стеклах за ночь распустились бледные морозные цветы и сейчас когда сквозь тучи выглянуло солнце на фоне открывшегося куска синего неба эти ледяные узоры загорелись тонкими розоватыми и перламутрово-бирюзовыми красками. Лее захотелось позвать брата – они любили вдвоем разглядывать такие секретики красоты, спрятанные на видных местах. Это могло быть отражение в полном воды следе ботинка, когда в черной земле сада зияет голубая эмалевая дыра без дна, или причудливый блик от графина, похожий на уснувшего на стене солнечного кота, или бронзовая муха, прилипшая губами и лапами к рубиновому облизку барбарисовой конфеты на сморщенном фантике, или большое воздушное явление, когда при особенном тугом и теплом ветре, дующем с Детского моря, стоящие на краю Грибного леса огромные ель и тополь шевелились будто подводные танцоры в широких медленных платьях А вот Ягру показывать такие секретики было бесполезно, он любил жизнь полностью, ел ее целиком, не выковыривая и не смакуя изюм отдельно.

Лея и Лютовик имели сердечную необходимость делиться этими мимолетными диковинками друг с другом. По крайней мере если она не поделилась секретиком с братом, то будто и сама не так уж и видела. Вот и сейчас нечесаная серая туча наползла торопливо, загородила голубое солнечное окошко плотной трамвайной спиной, и непоказанные брату цветы погасли. Жаль.

А вот и Лютовик. Вышел погулять по двору с сигаретой в зубах и руками под мышками. Осторожно, тапочки скользкие. Лют заскользил, послышалась бранная присказка, но устоял. Теперь ходит аккуратно. Молодец. Настроение у него сегодня замечательное – с утра вдвое громче обычного. Отошел к яблоне, смотрит в окна гостиной, думает, что Полея там – гении тоже ошибаются. Он не знал, что сестра поднялась к себе забрать шаль и минутку побыть одной. Сегодня в доме людно, повар привел трех помощниц-поварих из гостиницы Герники, скоро будут Мамонт-Ной и Вар-Гуревич, они снова отправляются на передовую и заедут попрощаться. Люта захватила идея устроить им незабываемые гастрономические проводы. Впрочем, это не только от душевной широты, еще Лют имеет некоторые практические виды на кузенов Оленичей. Ну и, конечно же, это хороший повод снять стружку, напиться как следует и желательно при этом не слишком расстроить сестру. Вот он и выглядывает Полею в окнах, прячется в голых ветвях, достает свою красную фляжку, глотает из нее, водя острым кадычком, вытирает рукавом под жидкими усиками и прячет фляжку. До чего же это все-таки смешно, Лютовик взял себе полную власть в семье, в Бэздэзе, в клинике (отец – и тот не был таким уж самодержцем), а от младшей сестры прячется. Если Полея укорит его за то, что он сегодня рановато начал пить, он сначала соврет, скажет, что не пил, и только потом начнет защищаться напористей, мол, “мой выходной, когда хочу, тогда и начинаю, кто празднику рад… как говорится…” Потом он еще пару дней будет пить, пока не ослабнет и Полея не сможет его остановить. Сколько раз она говорила ему что это портит его память, что он губит их дело и дело отца. Но Лют невозмутимо отвечал, что хорошая память необходима посредственностям, а гений выдумывает мир заново каждую секунду, и что хорошей фантазии пара рюмок доброго горючего только способствует. В братце с детства сидел червь-самоед, подталкивавший его к курению, выпивке и беспорядку. Но какого же страшного гада принес в себе их прилежный друг Ваня Казимиров, когда вернулся с фронта. Ни Лют, ни Яна даже не представляли, что стало с ним внутри. Еще и Лисовская не приласкала его и даже наоборот, стала сторониться. Казимирова это добивало. Лют и Яна думали, живой – и слава богу, руки-ноги на месте, чего еще желать по возвращении из такой мясорубки. Только Полея видела, что Казимиров, с виду прямой и крепкий, в своем новом военном кителе и с наградой на груди, пропадал заживо.

Лея сама была обессилена последними тяжелыми опытами на Машине Цветка, но все же провела тайком от Лютовика лечебный сон с Казимировым. Его некогда опрятные и уютные внутренние покои стали похожи на нехорошую квартиру, в которой произошли плохие вещи. За первую неделю по возвращении Казимирова, Полея провела с ним три сна. Воспоминания о них она запрятала подальше, в самый дальний темный угол сознания, где без того уже образовался черный могильник, от которого по утрам голова болела так, что отдавало в коренные зубы. Но зато последний сеанс приблизил Казимирова к состоянию хрупкого покоя. К нему вернулись силы, и сейчас любимая работа на Машине Цветка понемногу залечивала оставшиеся раны.

Если бы Лют только узнал, в каком адском состоянии находилось нутро Казимирова и чего стоило его любимой сестре, и без того выжатой Машиной Цветка, помогать еще и Казимирову, он бы точно не допустил этих спасительных погружений, но тогда и вся работа остановилась бы.

Стекло нагрелось от Леиного лба и запотело вблизи ее губ. Из кухни поднялся запах праздничной еды. Ногтем Полея вывела на окне маленькую рожицу с широкой улыбкой. А вот и знакомый тяжелый гул мотора. Стекло задрожало – едут богатыри. Лютовик тоже услышал, радостно и широко зашагал к воротам, чуть не поскользнулся и засеменил. В воротах показались сперва Вар и Ной в походном снаряжении, они шли, как плыли: колючий ветер, молодые бороды, прыгучий суетливый снежок, тяжелые боевые сапоги и разбитые шипами следы в ледяной корке. В доме великанам придется разуться.

Ной чувствовал себя неловко без своих железных сапог – новый серого-голубой костюм из лосиной кожи, ремень с гербовой золоченой пряжкой, погоны с золотыми ромбами и.. белые пушистые носки. Что делать, прекрасная Полея сказала, что они своими сапожищами добьют несчастный паркет в гостиной. А когда Ной разулся и она увидела его пушистые белоснежные носочки, то рассмеялась. О божечки, пресвятые матушки, что за смех, красивый и добрый, как у голубиного ангела, Ной даже обрадовался, что так ее рассмешил. Вар тоже не подвел, его носки были синие с ярко-красными новогодними игрушками. Ноя поцарапала мысль, что не смешно было бы оказаться на столе хирурга в таких праздничных носочках.

Полея взяла под руки оратаев, повела их в гостиную, туда откуда пахло едой, на сердце у Ноя опять потеплело, но тут на пути у них вырос Ягр. И снова Ной испытал неловкость из-за своего неполноценного босого вида – без сапог он потерял несколько ногтей в росте, но еще хуже было то что и самая высокая подошва не помогла бы ему выглядеть одного роста с младшим братцем. Перед ним стоял гигант на полголовы, ей богу, на полголовы выше Ноя, с невероятным размахом плечей и шеей, похожей на угловую башню крепости. Вар тоже был ошарашен. Сколько они не виделись с Ягром? Пару месяцев? За это время невозможно так баснословно прибавить в росте и широте. Доводилось ли им видеть таких громадных юных оратаев? Нет! Странный, странный Яврос, что здесь происходит?